Важно проводить четкое различие между европейскими поселениями – факториями, с одной стороны, и колониями – с другой. Фактории, расположенные преимущественно вдоль африканского побережья (от Сенегала до Анголы, в особенности на побережье Гвинейского залива), представляли собой торговые пункты, где велась, в частности, работорговля. Первые фактории были основаны португальцами в ходе исследования африканского побережья и существовали на основе уступки, сделанной африканскими государствами, извлекавшими выгоду из морской торговли.
Фактории могли также находиться в полной собственности европейских держав, как, например, остров Горе, принадлежавший Сенегальской компании с 1681 года. За исключением Испании, которая не практиковала работорговлю, крупные колониальные державы, но и также менее могущественные страны имели свои форты на африканском побережье. Европейские поселения могли располагаться в непосредственной близости друг от друга, как в Виде (территория современного Бенина), где в XVIII веке сосуществовали французы, голландцы, англичане и португальцы.
Форты чаще всего принадлежали крупным торговым компаниям, которые пользовались на их территории исключительными правами. Европейцев там было немного, от нескольких десятков до нескольких сотен человек, в то время как в самих поселениях и рядом с ними могли проживать тысячи африканцев. Африка не знала колонизации в прямом смысле этого слова вплоть до конца XVIII века, за некоторыми исключениями. Существовали португальские колонии на ограниченных территориях, таких как Мадейра, Канарские острова и Сан-Томе, а также более масштабное поселение в Анголе, основанное в 1575 году. На юге голландцы обосновались в Капской колонии в 1652 году, но настоящая колонизация началась там только после 1691 года.
В XVI и XVII веках термин «колония» во французском, английском и испанском языках обозначал территорию, на которой проживали выходцы из другого места, по образцу античных колоний. Начиная со второго путешествия Колумба в 1493 году испанцы положили старт процессу постоянного заселения Антильских островов, который затем распространился на континент. В других европейских странах, таких как Франция, это произошло позже: только после третьей экспедиции Жака Картье в 1541 году, с отправкой в Канаду крестьян, ремесленников и скота, оформился настоящий проект заселения Америки. В официальных французских документах термин «колония» впервые появляется только в 1628 году для обозначения обязательства Компании ста компаньонов поселить французов в Канаде. В то время слово «колония» служило для того, чтобы подчеркнуть миграционный аспект приобретения новых территорий. Испания с Реконкистой, Англия с Уэльсом и Ирландией, а также Франция на своих границах имели опыт присоединения новых земель. По сути, установление господства в американских регионах являлось устоявшейся практикой расширения территории королевств, приобретения новых подданных и управления на расстоянии.
Однако колониальность предполагает нечто большее, чем просто заселение отдаленных территорий. Она несет в себе идею неравных отношений с метрополией. Другими словами, задаваться вопросом о том, что такое колония, означает исследовать ее с точки зрения властных отношений, правовых режимов, способов управления, которые существовали в Испании, Англии, Португалии или Франции. Речь идет о том, чтобы поставить вопрос об их преемственности или уникальности по обе стороны океана. Были ли заморские территории такими же территориями, как и европейские, но отделенные от них только морем, или же они подчинялись особому режиму, позволяющему называть их колониями?
В 1950-х годах испанская историография подвергла критическому анализу термин «колония», подчеркнув, что юридическое равенство между испанцами Европы и Америки дискредитирует идею господства, подразумеваемую словом «колония». Более того, в XVI веке современники говорили не о колонизации, а о población («заселение») и использовали термины reinos («королевства»), dominios («владения») или provincias («провинции») для обозначения американских территорий, которые не были объектом какого-либо особого подчинения. Во Франции эти территории вошли в состав королевского домена и были подчинены Парижскому обычному праву. Они получили административные и судебные институты, существовавшие в королевстве, такие как суверенные советы, созданные в Квебеке, Гваделупе, Мартинике и Сан-Доминго. Людовик XIV стремился к тому, чтобы жители колоний испытывали «такое же спокойствие и такое же счастье, [как и те], которыми пользуются наши другие подданные». Кроме того, король создал аналогичные советы в недавно завоеванных провинциях, таких как Эльзас и Руссильон.
За океаном также встречаются губернаторы и интенданты, подобные тем, что действовали во Франции. Это было расширение обычных институциональных практик, которое закладывало основу для социально-политической преемственности по ту сторону океана. Так, в 1673 году Кольбер напоминал Фронтенаку, губернатору Канады, о необходимости «всегда руководствоваться в управлении этой страной теми же принципами, которые практикуются здесь». Можно говорить о существовании законодательных актов, относящихся к американским территориям, однако следует напомнить, что Франция того времени представляла собой конгломерат особых правовых систем. Несмотря на предпринятые Кольбером попытки унификации законодательства, сохранялось разнообразие в области налогообложения, частного права и институтов. Во многих отношениях можно сделать аналогичные замечания по поводу Англии, где использовались термины «провинция» или «плантация», а то и «доминион». Так, например, была названа Вирджиния, где с 1619 года колонисты имели свою ассамблею и совет, которые должны были помогать губернатору. Конечно, расстояние не позволяло им быть представленными в лондонском парламенте, но они тем не менее сохраняли свои основные свободы как «англичане за морем», включая право на представительство, независимо от места жительства.
До середины XVII века американские поселения европейских держав напоминали скорее отдаленные провинции, чем территории, подчиненные метрополии. Колонии входили в состав образований, называемых империями, которые тем не менее следует отличать от империй XIX и XX веков. Первые атлантические империи не были структурами, в рамках которых централизованная власть, опирающаяся на значительный принудительный аппарат, служила бы плавильным котлом для формирования глобального национального самосознания, преодолевающего расстояния. Колонии скорее вписывались в рамки составных монархий.
Для обозначения монархий, имевших владения по обе стороны Атлантического океана, корректнее использовать термин «составные монархии». Это более точно отражает географическую специфику таких государственных образований, простиравшихся через Атлантический океан и объединявших европейские и американские территории под властью одного монарха. Таким образом, составные монархии – сложные политические образования, состоящие из различных королевств и территорий, объединенных под властью одного суверена. Яркими примерами служат Карл V, который был одновременно Карлом I Испанским и Карлом IV Неаполитанским, или Яков VI Шотландский, также известный как Яков I Английский. В каждом из своих владений король олицетворял правосудие и верховную власть, которую он тем не менее осуществлял с учетом местных особенностей.
Испанская империя представляла собой скорее конгломерат разрозненных и географически удаленных друг от друга территорий, объединенных фигурой общего правителя. Жители Кубы, Мексики или Чили не считали себя частью единого и интегрированного образования, выходящего за пределы их жизненного опыта. Заморские владения воспринимались лишь как отдельные элементы обширного конгломерата, который позднее историки для удобства стали именовать Испанской империей. Как отмечал историк Энтони Пагден, «никогда не существовало ни по названию, ни по сути Испанской империи». Современники предпочитали использовать термины «Испанская монархия» или «Католическая монархия», при этом понятие «империя» указывало скорее на масштабы королевской власти, нежели на четко очерченную территориальную единицу.
Американские земли вошли в состав Кастильской короны в конце XV века. Процесс освоения и административного оформления привел к тому, что эти территории стали достаточно развитыми, чтобы получить статус королевств и сеньорий (Reinos y señorios). Это отразилось в титуле Карла V, короля Испании и Индий. Опубликованный в 1681 году труд Хуана де Солорсано-и-Перейры «Свод законов королевств Индий» (Recopilación de leyes de los reinos de las Indias) включал в себя 6385 законов, изданных испанскими монархами для управления своими американскими владениями и Филиппинами. Четыре тома этого монументального труда свидетельствовали о наличии особой законодательной и судебной системы, характерной для «Индий» и отличавшейся от правовых норм, действовавших на других территориях испанской монархии. Сам Солорсано-и-Перейра сформулировал это следующим образом: «Король, который владеет всеми, был королем только для каждого из них». Однако существовали и общие для всех земель Кастильской короны юридические нормы, позволявшие судить и подвергать наказанию преступника на территории, отличной от той, где было совершено преступление.
К концу XVII столетия креольские элиты Мексики и Перу, стремясь обосновать свою самобытность, выдвинули концепцию преемственности власти испанской короны от древних империй ацтеков и инков, чьими наследниками они себя считали. Это давало им правовые основания оспаривать представление о простом присоединении их территорий к Кастилии. Обращение к индейским корням и прежнему политическому устройству позволяло им претендовать на независимое существование и обосновывать свои права на осуществление местного управления и определенную автономию. Такая позиция вызывала противоречия с вице-королями, прибывавшими с Пиренейского полуострова. Последние, особенно в период 1620–1650-х годов, проводили политику объединения различных частей испанской монархии под руководством графа-герцога Оливареса, фаворита короля Филиппа IV. Оливарес даже планировал предоставить представителям американских вице-королевств места в кортесах Кастилии для обеспечения их поддержки своей налоговой политики, однако этот план не был реализован. При этом Сальвадор и Сан-Луис-ду-Мараньян направили своих представителей в кортесы Португалии в 1653 году. Пример иберийских монархий показывает, что взаимоотношения между метрополией и колониями строились не на принципах простого подчинения, а на поиске взаимоприемлемого решения и сотрудничестве. Именно такая связь, несмотря на многообразие местного опыта, составляла основу колониальной системы. Как писал историк Джон Эллиот: «Составные монархии основывались на своего рода соглашении между короной и правящими элитами различных провинций, что придавало даже самому деспотичному союзу определенную стабильность и устойчивость».
Преданность короне являлась основным объединяющим фактором для людей, рассредоточенных на обширных территориях. Достичь такой лояльности было значительно проще, чем создать единое политическое сообщество на основе общности языка, культуры или религии. Положение подданного испанского короля со всеми сопутствующими правами и обязанностями распространялось как на колонистов европейского происхождения, так и на коренное население, что, с точки зрения испанцев, делало порабощение последних незаконным.
Несмотря на то что модель составной монархии менее применима к Франции, существовало явное стремление к ассимиляции и «офранцуживанию» коренного населения Канады. Принятие католичества приравнивало их к остальным подданным короля. Интеграция происходила в русле патерналистской политики и призывов к «мягкому» обращению с коренными жителями, что неоднократно подчеркивал в указаниях своим чиновникам Людовик XIV. При этом некоторые индейские племена района Великих озер (именуемого Верхними землями, Pays d’en-Haut) пользовались лишь «защитой» короля. Подобные взаимоотношения, характерные и для Британской Северной Америки, косвенно очерчивали границы империи и пределы королевской власти через призму подданства.
Начиная с 1570 года на испанских территориях действовала система «двух республик»: República de españoles и República de indios. Эти республики представляли собой отдельные социально-политические образования со своей организацией, в том числе правовой, что соответствовало идее разделения двух основных групп населения, хотя на практике смешение было неизбежным. Такая система позволяла индейцам сохранять некоторые свои обычаи и институты самоуправления во главе с касиками. Последние возглавляли индейские общины и обладали особыми правами, не вписываясь, строго говоря, в колониальную административную вертикаль. Касики могли заключать соглашения с испанцами и выступали посредниками в отношениях с колониальной администрацией. Их возможности, более или менее широкие в зависимости от региона, позволяли им отстаивать права своих общин, демонстрируя тем самым прагматичный и договорной характер испанской колонизации, ее способность адаптироваться к уже существующим структурам.
В начале 2010-х годов концепция составной монархии была дополнена теорией полицентричной монархии. Этот подход акцентирует внимание на взаимодействии между различными частями монархии, помимо двусторонних отношений центра и периферии. Такая модель позволяет выйти за рамки изучения только взаимоотношений между монархом и элитами или противостояния централизаторских тенденций и защитников местных привилегий, исследуя иные формы связей и взаимодействий. К ним относятся финансовые потоки из итальянских владений Испании и имперских территорий Германии в Америку, профессиональные и родственные связи администраторов в пределах Испанской монархии, а также соперничество между ее различными частями. Сочетание этих подходов позволяет выявить общие тенденции развития и лучше понять сложную природу испанской монархии по обе стороны Атлантического океана.
Английская модель колонизации отличалась от других европейских подходов. Ее основной целью было не столько завоевание территорий и эксплуатация природных ресурсов, сколько создание торговых постов и поселений. Это определило более уважительное отношение англичан к суверенитету коренных народов по сравнению с другими европейскими державами. Они стремились видеть в индейцах прежде всего надежных союзников, а не подданных короны. О серьезности политических намерений колонистов свидетельствует Мэйфлауэрское соглашение, подписанное 41 пассажиром корабля накануне высадки в Америке в ноябре 1620 года. Документ провозглашал создание «гражданского политического организма» с правом самостоятельного законотворчества ради общего блага колонии. Когда в 1624 году Вирджиния перешла под прямое управление короны, владения Карла I представляли собой сложное объединение разнородных территорий: королевств (Англия, Ирландия, Шотландия), княжества (Уэльс) и колонии Вирджиния, не вписывавшейся в традиционную иерархию.
Лондонское правительство не уделяло пристального внимания методам колонизации. Под влиянием республиканских идей американские поселенцы стали воспринимать себя членами конфедерации на землях, не являющихся частью Англии, сохраняя при этом верность короне после реставрации Стюартов в 1660 году. Их стремление к автономии усилилось к концу XVII века под влиянием идей Джона Локка, а затем – с восшествием на престол Георга I в 1714 году. Личная уния Великобритании с Ганновером дала новый виток взаимоотношений метрополии и английских колонистов. Недоверие к британской политике уравновешивалось осознанием принадлежности к единому атлантическому сообществу, объединенному экономическими интересами, религиозными ценностями и приверженностью свободе. Колониальные ассамблеи служили представительными органами, через которые осуществлялся диалог с правительством в Лондоне. Американский историк Джек Грин метко охарактеризовал Британскую империю как «империю переговоров» (negotiated empire). Колонии, основанные по королевским хартиям, признавали монарха своим защитником. При этом, за исключением торгового регулирования, лондонский парламент имел ограниченное влияние на колониальные дела, особенно в налоговой сфере. Тем не менее колониальные ассамблеи обычно принимали английское законодательство in corpore, наряду с собственными законами.
Во второй половине XVII века значимость американских владений для европейских держав существенно возросла. Этому способствовало развитие плантационного хозяйства, расширение морской торговли и распространение идей меркантилизма. В то же время обострение политического и экономического соперничества между ведущими европейскими державами постепенно меняло характер их взаимоотношений с заокеанскими территориями. Стремление к более жесткому контролю привело к изменению статуса этих земель: из удаленных провинций они превратились в колонии, призванные служить прежде всего интересам метрополий.
Первые меры по установлению реального контроля над заморскими территориями королевские администрации предприняли в сфере торговли. В Португалии еще в XV веке была учреждена Каза-да-Гине-э-Мина (Casa da Guiné e Mina) – специальный орган, отвечавший за торговлю с Африкой и позднее с Бразилией. Основанное в Лагуше в 1445 году и перенесенное в Лиссабон в 1463 году, это учреждение позволяло централизованно контролировать поступление рабов и африканских товаров в столицу, а также осуществлять надзор за экспортом. Подобный орган появился и в Испании – Casa de Contratación, учрежденный в Севилье в 1503 году. Он осуществлял строгий контроль над торговлей с испанскими владениями в Америке, регулируя потоки товаров и серебра.
Англия избрала иной путь. В 1651 году был издан Навигационный акт, дополненный в 1660 и 1663 годах. Этот документ закреплял монопольное право метрополии на торговлю колониальными товарами. Таким образом, американская торговля была поставлена в зависимость от интересов лондонских купцов. Позднее, в период с 1684 по 1727 год, схожие меры были приняты во Франции, где был установлен режим «колониальной исключительности».
Несмотря на различие механизмов, цель была общей – установить контроль над американской торговлей путем ее централизации и сохранения исключительного права на получение прибыли только за подданными короля. Речь шла не только о гарантии снабжения портов метрополии, но и об обеспечении реэкспорта колониальных товаров. Как писал в 1758 году Жорж-Мари Бютель-Дюмон по поводу первого английского Навигационного акта, «как министерство, так и парламент, считая, что вся Британская империя представляет собой единое древо с различными ветвями, сочли своим долгом вернуть к стволу соки, которые слишком обильно стекались к некоторым ветвям».
Это наблюдение, применимое и к другим державам, отражает процесс постепенного экономического подчинения колоний через монополизацию их торговли метрополиями. Экономическая специфика американских колоний, особенно развитие плантационного хозяйства, привела к легализации там рабства с середины XVII века. При этом в метрополиях – Франции и Англии – рабство оставалось под запретом, хотя на Пиренейском полуострове еще сохранялись его отдельные формы в XVI веке. Сочетание торговой зависимости и особенностей развития американских колоний породило представление о неравноправности отношений между различными частями единой империи.
Особенно явно имперский характер отношений проявился к середине XVIII века. В 1765 году герцог де Шуазель, государственный секретарь по морским делам, назвал колонии «всего лишь торговыми факториями». Развивая эту мысль, Жан Дюбук, главный комиссар колониального бюро, подчеркивал, что колонии были созданы «исключительно для пользы метрополии», на ее средства и под ее защитой. Следовательно, они должны были служить прежде всего для «обеспечения потребления и сбыта продукции метрополии». По мнению Дюбука, предоставление колониям торговой свободы привело бы к разорению метрополии «из-за процветания ее же подданных», словно благополучие одних непременно исключало благосостояние других.
В этих условиях требовалось установить более жесткую систему подчинения и укрепить имперскую власть в полном смысле этого слова. Это казалось особенно важным в контексте обострения международного соперничества, вызванного тем, что Дэвид Юм называл «торговой ревностью», поскольку колонии рассматривались как ключевой элемент государственного могущества. Именно в этом свете следует понимать удовлетворение депутата Чарльза Фокса, когда он в 1771 году заявил в Палате общин: «Посмотрите на величие нашей метрополии, масштабы нашей империи, размах нашей торговли и богатство нашего народа».
Меркантилистское учение рассматривало колониальную торговлю как важнейший инструмент сохранения и приумножения богатства метрополии. Подобные идеи получили особое распространение в Испании середины XVIII века, когда стало очевидным, что доходность испанских колоний существенно уступает французским и британским владениям. Осознание этого факта подтолкнуло испанскую корону к пересмотру своих отношений с американскими территориями для повышения их экономической эффективности.
Одним из первых сторонников реформ стал Хосе дель Кампильо-и-Коссио, автор труда «Новая система экономического управления Америкой» (Nuevo sistema de gobierno económico para la America, 1743). Он настаивал на необходимости политической и экономической реорганизации управления Испанской Америкой по французской модели кольбертизма. За ним последовали многие другие авторы, обладавшие опытом управления колониями, в частности в Совете Индий. Они выступали за проведение экономических реформ, направленных на установление более жестких отношений между метрополией и колониями, фактически утверждавших имперский характер связей между Испанией и ее владениями в Америке.
Его идеи нашли поддержку среди опытных колониальных администраторов, особенно в Совете по делам Индий, выступавших за усиление экономического контроля метрополии над колониями и укрепление имперского характера взаимоотношений. Показательно, что сам термин «империя» вошел в испанский политический лексикон лишь к концу XVIII века.
В отличие от Испании, в Англии этот термин использовался с начала XVIII века и получил довольно широкое распространение начиная с 1730-х годов. Об этом свидетельствует, например, название карты Америки, составленной Генри Попплом в 1733 году: «Карта Британской империи в Америке с французскими и испанскими поселениями» (A map of the British empire in America with the French and Spanish settlements). С середины века Лондон пытался установить имперское упраление над американскими владениями, используя метафору семейных отношений между Англией-матерью и колониями-детьми для обоснования новых налогов и усиления подчинения. Так, премьер-министр Джордж Гренвилл заявил в 1765 году, что «все колонии подчиняются власти (dominion) метрополии», а канцлер казначейства Чарльз Таунсенд двумя годами позже счел необходимым добиться «подчинения» колоний.
Использование этой лексики свидетельствовало о быстром изменении представлений о том, чем должна быть Британская империя. Прежняя модель, основанная на относительном равноправии подданных единого суверена и торговом процветании, уступала место централизованной военно-административной и фискальной системе с центром принятия решений в лондонском парламенте и правительстве. Эти перемены вызывали определенный скептицизм. К примеру, Эдмунд Берк в 1777 году задавался вопросом, как можно осуществлять сильную власть в «обширной, разобщенной и бесконечно разнообразной империи», сохраняя при этом «свободу и безопасность провинций», если только, добавлял он, они еще остаются провинциями. С этого момента они могли стать только колониями, жестко интегрированными в империю.
XVIII век ознаменовался нарастающей асимметрией в отношениях между колониями и метрополиями. Несмотря на определенную гибкость королевских чиновников в управлении разнородными территориями, идея безусловного подчинения американских владений метрополиям укреплялась. Семилетняя война (1756–1763) стала поворотным моментом в этом процессе. Американское происхождение франко-британского противостояния придало ему изначально атлантическое измерение, прежде чем оно стало по-настоящему глобальным. С этого момента можно было наблюдать, как великие державы развивают имперское мышление, в котором все территории, подчиняющиеся одному и тому же суверену, должны были сотрудничать против общего противника.
Наряду с крупными державами – Испанией, Португалией, Англией и Францией, для которых имперская политика и обширные колониальные владения были ключевым фактором развития, существовали и менее крупные европейские государства, также стремившиеся закрепиться в Атлантическом регионе. Их присутствие, будь то постоянные колонии или временные торговые фактории в Африке и Америке, часто упускается из виду в обобщающих исторических исследованиях. Однако деятельность голландских, шведских и датских предприятий, несмотря на свои ограничения, убедительно демонстрирует масштаб трансатлантических связей, соединявших три континента.
Нидерланды рано проявили интерес к Атлантике, чему способствовало их вхождение в состав испанской монархии в первой половине XVI века. В этот период голландцы уже присутствовали на португальских островах у берегов Африки, в Бразилии и на Антильских островах. С 1570-х годов конфликт с Испанией, в который после Иберийской унии 1580 года оказалась вовлечена и Португалия, усилил их стремление к атлантической экспансии. Более низкие транспортные издержки и развитая промышленность, позволявшая обеспечивать колонии товарами, давали Соединенным провинциям существенное преимущество. Они ежегодно отправляли сотни судов, которые вели активную контрабандную торговлю с иберийскими владениями в Южной Америке, Карибском бассейне и Африке, а также поддерживали связи с французскими и английскими колониями. К началу XVII века голландцы обосновались в устьях рек Гвианы и даже пытались закрепиться в дельте Амазонки.
Активное участие жителей Зеландии в этих предприятиях объясняет происхождение названия Новая Зеландия (речь идет о регионе Гвианы, названном Новой Зеландией). Торговля, контрабанда и нападения на иберийские поселения составляли основу голландской деятельности в Тропической Америке и определяли выбор Антильских островов для освоения. В центре региона опорными пунктами нелегальной торговли служили разделенный с Францией остров Святого Мартина и остров Синт-Эстатиус, а южнее, у побережья Венесуэлы, – Бонэйр, Аруба и Кюрасао, занятые в начале 1630-х годов.
Помимо этих небольших анклавов, голландцы стремились основать полноценные колонии в Суринаме, Бразилии и Северной Америке. Важным шагом стало создание в 1621 году Голландской Вест-Индской компании (WIC), объединившей разрозненные торговые предприятия. Компания также рассматривалась как инструмент борьбы с Испанией и Португалией в Атлантике. Голландцы считали Бразилию уязвимым местом противника и полагали, что захват ее северо-восточной части позволит установить контроль над всей колонией. После неудачи 1624 года они захватили Ресифи в 1630 году, превратив его в столицу Новой Голландии.
Проникновение голландцев в этот регион Бразилии, переживавший расцвет сахарного производства, побудило их к активному участию в африканской работорговле. Они направили свои силы против португальских факторий на Золотом Берегу, захватив в 1637 году Эльмину, и овладели другими центрами португальской работорговли в Конго и Анголе. В целом голландцы контролировали около 20 фортов на африканском побережье. Хотя их присутствие в Бразилии продлилось менее четверти века, завершившись возвращением колонии португальцами в 1654 году, голландская работорговля продолжалась до XVIII века.
В Северной Америке деятельность WIC была менее успешной. Хотя голландские мореплаватели начали исследовать побережье реки Гудзон с 1609 года, по-настоящему они обосновались в регионе лишь в 1625 году с основанием Нового Амстердама, ставшего центром Новых Нидерландов. Основу экономики колонии составляла торговля пушниной. Благодаря развитому мореплаванию метрополии и многонациональному составу населения Новый Амстердам установил прочные торговые связи как с другими американскими поселениями, так и с крупнейшими портами Европы. К моменту перехода города под власть англичан в 1664 году его население представляло собой пеструю смесь народов и конфессий: 40 % составляли голландцы, 19 % – немцы, 15 % – англичане; среди жителей были как католики и протестанты, так и иудеи.
Скандинавские страны также внесли свой вклад в европейскую колонизацию Атлантического региона, хотя их роль часто остается в тени. Швеция осуществляла заморские предприятия при поддержке иностранного капитала – как валлонского (примером служит Луи де Геер, учредивший в 1649 году Шведскую Африканскую компанию), так и преимущественно голландского. Показательно, что основателем Новой Швеции стал бывший губернатор Новых Нидерландов Петер Минуит. В 1637 году он заложил шведскую колонию в долине реки Делавэр, центром которой стал форт Кристина. Постепенно Новая Швеция расширила свои владения на территории современных штатов Делавэр и южной части Пенсильвании. Экономическая жизнь колонии строилась на торговле мехами и табаком, которую контролировали голландцы, в итоге захватившие эти земли в 1655 году.
Шведское присутствие в Африке оказалось еще более кратковременным. На Золотом Берегу шведы основали четыре торговых форта, главным из которых был Карлсборг, построенный в 1650 году. Однако уже через десятилетие эти укрепления подверглись нападениям со стороны датчан и голландцев. К новым попыткам освоения Атлантического региона, в частности тропических территорий, Швеция вернулась только в XVIII веке – например, в 1731 году была предпринята попытка колонизации устья реки Ориноко. В 1784 году Франция уступила Швеции небольшой остров Сен-Бартелеми, который во время революционных потрясений и Наполеоновских войн превратился в важный центр контрабандной торговли.
Колониальная деятельность Дании носила более последовательный характер. После двух десятилетий торговых экспедиций к африканским берегам датчане в 1649 году основали свой первый форт Фредериксборг на территории современной Ганы, а к началу 1660-х годов завладели еще несколькими укреплениями. Основой их деятельности была работорговля, но эти форты также послужили базой для развития плантационного хозяйства на африканском побережье в конце XVIII века. В Америке датское присутствие началось относительно поздно: первая колония была основана в 1672 году на острове Сент-Томас в архипелаге Виргинских островов, а в 1718 году датчане расширили свои владения, заняв соседний остров Сент-Джон. Эти территории, испытывавшие недостаток пресной воды, находились под управлением Датской Вест-Индской компании и со временем превратились в центры контрабандной торговли.
Сложности в освоении островов вынудили компанию передать концессию на Сент-Томас в аренду Бранденбургско-Африканской компании в 1685 году. Немецкое торговое поселение стало дополнением к двум торговым фортам, основанным на Золотом Берегу, первый из которых, Гросс-Фридрихсбург, был построен в 1679 году. Хотя представители Бранденбурга не занимались развитием колониальных территорий, они активно участвовали в работорговле в последние два десятилетия XVII века. В 1733 году Дания приобрела остров Сент-Круа, также входящий в архипелаг Виргинских островов. Переход колоний под непосредственное управление короны в 1754 году способствовал развитию сахарного производства и налаживанию его экспорта в Копенгаген.
Несмотря на то что масштаб заморских предприятий Соединенных провинций превосходил деятельность скандинавских стран, в их колониальной политике наблюдались схожие черты. Например, общее число голландских поселенцев в Новых Нидерландах и Голландской Бразилии не превышало 10 000 человек, в Новой Швеции обосновались лишь несколько сотен шведов и финнов, а к 1688 году датчане составляли только 10 % плантаторов на острове Сент-Томас, что было в четыре раза меньше доли голландцев. Голландцы действительно играли значительную роль в иностранных колониях и стояли у истоков колониальных предприятий североевропейских держав, выступая главными кредиторами и управляющими атлантических торговых компаний Швеции, Дании и Бранденбурга. Однако даже WIC потерпела банкротство в 1674 году. Голландские инвесторы стремились прежде всего к получению торговой прибыли, но расходы на содержание поселений в Северной Америке и Бразилии существенно снижали их доходы.
Для второстепенных держав колонизация, основанная на массовом переселении и военных захватах, оказалась неэффективной стратегией. Даже морское могущество голландцев не позволило им создать полноценную колониальную империю. Им пришлось разработать альтернативную модель – открытую, многонациональную и ориентированную на торговлю, – чтобы найти свое место среди крупных атлантических держав.