Монтескье в своем трактате «О духе законов» (1748) отмечал: «Установлено, что лишь метрополии дозволено вести торговлю с колониями; и это правило вполне оправданно, поскольку сам смысл основания колонии – в расширении торговли». Действительно, именно надежда на приобретение новых источников дохода побуждала европейские монархии поддерживать заморские предприятия. Развитие торговых связей позволяло взимать налоги с обмена товарами между метрополией и колониями, а также открывало новые рынки сбыта для продукции мануфактур метрополий.
Колониальную динамику следует рассматривать и сквозь призму международного соперничества великих держав. В логике меркантилизма заморские владения воспринимались прежде всего как инструмент обогащения метрополии за счет других государств в ту эпоху, когда положительное сальдо торгового баланса служило основным критерием могущества страны на мировой арене. Перед колониями стояли двойственные задачи: с одной стороны, обеспечивать внутренний рынок товарами, тем самым снижая зависимость от импорта, а с другой – способствовать увеличению экспорта продукции метрополии. Кроме того, развитие колониальной торговли порождало оживленное морское сообщение, благодаря чему метрополия располагала большим числом искусных мореходов, которые в случае необходимости могли пополнить экипажи военных судов. Так, в Англии поступательное расширение торгового флота последовательно рассматривалось как непременное условие формирования мощной боевой морской силы.
Интеграция колониальной торговли и ее производных эффектов в общую стратегию государственной мощи подразумевала подчинение «своих» американских колониальных рынков метрополии и ее исключительные права на них. В то же время в Африке от политики монополии отказались уже в начале 1730-х годов. Частное снаряжение судов для работорговли тогда было разрешено Великобританией, Соединенными провинциями и Францией.
До XVII столетия принцип монополии на колониальную торговлю базировался преимущественно на предоставлении концессий отдельным лицам – капитанам-донатариям в Бразилии или собственникам колоний в Английской Америке, а также на привилегиях крупных компаний, таких как голландская и французская Вест-Индские компании. Хотя подобная практика сохранялась и позже – например, в Луизиане в начале XVIII века, – система привилегированных торговых компаний постепенно утрачивала свое значение в Атлантическом мире, в то время как для торговли с Азией она сохранялась значительно дольше. Монополия на колониальную торговлю все более переходила в ведение государства и распространялась на его подданных.
Испанцы в этом смысле превзошли своих европейских соперников: еще с 1503 года они обеспечили Севилье исключительное право на мореплавание и торговлю с Америкой. До 1573 года некоторым другим портам (таким как Ла-Корунья, Бильбао или Малага) также дозволялось торговать с американскими колониями, но лишь при условии, что их корабли сначала пройдут контроль в Севилье. В Америке же обратный путь судов пролегал через определенные порты и осуществлялся конвоями: из Веракруса, Номбре-де-Диос (позднее, с 1593 года, из Портобело) и Гаваны, служившей пунктом сбора перед большим атлантическим переходом. Формально создание мануфактур в колониях запрещалось – это делалось для того, чтобы сохранить за метрополией рынок сбыта испанских текстильных изделий, металлургической продукции, вин и других алкогольных напитков. Однако жесткость этой системы привела к тому, что в XVIII веке, вопреки общеевропейской практике, в Испании стали создаваться торговые компании. К примеру, в 1728 году правительство в Мадриде одобрило учреждение Гипускоанской компании Каракаса с центром в Сан-Себастьяне. Ей было даровано эксклюзивное право на торговлю с Венесуэлой – так надеялись побороть процветавшую там контрабанду какао. Позднее появились и другие компании: Гаванская (1740) и Барселонская (1755), обе активно действовавшие в Вест-Индии.
Возвращение их судов неизменно должно было осуществляться через Кадис, где взимались все соответствующие таможенные сборы. В дальнейшем учреждение в 1764 году службы почтового сообщения с Америкой, доверенной Ла-Корунье, стало еще одним отступлением от кадисской монополии. В Португалии обязательным пунктом всей морской торговли являлся Лиссабон. Торговля с Бразилией оставалась привилегией португальцев, однако иностранцы также могли в ней участвовать при условии получения специальной лицензии. На деле же в этой торговле были задействованы итальянские, позднее – немецкие капиталы, а также обращенные еврейские купцы, осевшие в Антверпене и Амстердаме. Подобно Испании, португальское правительство стремилось реформировать свою атлантическую торговлю, учредив в 1755 году Компанию Гран-Пара и Мараньян, которая получила монопольное право на работорговлю на севере Бразилии.
До середины XVII века английские порты в Америке были открыты для иностранных судов и экспорт был свободным, за исключением виргинского табака. Но начиная с 1651 года навигационные акты и последующие правила коренным образом изменили условия английской трансатлантической торговли. Первоочередной целью Лондона была борьба с сильным голландским присутствием в торговле Англии с Европой и ее колониями.
Оливер Кромвель стремился установить контроль над этой торговлей, введя систему имперской коммерции, основные принципы которой сохраняли силу вплоть до XIX столетия. Навигационный акт 1651 года, известный как «Акт для поощрения судоходства и усиления морского могущества нации» (An Act for increase of Shipping and Encouragement of the Navigation of this Nation), предписывал, чтобы вся колониальная торговля осуществлялась под английским флагом, на судах, оснащенных и отплывающих исключительно из английских портов или портов ее колоний, при этом экипажи этих судов должны были состоять преимущественно из подданных английской короны. Трансатлантическая торговля предоставлялась исключительно англичанам, независимо от их места проживания. Принятый в 1660 году акт уточнял, что ряд колониальных товаров – так называемых перечисленных (к числу которых относились белый и коричневый сахар, хлопок, табак, индиго, имбирь, кампешевое дерево) – не подлежит непосредственному экспорту за пределы империи; они в обязательном порядке должны были поступать сначала в Англию (а после 1707 года и в Шотландию) с последующим реэкспортом. Одновременно с этим был принят целый ряд мер, направленных на введение чрезвычайно высоких пошлин на ввозимые из-за рубежа товары, что дополнительно способствовало защите английской торговли.
Эта общая структура в дальнейшем была дополнена. Импорт в колонии из иностранных портов был запрещен в 1663 году, с некоторыми исключениями, такими как вина с Мадейры и Азорских островов. Колониальный рынок постепенно закрывался для иностранцев и все больше служил интересам Англии, хотя прямой экспорт продовольствия из Ирландии был разрешен. «Акт о плантационной пошлине» (Plantation duty act) 1673 года, который устанавливал налог на торговлю между английскими колониями, отражал тенденцию к централизации и имперскому характеру английского колониализма. Эту тенденцию можно проследить на примере шерсти, когда в 1699 году производители из метрополии сумели добиться запрета на американский экспорт, чтобы устранить конкуренцию на иностранных рынках.
Это было одним из первых проявлений продолжительной политики ограничения развития колониальных мануфактур. Постепенное расширение перечня товаров – риса, патоки, кофе, перца, какао, мехов, морских материалов – наглядно свидетельствовало о стремлении Англии усилить контроль над торговой деятельностью в американских колониях. Тем не менее прямой вывоз колониальных товаров за границу разрешался, но лишь при условии, что порт назначения находился южнее мыса Финистерре, возвышающегося на северо-западной окраине Испании. Таким образом, рынки Иберийского полуострова и Средиземноморья могли использоваться для сбыта определенных американских товаров, в частности трески или риса, экспорт которого был официально разрешен с 1731 года. Это географическое ограничение также открывало возможность для торговли с Вест-Индией и испанскими владениями в Америке.
Решимость закрепить за французами монополию на колониальную торговлю была отличительной чертой политики Кольбера. Уже в 1664 году он отмечал, что «голландцы ведут всю торговлю» во французских владениях Вест-Индии. Стремясь изменить это положение, министр инициировал учреждение в том же году Французской Вест-Индской компании, которой на 40 лет предоставлялись исключительные права на торговлю и мореплавание во французских территориях Америки. Однако банкротство компании в 1674 году вынудило Людовика XIV открыть колониальную торговлю для всех своих подданных при условии наличия у них специального паспорта; тем не менее колониальный рынок оставался теоретически закрытым для иностранцев.
Условия французской колониальной торговли были закреплены в двух основополагающих документах, заложивших основы системы «исключительного права». Первый из них – патентные письма «О регламентации торговли французских колоний» от апреля 1717 года. Опираясь на ранее действовавшие положения, этот документ разрешал отправку судов и беспошлинный вывоз товаров во французские колонии из ряда портов: Кале, Дьеппа, Гавра, Руана, Онфлера, Сен-Мало, Морле, Бреста, Нанта, Ла-Рошели, Бордо, Байонны и Сета. Со временем этим портам было предоставлено и право на участие в работорговле на африканском побережье, наряду с Марселем, Дюнкерком, Ванном, Шербуром, Либурном, Тулоном и Каном, которые впоследствии также стали полноправными участниками разветвленной атлантической торговли.
Продажа колониальных товаров за границу была строго запрещена, равно как и ввоз в колонии изделий, поступавших непосредственно из-за пределов Франции. Этот запрет был закреплен во втором ключевом регламентирующем акте – патентных письмах октября 1727 года «О внешней торговле на островах и в колониях Америки». Согласно этим предписаниям, пребывание на расстоянии менее одного лье от французских берегов любых иностранных судов, за исключением случаев бедствия или кораблекрушения, на территории французских колоний не допускалось. Тем не менее существовали и оговоренные исключения из этого общего запрета на внешнюю торговлю: так, например, французские суда получали право загружаться соленой говядиной в Ирландии для поставок в колонии или вывозить неочищенный сахар напрямую в Испанию и ее владения в Америке в обмен на получение пиастров.
В рамках политики «исключительного права» колонистам не позволялось перерабатывать свою продукцию, чтобы, неся таким образом дополнительные ограничения, они не могли составлять конкуренцию мануфактурам метрополии. Именно в силу этого ограничения в 1684 году было запрещено производство рафинированного сахара на Антильских островах, а в 1713 году по настоянию французских винокуров был введен запрет на экспорт рома во Францию.
Так или иначе, политика «исключительного права» становилась тяжким бременем для колонистов, ограничивая их свободу как в импорте, так и в экспорте, обеспечив приоритетные выгоды торговцам и производителям метрополии. Такая система была построена на внутреннем противоречии: призванная стимулировать экономическое развитие колоний, она одновременно препятствовала развитию их производственного сектора.
Отношения между метрополиями и их колониями стали предметом критического анализа в период зарождения либеральной мысли. Начиная с 1730-х годов такие экономисты, как Жан-Франсуа Мелон, Франсуа Верон де Форбонне и Венсан де Гурнэ, решительно осуждали принцип привилегированных торговых компаний. По их мнению, отсутствие конкуренции подавляло инициативу негоциантов и вредило экономическому развитию. После Семилетней войны Франсуа Кенэ и физиократы пошли дальше, осуждая пагубные последствия системы «исключительного права». Покупая дешево и продавая дорого, купцы метрополии не служили ни интересам колонистов, ни интересам потребителей. Физиократы критиковали то, что по сути являлось национальной коллективной монополией, утверждая, что только самая широкая свобода торговли могла обеспечить процветание для большинства.
В Англии Адам Смит, опубликовавший в 1776 году свой фундаментальный труд «Исследование о природе и причинах богатства народов», резко осуждал «абсурдный» принцип монопольной компании и выступал против торговых ограничений, обременявших экономические отношения с колониями. По его мнению, подобные ограничения лишали производителей стимула, поскольку вынуждали их сбывать свои товары исключительно на британском рынке и по заниженным ценам. Напротив, он полагал, что необходимо предоставить им возможность свободного доступа к максимально широкому кругу рынков, что позволило бы реализовывать продукцию по справедливой стоимости и в итоге способствовало бы процветанию американских поселений. Смит утверждал, что успех колоний определяется прежде всего двумя факторами: наличием обширных плодородных земель и свободой заниматься экономической деятельностью так, как они сами сочтут нужным.
Критика системы «исключительного права» значительно усилилась в контексте послевоенного урегулирования 1763 года. В Версале герцог де Шуазель проявлял нерешительность в выборе политического курса и в конечном счете под влиянием Жана Дюбюка согласился пересмотреть отдельные положения режима «исключительного права». Дюбюк, назначенный в 1764 году главой Колониального бюро и ставший первым креолом на этом посту, горячо отстаивал необходимость либерализации системы, в особенности в плане допущения иностранной торговли. Стало очевидно, что снабжение колоний исключительно французскими кораблями оказалось недостаточным, и возникла острая потребность в привлечении альтернативных источников, прежде всего для закупки рабов и трески, необходимой для их питания, тем более что с утратой Канады традиционные каналы импорта оказались перекрыты. Более того, передача англичанам острова Доминика, расположенного между Гваделупой и Мартиникой, практически предопределила развитие контрабанды, что, по существу, делало попытки возродить систему «исключительного права» заведомо обреченными на неудачу.
После бурных дебатов, в ходе которых торговцы метрополии предрекали крах колониальной торговли, постановлением Совета от 29 июля 1767 года были учреждены два порта-склада: Моль-Сен-Никола на Сан-Доминго и Каренаж на Сент-Люсии. Иностранным торговцам разрешалось приобретать там побочные продукты сахарного производства, не находившие сбыта в метрополии, а также ввозить товары, наличие которых французская торговля не могла обеспечить в достаточной мере, такие как скот или отдельные материалы для флота. Однако это первое послабление не решило в полной мере проблему снабжения и сбыта для колонистов. Именно поэтому два последующих постановления – от августа и декабря 1784 года – пошли дальше, открыв семь портов-складов: по одному на каждом из Малых Антильских островов и в ключевых регионах Сан-Доминго. Теперь иностранцам позволялось ввозить продовольствие, материалы для судостроения и рабов, а в обмен они могли вывозить побочные продукты сахарного производства, а также товары из метрополии.
После окончания Семилетней войны либерализация колониального законодательства вызвала многочисленные споры о том, каким должно быть устройство отношений между Францией и ее колониями. Купцы метрополии стремились сохранить колонии в положении зависимого рынка, тогда как сами колонисты добивались большей свободы для реализации собственной продукции и получения более дешевого и устойчивого снабжения. Постановления 1767 и 1784 годов породили повсеместное недовольство: одни усматривали в них угрозу самой сути колониальной системы, поскольку они открывали доступ иностранной торговле, другие же считали эти меры недостаточными, поскольку они не разрушали до конца законодательные оковы, стеснявшие деятельность в колониях. Помимо усиления провоцируемой такими мерами контрабанды, гораздо важнее было то, что сложившаяся ситуация свидетельствовала о разломе, который становился все шире. Монополия себя исчерпала, настало время эпохи так называемого смягченного «исключительного права».
Оккупация Кубы британцами в 1762–1763 годах стала переломным моментом в истории испанской колониальной системы. За 11 месяцев, в течение которых остров находился под властью Великобритании, его порты распахнули ворота для торговцев из Тринадцати колоний, отправивших туда свыше 700 судов. Колонисты получили доступ к продовольствию, промышленным товарам, оборудованию и рабам, что позволило увеличить производство сахара с 300 до впечатляющих 2000 т в год. После возвращения Кубы Испании по условиям Парижского мира острее, чем когда-либо, обозначилась необходимость глубоких административных и торговых реформ, чтобы обеспечить более эффективное использование потенциала американских владений короны.
Эту идею активно продвигала группа приближенных советников короля Карла III, разделявших либеральные экономические воззрения, в то время как все больше голосов по обе стороны Атлантики выступало против монополии Кадиса. В июле 1764 года испанский премьер-министр Херонимо Гримальди созвал специальный комитет, которому было поручено «изучить способы устранения недостатков торговли Испании с ее колониями и иностранными государствами». Уже к следующему году были установлены проблемы и предложены конкретные рекомендации. Громоздкая система конвоев, избыточная бюрократия, тяжелое налогообложение и концентрация торговли в одном порту способствовали процветанию контрабанды и создавали серьезные препятствия для трансатлантической торговли, хотя именно она составляла основу коммерческого богатства Испании.
Комитет предложил открыть колониальную торговлю для всех провинций метрополии, закрепив за каждой определенный регион Америки. Рекомендовалось отказаться от устаревшей системы конвоев и навигации по лицензиям, а также существенно упростить систему налогообложения – вплоть до полного освобождения от налогов для судов, отправлявшихся на африканское побережье за невольниками накануне их следования в Америку. Эта последняя мера была направлена на стимулирование экономического подъема Испанских Антильских островов, уровень производства которых существенно уступал аналогичным территориям, находившимся во французском и британском владениях. Несмотря на то что не все предложения комитета были реализованы, в 1765 году Карл III издал указ, разрешающий прямую торговлю между главнейшими испанскими портами (Кадисом, Сантандером, Хихоном, Ла-Коруньей, Севильей, Малагой, Картахеной, Аликанте и Барселоной) и островными колониями Вест-Индии, такими как Куба, Санто-Доминго, Пуэрто-Рико, Маргарита и Тринидад. Однако торговые отношения между самими островами оставались под запретом. Вместо прежних экспортных сборов, рассчитывавшихся по объему товара, был введен единый налог ad valorem в размере 6 %.
Успех этих первых мер проложил путь к новому этапу либерализации колониальной торговли с метрополией. Ключевую роль в продвижении этой идеи сыграл Хосе де Гальвес, управляющий Советом по делам Индий, проведший 11 лет в Америке и глубоко разбиравшийся в местных реалиях. В октябре 1778 года королевским указом Карла III было учреждено так называемое comercio libre (свободная торговля), разрешавшее 13 испанским портам, включая Санта-Крус-де-Тенерифе и Пальма-де-Майорка, устанавливать прямые торговые связи с 20 американскими портами на Атлантическом и Тихоокеанском побережьях. Исключения составляли Венесуэла, оставшаяся под монополией Гипускоанской компании, и Новая Испания, что объяснялось стратегическим значением порта Веракрус; тем не менее эти ограничения были сняты уже в 1780-х годах. Таким образом, монополия Кадиса была отменена, как и устаревшая система торговых конвоев. Право на мореплавание по-прежнему сохранялось за испанскими подданными, а межколониальная торговля оставалась ограниченной, поскольку ключевой задачей реформ было поддержание испанских мануфактур – для их товаров предоставлялся привилегированный доступ к рынкам колоний. Введение благоприятного налогового режима для испанской продукции было призвано вытеснить иностранный импорт с колониальных рынков.
Историки достаточно сдержанны в оценках эффективности этих мер. Хотя, несомненно, экспорт с Пиренейского полуострова утроился, достигнув в 1780-х годах 52 % от общего объема торгового обмена, сложностей избежать не удалось. Несмотря на то что формирование промышленного сектора в Испании началось еще до 1778 года, имевшихся производственных мощностей явно не хватало, и поэтому значительная часть иностранных товаров по-прежнему поступала прямо в американские порты. Кроме того, реформы не смогли поколебать доминирующее положение Кадиса: в течение десятилетия после введения системы comercio libre через этот порт проходило примерно 70 % экспорта и 80 % импорта между Испанией и Америкой. Наряду с андалузской гаванью лишь Барселоне, Ла-Корунье, Сантандеру и Малаге удалось добиться заметного роста колониальной торговли, однако совокупно на их долю никогда не приходилось более 18,5 % общего товарооборота с Америкой.
В конечном счете из всех великих держав лишь Великобритания не прибегла к коренной реформе юридических основ своей колониальной торговли. Примечательно, что еще в XVII столетии британские колонисты пользовались более гибкой системой по сравнению со своими соперниками. Им была предоставлена свобода экспорта товаров, не входивших в специальный перечень, к югу от мыса Финистерре, а начиная с 1731 года – также в Ирландию. Это позволяло британским колонистам выходить на прибыльные рынки Средиземноморья и Антильских островов и приобретать необходимые товары. Однако на протяжении XVIII века британское законодательство становилось все более ограничительным – причиной тому было не столько введение новых прямых запретов, сколько последовательное ужесточение налогового бремени.
Особенно показательным примером подобных мер является Закон о патоке (Molasses Act) 1733 года, которым вводились крайне высокие, фактически запретительные пошлины на ввоз в американские колонии сахара, рома и патоки иностранного происхождения. Цель подобного регулирования заключалась в том, чтобы отвести колонистов от обращения к продукции французских островов и склонить их к приобретению товаров, произведенных в Британской Вест-Индии, несмотря на то что последние были дороже и менее доступны. Помимо защиты интересов влиятельного британского плантаторского лобби, намерением законодателей было также достижение более тесной экономической интеграции империи. Впоследствии, в 1764 году, «Сахарный акт» (Sugar Act) снизил ранее установленные пошлины, рассчитывая, что подобная мера позволит уменьшить масштабы контрабанды и усилить контроль за торговлей североамериканских колоний. В отличие от Франции и Испании, стремившихся выстроить с их американскими землями систему замкнутой торговли, Британия не придерживалась столь жесткой политики. Ее приоритетом – особенно после Семилетней войны – становились эффективное налогообложение колоний и исключительное право на судоходство, что и побудило англичан обратиться к практике порто-франко.
Особый статус порто-франко допускал свободный прием судов вне зависимости от их национальной принадлежности и характера перевозимого груза, что стимулировало развитие широкого спектра торговых связей. Этот режим способствовал концентрации торговых потоков в определенных портах, постепенно превращая их в значимые центры коммерческой активности. Подобная стратегия изначально была реализована малыми державами – Соединенными провинциями (первым антильским портом-франко стал Виллемстад на Кюрасао в 1675 году), Данией и Швецией, которые, используя этот инструмент, стремились оживить экономику своих немногочисленных и слаборазвитых колоний. Впоследствии к практике порто-франко обратились и британцы: в 1766 году они открыли свободный порт на Ямайке для торговли с Сан-Доминго, Кубой и континентальной Америкой, а также на Доминике – для взаимодействия с Гваделупой и Мартиникой. В иностранных торговых судах здесь находили как невольников, так и английские промышленные изделия, однако взамен требовалась преимущественно звонкая монета либо наиболее востребованные колониальные товары. Такая политика преследовала цель открытия новых рынков сбыта, увеличения поступлений колониальных продуктов, а главное – активизации притока драгоценных металлов в то время, когда королевская казна, истощенная Семилетней войной, остро нуждалась в финансовых вливаниях.
Принцип порто-франко не только соответствовал общей тенденции к либерализации колониальной торговли, но и представлял собой прагматичный способ извлечь выгоду из сложившихся нелегальных торговых сетей. Следует напомнить, что во время войны британцы оккупировали Гваделупу, Мартинику и Кубу, и все три острова пережили период экономического подъема во многом благодаря массовому ввозу рабов. Очевидно, что торговцы стремились продолжить свою деятельность тем или иным способом. В сущности, перед различными правительствами вставала дилемма: либо восстановить прежнюю монопольную систему и тем самым спровоцировать неконтролируемую контрабанду, не приносящую казне никакой выгоды, либо признать реальность трансимперской торговли, установив для неизбежных обменов законные рамки. Выбор в пользу последнего решения свидетельствовал не только о здравом расчете, но и о признании невозможности эффективно противостоять нелегальной торговле.
Контрабанда и контрабандная торговля (interlope) – два эквивалентных термина, обозначающих три основных типа мошеннической коммерческой деятельности: нарушение исключительных привилегий торговых компаний, уклонение от уплаты налогов на товары, а также импорт и экспорт запрещенных законом товаров. Эти три формы нелегального обмена были широко распространены как в Атлантическом пространстве, так и в Европе и Азии.
Контрабандная практика возникла практически сразу после установления первых торговых обменов. Уже в начале XVI века французские и фламандские мореплаватели посещали португальские и испанские владения в Африке и Америке. В Бразилии незаконная торговля принимала две основные формы: тайная деятельность капитанов, не имевших официальных разрешений, и несоблюдение лицензий, предписывавших прямое возвращение в Лиссабон.
С конца XVI века голландцы стали ключевыми участниками нелегальной атлантической торговли благодаря своей способности удовлетворять спрос колонистов в регионах, плохо обслуживаемых или вовсе игнорируемых законной торговлей. Они поставляли необходимые товары и рабов, принимая в качестве оплаты местную продукцию. В начале XVII века в восточной части Кубы нелегальная торговля кожей и табаком значительно превосходила по объемам легальную, где цены были существенно выше.
Торговля Испанской Америки и обратные товарные потоки на Иберийский полуостров были, как известно, пронизаны контрабандой. Она принимала три основные формы: экспедиции вне системы Carrera de Indias, обход исключительных прав Севильи, а затем Кадиса и иностранная торговля в американских портах. Первый тип незаконной торговли касался прежде всего драгоценных металлов, в частности серебра из Потоси. Часть этого серебра контрабандным путем направлялась в Акапулько, затем в Манилу для финансирования торговли с Азией, тогда как другая часть вывозилась по суше до Буэнос-Айреса, чтобы попасть в Европу на иностранных судах.
Оценки масштабов контрабанды американских драгоценных металлов у историков различаются, но наиболее часто принимается пропорция от четверти до трети от общего объема. Однако даже если драгоценные металлы погружались на суда Carrera de Indias, это не означало, что они обязательно попадали в казну испанского короля. Часть груза могла быть скрыта в тайных отсеках корабля, не упомянута в декларациях капитанов или тайно перегружена перед таможенным контролем. По мнению историка Мануэля Бустоса Родригеса, более половины грузов могли попадать в Испанию нелегально. Третьей основной формой нелегальной торговли было проникновение иностранных товаров в Испанскую Америку. Это могло происходить непосредственно из Европы, как это делали мореплаватели из Сен-Мало, посещавшие побережье Чили или Перу начиная с 1698 года. В этом случае нелегальная торговля позволяла избегать испанского налогообложения и ограничений, ритма и календаря конвоев, что в конечном счете давало возможность продавать и покупать по более выгодным ценам.
Рассмотрение контрабанды в масштабе собственно Америки позволяет лучше понять ее интенсивность в Испанской империи. Она осуществлялась с иностранных территорий, чья экономика фактически основывалась на этой деятельности. Так произошло с Кюрасао у берегов Венесуэлы, оккупированным голландцами в 1634 году, и Ямайкой, захваченной англичанами в 1655 году. Обе колонии были хорошо интегрированы в атлантические торговые сети. Их жители получали продовольствие, промышленные товары и рабов, которых обменивали на колониальные товары и драгоценные металлы.
Испанские власти не были наивны, и, хотя они формально придерживались своей торговой монополии, им пришлось принять определенные средства для ее обхода. Первым был asiento – контракт, разрешающий иностранцам осуществлять транспортировку рабов. После португальцев и голландцев в 1701 году это право получили французы, а затем в 1713 году оно было предоставлено британской компании South Sea Company (Компании Южных морей). Благодаря этому британцы смогли открыть фактории в основных портах Испанской Америки (Веракрус, Гавана, Сантьяго-де-Куба, Картахена, Порто-Белло, Панама, Буэнос-Айрес), через которые, помимо рабов, они ввозили контрабандой промышленные товары и алкогольные напитки. Кроме того, им было признано право ежегодно отправлять так называемый разрешительный корабль в Веракрус, Картахену и Порто-Белло для продажи британских товаров без уплаты таможенных пошлин. Судно, стоявшее на рейде этих портов, регулярно пополнялось новыми товарами, что позволяло реализовывать значительно больший объем, чем изначально предусматривалось.
Вторая крупная контрабандная динамика была связана с континентальными колониями Великобритании, особенно с Новой Англией и Средними колониями. Существовала, прежде всего, очень активная локальная нелегальная торговля с французскими владениями, включавшая обмен мехами и колониальными товарами между Монреалем и Олбани, а также между Акадией и Новой Англией. Но наиболее значимой была торговля с французскими колониями в Вест-Индии и территориями испанского материка. Она была мотивирована необходимостью для североамериканцев приобретать экспортные товары для оплаты своих закупок невольников в Африке (с помощью рома) или промышленных товаров в Великобритании (с помощью тропических продуктов). Поскольку они предлагали лес, продовольствие и скот, пользовавшиеся большим спросом в межтропической Америке, спрос и предложение в конечном счете находили друг друга.
Развитие французских колоний с начала XVIII века стимулировало интенсивные нелегальные отношения, масштаб которых, по оценкам, достигал трети всего производства сахара. Кроме того, существовало значительное количество побочных продуктов сахарного производства, которые нельзя было экспортировать в метрополию, и, следовательно, они были легкодоступны для нелегальной торговли. Так, французская меласса после дистилляции позволяла производить ром в три-четыре раза дешевле, чем его английский эквивалент. Считается, что к 1770 году североамериканцы закупали почти половину всей мелассы, производимой в Сан-Доминго. Интенсивность этой торговли привела к созданию сотен перегонных заводов в Бостоне, Род-Айленде и Коннектикуте.
Нелегальная торговля английских колонистов охватывала также испанские территории, такие как Новая Гранада, которая сталкивалась с постоянными трудностями в снабжении продовольствием и промышленными товарами. Именно благодаря контрабандному какао из Венесуэлы Бостон обзавелся своей первой шоколадной фабрикой, открытой в 1765 году, в то время как ювелирное дело активно развивалось в Провиденсе (Род-Айленд) на основе золота, серебра, жемчуга и изумрудов, привезенных из Новой Гранады. Эти разнообразные торговые потоки проходили через британские острова – Ямайку и Барбадос, голландские территории (Кюрасао, Синт-Эстатиус, Суринам) или датские (Сент-Томас), чьи порто-франко позволяли свободно вести дела.
Контрабандный рынок оживляли люди всех национальностей, поддерживающие дружеские, семейные и деловые связи с корреспондентами, обосновавшимися в различных районах американского пространства, как, например, нью-йоркцы голландского происхождения, обосновавшиеся на Кюрасао. Широта этих сетей объясняет качество и разнообразие поставок рабов и всевозможных товаров в места, являвшиеся центрами контрабанды. Например, маленький остров Синт-Эстатиус превратился в главный контрабандный перевалочный пункт для чая, направлявшегося в Тринадцать колоний. К началу 1770-х годов 75 % чая, потребляемого в английской континентальной Америке, ввозилось контрабандой. Эта деятельность обеспечивала существование целого слоя лавочников, торговцев и моряков, что объясняет гнев, вызванный Чайным актом 1773 года, который спровоцировал знаменитое «Бостонское чаепитие» 16 декабря того же года.
Контрабанда была следствием дефицита поставок и ограничений законодательства, слабой реактивности легальной торговой системы и слишком высоких цен, связанных с чрезмерным налогообложением, – иными словами, искаженных отношений между колониями и метрополией, ущемлявших интересы первых в пользу последней. Но контрабанда не была безрисковым предприятием, поскольку военные корабли постоянно патрулировали воды в поисках нарушителей. В начале XVIII века испанцы усилили преследование контрабандистов. Между 1713 и 1739 годами их береговая охрана захватила почти сотню английских кораблей, занимавшихся незаконной торговлей. Но сколько судов проскользнуло сквозь растянутые петли этой сети на каждый такой успех? Зачастую недалеко от главного порта территории располагались второстепенные гавани, лишенные королевских чиновников, скрытые бухты и заводи, где дела могли вестись совершенно безнаказанно.
Однако, даже не говоря о распространенной коррупции, колониальные администраторы хорошо осознавали недостатки официальной торговой системы в подотчетных им колониях. Например, в Новом Орлеане легальная торговля была явно недостаточной для удовлетворения потребностей населения. Здесь, как и в Вест-Индии, чиновникам нередко приходилось закрывать глаза на незаконное прибытие рабов. В глазах колонистов это было насущной необходимостью из-за высокой смертности только что прибывших африканцев, о чем свидетельствовал колонист Хиллиард д’Обертей: «Смертность новых негров, чье прибытие является официальным, в значительной степени компенсируется теми, кто происходит от контрабанды».
Такое снисходительное отношение было особенно заметно в периферийных регионах, таких как Буэнос-Айрес в XVII веке, где местные власти предпочитали взимать умеренный налог с иностранных судов вместо того, чтобы пытаться их задерживать. Некоторые обстоятельства даже требовали официального обращения к иностранной торговле. Она была вынужденно допущена во французских Антильских островах во время Войны за австрийское наследство и Семилетней войны из-за серьезных перебоев в снабжении из метрополии. Даже если теоретически разрешение касалось только судов под нейтральными флагами, французские администраторы прекрасно понимали, что голландцы и датчане прикрывали британскую торговлю. В мирное время циклоны, землетрясения, голод могли стать причиной открытия портов для получения срочной помощи. Иностранная торговля, контрабандная или допускаемая, была одним из параметров, участвующих в балансе колониальных экономик и обществ, как сетовал интендант Сан-Доминго после Семилетней войны: «Невозможно ни воспрепятствовать ей, ни полностью предотвратить тайные ввозы». Начало демонтажа системы монопольной торговли («исключительное право») с 1760-х годов было своего рода признанием необходимости иностранной торговли.
Помимо взгляда властей, контрабандную торговлю следует рассматривать как альтернативную форму торговых потоков, выявляющую недостатки монополий метрополий. Фактически законная и незаконная торговля были переплетены для тех, кто их практиковал. Плантатор, соблюдавший рамки системы «исключительного права», мог одновременно стремиться выгоднее продавать и дешевле покупать через контрабанду, как и простой житель. Контрабанда была частью как колониальной экономики, связанной с обширными сетями на трех атлантических континентах, так и домашней экономики посредством прибрежной разносной торговли, максимально приближенной к частным лицам. В обоих случаях устойчивость и интенсивность контрабанды отражает подвижную реальность трансимперских и трансколониальных отношений внутри американского мира.