Прибытие европейцев коренным образом изменило сельскохозяйственное производство в Америке. Взаимное открытие новых растений и животных, их трансформация в продовольственные товары для обширного трансокеанского рынка в рамках масштабной торговой экономики стали одними из главных проявлений формирования Атлантического мира, хотя не все регионы Америки были вовлечены в этот процесс одинаково. Несмотря на наличие местных ремесленных производств и мануфактур, сельское хозяйство по-прежнему оставалось основой американской экономики: к концу XVIII века примерно 85 % населения страны были заняты аграрным производством и существовали благодаря ему – от рабов до крупных плантаторов.
В отличие от других американских колоний, развитие территорий, находившихся под властью Испании, не было связано с массовым экспортом сельскохозяйственной продукции. Тем не менее аграрная сфера здесь претерпела значительные преобразования: от Мексики до Чили были внедрены новые культуры – пшеница, виноград, сахарный тростник, – уровень успешности которых в различных регионах существенно различался. Особую роль сыграло развитие животноводства, ранее не известного местному населению: оно привело к глубинным переменам в образе жизни, структуре питания и производстве сырья – принимая во внимание шерсть, кожу, жиры, – что, в свою очередь, способствовало развитию ремесел и мелких мануфактур. Важные изменения произошли и в сфере транспорта и тяговой силы: мул, лошадь и бык вытеснили ручной труд, кардинально изменив экономику передвижения и земледелия. Основная масса производимой продукции была ориентирована преимущественно на внутренний и региональный рынки; лишь некоторые товары, прежде всего красители, такие как индиго и кошениль из Мексики и Центральной Америки, в XVIII веке находили спрос в Европе. Испанская Америка обладала крупнейшими запасами драгоценных металлов, что давало ей возможность финансировать импорт европейских товаров и избавляло от необходимости широкомасштабного экспорта сельскохозяйственных продуктов – в отличие от британских колоний Северной Америки.
В XVIII веке колониальная экономика Северной Америки была преимущественно аграрной. От Массачусетса до Джорджии Тринадцать колоний простирались более чем на 2000 км, что обеспечивало значительное разнообразие производимой продукции. Хотя большая часть товаров потреблялась на месте, продукция земледелия и животноводства составляла существенную долю экспорта различных колоний. Мелкое и среднее землевладение было доминирующей формой земельной собственности, однако в XVIII веке начали формироваться крупные поместья, особенно к югу от Чесапикского залива.
Новая Англия, пожалуй, была регионом с наименее благоприятными условиями для сельского хозяйства. Тем не менее там занимались разведением крупного рогатого скота, свиней, овец и лошадей, а также выращиванием зерновых культур. Значительная часть этой продукции предназначалась для местного рынка, особенно шерсть для мануфактур по производству одежды, которые никогда не достигали качества английских изделий. В 1768–1772 годах сельское хозяйство обеспечивало 25 % стоимости экспорта Новой Англии, главным образом благодаря продаже скота. Основным рынком сбыта была Вест-Индия, куда направлялась практически вся экспортная продукция крупного рогатого скота, свиней и лошадей – как для питания, так и для работы на плантациях. Зерновые культуры, обычно экспортируемые в виде муки, почти на 80 % отправлялись в Вест-Индию.
Южнее Средние колонии (Пенсильвания, Нью-Йорк, Нью-Джерси, Делавэр) располагали весьма благоприятными условиями для сельского хозяйства: ровный рельеф, обилие водных ресурсов, плодородная почва и относительно умеренный климат. Кроме того, разнообразие иммиграционных потоков способствовало внедрению лучших европейских практик. Благодаря процветанию сельского хозяйства экономика Средних колоний была самой прочной в английской Америке, особенно в Пенсильвании, где производительность ежегодно росла на 2–3 % с начала XVIII века до Войны за независимость. Колония производила преимущественно зерновые, особенно пшеницу для изготовления муки. Согласно таможенной документации, между 1768 и 1772 годами зерно, хлеб и мука составляли до 72 % среднегодовой стоимости экспорта Средних колоний, далее следовали семена льна и скот. Фермеры сильно зависели от сельскохозяйственного экспорта, который приносил им вдвое больше, чем их коллегам из Новой Англии. Рынки сбыта также были более диверсифицированы: если Вест-Индия по-прежнему доминировала (37 %), то Южная Европа следовала почти вплотную (33 %). Открытость Средних колоний восходит еще к эпохе Новых Нидерландов, когда Новый Амстердам поддерживал отношения с различными регионами Атлантического мира.
Рыночный спрос служил стимулом для развития всей экономической сферы, будь то производство продукции на экспорт или организация торговых операций. Сельскохозяйственный подъем побуждал купцов Нью-Йорка и Филадельфии приобретать суда, заниматься банковским и страховым делом, а также вкладывать средства в создание местных мануфактур. Наконец, что было редкостью для колониальной Америки, развитие аграрного сектора, поддерживаемое устойчивым демографическим ростом и экспортной ориентацией, не привело к значительной концентрации земельной собственности, в отличие от ситуации к югу от Чесапикского залива.
Дом Давида Твайнинга. Эдвард Хикс. Пенсильвания, 1785 год
Вирджиния и Мэриленд принадлежали к совершенно иному типу аграрной экономики, характерному для южных колоний Английской Америки. Вирджиния, первая английская колония на континенте, своим устойчивым существованием была обязана выращиванию табака. Поскольку местные сорта отличались чрезмерной горечью, Джон Рольф в 1612 году высадил семена, завезенные из долины Ориноко, дававшие более мягкий табак, в большей степени соответствующий вкусам европейцев. Производство табака быстро набрало обороты, что потребовало привлечения большого числа контрактных слуг и использования рабского труда. Обслуживание этой рабочей силы способствовало росту спроса на английские товары, которые оплачивались все тем же табаком. Троекратное увеличение производства табака в Вирджинии между 1617 и 1622 годами привело к истощению почвы, что вынудило поселенцев осваивать новые земли в глубине материка. Рост был столь стремителен, что вскоре спровоцировал перенасыщение английского рынка и резкое падение цен в конце 1620-х годов. Тем не менее производство табака неуклонно увеличивалось: с 60 000 фунтов в 1622 году объемы выросли до 18 миллионов в 1688-м. Ассамблея Вирджинии предпринимала попытки регулировать качество и объемы продукции, чтобы поддерживать стабильные цены, однако эти меры давали лишь ограниченный эффект – в немалой степени потому, что возделывание табака быстро распространилось на соседние земли, в первую очередь в Мэриленде и Северной Каролине.
Несмотря на практически полное исчезновение антильского табака на европейском рынке, угроза перепроизводства оставалась постоянной. Годы плохих продаж приводили к разорению наиболее уязвимых плантаторов, что способствовало объединению земель и появлению крупных плантаций. В XVIII веке производство увеличилось с 22 до 55 миллионов фунтов благодаря росту экспорта, 70 % которого направлялось в Англию и в значительной степени реэкспортировалось (85–90 % в 1770-х годах). Улучшение упаковки и снижение стоимости фрахта уменьшили продажную цену табака в Европе, что было особенно выгодно для Вирджинии и Мэриленда, которые имели положительный торговый баланс со своей метрополией. Однако относительная важность табака в экспорте снизилась до 72 % в 1768–1772 годах, в то время как зерновые культуры, выращивание которых заметно прогрессировало, достигли 19 %. В XVIII веке табак оставался основным экспортным продуктом континентальной Английской Америки (45 %).
Самые южные колонии, Каролины и Джорджия, сначала были заселены выходцами из Вирджинии и Барбадоса. Помимо табака в Северной Каролине, регион не имел значительных экспортных культур в XVII веке. После первых экспериментов в 1670-х годах рис начали активно выращивать в 1690-х годах. В начале XVIII века эта зерновая культура получила мощное развитие, увеличившись с 1,5 миллиона фунтов в 1710 году до 6 миллионов в 1720 году. После периода стагнации производство снова начало расти, достигнув максимума в 72 миллиона после 1760 года.
Выращивание риса требовало значительных инвестиций, особенно в ирригационные системы. Поэтому им занимались богатые землевладельцы, которые в полной мере воспользовались ростом цен в XVIII веке. Также требовались специальные навыки и значительная рабочая сила, так что рабы в Южной Каролине уже в 1730-х годах вдвое превосходили численностью белых. Африканцы сыграли исключительно важную роль в распространении технологий выращивания риса, которыми некоторые из них владели на своей родине. В 1768–1772 годах рис составлял 55 % экспорта южных колоний, направляясь в основном на британский рынок (65 %), а также в Южную Европу (18,3 %) и Вест-Индию (16,7 %). Он являлся третьим экспортным продуктом Британской колониальной Америки после табака и зерновых. Вторым по значимости экспортным товаром южных колоний стал индиго, на долю которого приходилось около 20 % отправляемой за океан продукции; его основное производство было сосредоточено в Южной Каролине, а с 1750-х годов и в Джорджии, где культура интенсивно развивалась благодаря высокому спросу со стороны английских текстильных мануфактур. Индиго оказался идеальным дополнением к рисоводству, поскольку для его выращивания подходили земли, непригодные для организации полноценного орошения.
Благодаря богатству и многообразию собственной продукции британские колонии Северной Америки в 1772–1773 годах обеспечивали 11,5 % от общего объема импорта Великобритании. Однако по этому показателю они значительно уступали Вест-Индии (24,7 %), где плантационное хозяйство достигло наивысшего расцвета на всем континенте.
Плантация стала прежде всего характерной сельскохозяйственной организацией тропической и субтропической колониальной Америки Нового времени, раскинувшейся от Мэриленда до Бразилии. Теплый и влажный климат этих регионов благоприятствовал возделыванию культур, не произраставших или с трудом прижившихся в Европе. Истоки самой плантации восходят к XIII веку и связаны с землями Средиземноморья, где в Леванте началось производство сахара, основанное на использовании труда порабощенных военнопленных. Уже впоследствии эта модель распространилась на юг Италии, затем на Атлантические острова, а оттуда – в Бразилию и далее на Антильские острова в начале XVI столетия. Термин plantation восходит к английскому языку; во французской традиции чаще встречается слово habitations, в португальской – engenho, а в испанской – ingenio. Хотя универсальной и неизменной модели плантации не существовало ни в пространстве, ни во времени, такой тип хозяйства обладал рядом характерных черт. Плантация представляла собой крупное или весьма крупное сельскохозяйственное владение, ориентированное на выращивание одной-единственной культуры – чаще всего сахарного тростника или хлопка, но также кофе, индиго, табака или какао, – возделываемой трудом рабов. Поскольку эти культуры не могли стать основой питания, произведенная на плантациях продукция предназначалась для метрополии и международного рынка. Таким образом, плантации зависели от внешнего мира не только в вопросах сбыта, но и в снабжении себя продовольствием, промышленными товарами и рабочей силой в лице рабов. В этой системе плантации играли важную роль, подпитывая многочисленные трансатлантические торговые потоки.
Возникновение плантационной системы проявилось в движении земельной концентрации, ставшем началом так называемой сахарной революции. Это преобразование особенно ярко выразилось на ограниченных по площади территориях, таких как Барбадос, где оно приобрело поистине драматический характер. Множество мелких собственников, разорившихся вследствие невыгодного табаководства, были вынуждены распродать свои угодья и покинуть остров. С 1650 по 1680 год из колонии выбыло около 30 000 человек. К исходу этого периода 7 % крупнейших плантаторов – всего 175 человек – сосредоточили в своих руках 53,4 % всех используемых земель и 54,3 % рабов, чья численность достигала 45 000 и составляла две трети населения острова. Схожие процессы происходили в те же десятилетия на Мартинике и Гваделупе. На Ямайке и Сан-Доминго концентрация угодий началась позже, лишь на рубеже XVII–XVIII столетий, и носила менее выраженный характер из-за обширности колоний. К середине XVIII века крупнейшие плантации занимали уже несколько сот гектаров. Так, в 1754 году на Ямайке 467 ведущих плантаторов владели 78 % возделываемых земель. Процесс дальнейшей концентрации продолжался вплоть до конца столетия, чему способствовал приток метропольных инвестиций. Впоследствии аналогичная эволюция началась и на Кубе: с 1760 года остров активно включился в производство сахара, что породило здесь подобные процессы земельного сосредоточения.
По оценкам исследователей, к концу XVIII века средний размер плантаций на Ямайке и в Сан-Доминго составлял 250–300 гектаров, тогда как на Малых Антильских островах – от 100 до 150 гектаров. Примечательно, что на каждый гектар тростниковых посадок приходилось приблизительно 1–1,5 раба, что в 10–15 раз превышало плотность рабочей силы, задействованной на табачных плантациях. Сахарные плантации, как правило, располагались на относительно равнинных участках вблизи побережья, что облегчало доступ к морским путям и способствовало развитию экспортной торговли. Обычно под возделывание сахарного тростника отводилось от четверти до двух пятых всей площади поместья, тогда как остальная территория была занята постройками и инфраструктурой, необходимой для функционирования сложного хозяйства: на возвышенностях размещались мельницы, доминировавшие над мастерскими по очистке тростника и сахароварней; рядом располагались склады для хранения инвентаря, кузница, кухня, лазарет, часовня, а зачастую и тюремное помещение для содержания рабов. Здесь же находились усадебный дом владельца и хижины «домашней прислуги». Тростниковые поля тянулись по наиболее плодородным участкам, однако хозяйственная необходимость требовала соблюдения севооборота, чтобы уберечь почвы от истощения. Менее пригодные для земледелия и более пересеченные земли оставляли под паром, отводили под продовольственные культуры, огороды рабов, саванны для выпаса скота либо сохраняли в виде лесных угодий. Кварталы рабов обычно строились на некотором отдалении от усадьбы хозяина, но, как правило, недалеко от тростниковых плантаций.
Распределение пространства плантации Монталамбер (200 га), Куль-де-Сак, Сан-Доминго, 1791 год
Расширение плантаций сопровождалось совершенствованием методов их ведения и рационализацией организации производства. В середине XVII века изготовление сахара, особенно в Бразилии, оставалось во многом прерогативой мелких производителей, поставлявших тростник владельцам мельниц, где и осуществлялась переработка сырья в сахар. Однако на Барбадосе создание в 1650-х годах крупных владений, совмещавших выращивание сахарного тростника с его переработкой на собственных заводах, продемонстрировало преимущества интегрированного производства и возможность значительной экономии за счет масштаба. Уже к 1680 году модель крупного агропромышленного хозяйства, объединяющего как производство сырья, так и его переработку в готовую продукцию (белый сахар, индиго) или полуфабрикаты (неочищенный сахар, хлопок, какао), получила широкое распространение на Малых Антильских островах. Такая интеграция позволяла существенно уменьшить влияние физических параметров тростника – его веса и объема, сократить время между сбором урожая и переработкой, а значит, повысить добавленную стоимость продукции.
Плантации обеспечивали себя продовольствием, занимались разведением скота, изготовлением и ремонтом инструментов. Связи между ними, как и с местной экономической средой, оставались весьма ограниченными. Замкнутый уклад жизни способствовал снижению расходов, однако был обусловлен также самой сутью рабовладельческой плантационной системы: она изолировала подконтрольное население, приковывая работников к узким пространственным и социальным рамкам. Нередко вся жизнь раба – от рождения до смерти – проходила в пределах одной плантации. Такое хозяйство являло собой своего рода микрообщество, полностью сосредоточенное на производстве и подчиненное воле владельца или его управляющего, поскольку колониальная администрация с ее ограниченными ресурсами почти не вмешивалась во внутренние порядки плантаций. Каждая из них обладала своеобразием и относительной автономией, что побудило бывшего американского раба и аболициониста Фредерика Дугласа заметить: «Плантация – это маленький мир, имеющий собственный язык, свои законы, правила и обычаи». Стремясь к самодостаточности, плантации неизбежно продолжали взаимодействовать с окружающим миром, реализуя свою продукцию, закупая необходимые товары и приобретая новых рабов для поддержания хозяйственной деятельности.
Идеальная плантация отца Лабата, 1724 год
1 – сахарный завод и цех очистки; 2 – мельница; 3 – загон для волов; 4 – управление (контора); 5 – склады; 6 – господский дом; 7 – сушильня; 8 – квартал рабов
Идеальная плантация Аваля, 1796 год
1 – сахарный завод и мельница; 2 – сад; 3 – склады, мельница, конюшни; 4 – птичник; 5 – госпиталь; 6 – господский дом; 7 – въезд
Идеальные сахарные плантации
«Для того чтобы основать сахарную плантацию, требовалось обладать значительным состоянием», – писал в 1699 году Дюкасс, губернатор Сан-Доминго. Действительно, создание плантационного хозяйства подразумевало не только приобретение обширных земельных угодий, но и закупку большого числа рабов, необходимого оборудования и мобилизацию капитала, зачастую гораздо превышающего средства, которыми располагали крупнейшие европейские предприятия того времени. Так, в XVIII веке на плантации Макнемара в Сан-Доминго тростниковые поля составляли 52 % общей стоимости имущества, рабы – 26 %, здания – 18 %, а поголовье скота – 3 %. На Ямайке, как и в Бразилии, где стоимость земли была сравнительно низкой, основную статью затрат зачастую составляли именно рабы. Успех плантационного производства зиждился на особой организации труда, основанной на расовом разграничении и четком разделении обязанностей – эти элементы уже в 1640-х годах стали краеугольными камнями так называемой сахарной революции.
На крупнейших плантациях Сан-Доминго численность рабов зачастую превышала 500 человек; они трудились организованными бригадами, что превращало эти хозяйства в своего рода передовые мануфактуры, предвосхищающие наступающую эпоху индустриализации. Однако подлинного индустриального прорыва так и не произошло: динамика производительности оставалась сдержанной из-за отсутствия заметных технологических инноваций, а фиксированная стоимость рабского труда становилась фактором негибкости, мешавшим адаптации производства к колебаниям рыночной конъюнктуры. Тем не менее с точки зрения практического экономического расчета рабовладение на протяжении длительного времени оставалось наиболее выгодной формой организации сахарного производства. В конце XVII века на Ямайке для того, чтобы один раб «окупил» свою покупную стоимость, требовалось от 12 до 16 месяцев его труда, однако уже в XVIII столетии этот срок увеличился более чем на год по мере роста цен на работоспособное население. Обращение к рабству основывалось на сугубо экономических соображениях минимизации издержек и обусловливалось острой необходимостью поддержания численности рабочей силы в обществах, где свободные наемные рабочие были крайне редки, весьма дороги и не стремились заниматься наиболее тяжелыми и изнурительными видами работ.
Прибыльность плантационного хозяйства определялась балансом между ростом цен на колониальные товары в Европе и увеличением совокупных эксплуатационных расходов. На английских Антильских островах общий капитал в расчете на одного раба удвоился с 1650 года к концу XVIII века. К 1785 году администраторы Сан-Доминго с тревогой отмечали, что стоимость рабов возрастала вдвое быстрее, чем цена сахара, которая могла варьироваться в пределах 12–18 % в зависимости от спроса. Плантаторы, которым зачастую приходилось долго ожидать поступления полной выручки от продаж, были вынуждены занимать средства у купцов метрополии на время между двумя сахарными кампаниями. В этих условиях любой, даже незначительный, неблагоприятный случай мог обернуться долговой зависимостью и банкротством. В таком случае плантация передавалась кредитору, который нередко никогда не бывал на Антильских островах и относился к собственности лишь как к вложению капитала, от которого рассчитывал получить прибыль.
В 1770 году на Ямайке, как и в Сан-Доминго, треть всех плантаций принадлежала так называемым отсутствующим землевладельцам (absentee landlords), на долю которых приходилось 40 % всего производства сахара. Управление их владениями осуществлялось специально назначенными управляющими, которые нередко присваивали часть прибыли себе. В то же время на материке, в континентальной Америке, в подавляющем большинстве случаев владельцы проживали непосредственно на своих землях и сами контролировали хозяйство. Как отмечает историк Тревор Бернард, «крупные интегрированные плантации были подлинными машинами создания богатства и процветания». По его подсчетам, в 1774 году уровень благосостояния на душу населения составлял в Англии 42,3 фунта стерлингов, в Тринадцати колониях – 46,5, тогда как на Антильских островах этот показатель достигал 114,1 фунта стерлингов. Несмотря на то что средняя доходность плантаций колебалась в пределах от 4 до 9 %, инвесторы рассчитывали на существенную прибыль, и некоторые шли на крупные финансовые авантюры. Так, в 1770-х годах Жан-Жозеф Делаборд, один из богатейших людей Франции, вложил 2 миллиона ливров в создание поместья с более чем четырьмястами рабами в Сан-Доминго. Даже если многие в итоге несли убытки или разорялись, мечта о невиданном американском богатстве продолжала пленять воображение европейцев в конце XVIII века.
Сахарный тростник берет свое начало в Бенгалии. Оттуда его возделывание постепенно распространялось к западу, сперва достигнув побережья Средиземного моря, а затем, в XV веке, добравшись и до африканских островов Атлантики. К тому времени технологии производства сахара были уже достаточно хорошо освоены и впоследствии с успехом применялись в Новом Свете. Срезать тростник следовало в период полной зрелости, когда стебли были наполнены соком; затем его надлежало переработать в течение двух суток, чтобы не дать сырью пересохнуть. Выжатый сок подвергался нагреванию для очистки: так он превращался в густой сахарный сироп, который затем охлаждали в специальных перфорированных емкостях. Это позволяло сахару кристаллизоваться, а лишней жидкости – стекать. Получавшийся в итоге нерафинированный коричневатый сахар был непригоден для непосредственного употребления и нуждался в дальнейшей очистке и отбеливании. Так как особой необходимости в проведении рафинирования на месте, в Америке, не возникало, уже с конца XVII века переработка сырца производилась преимущественно в европейских метрополиях. Впрочем, на французских Антильских островах освоили изготовление так называемого терре – сахара, отбеленного с помощью особого сорта глины. Этот метод позволял обходить формальный запрет на рафинирование в колониях и выпускать продукт, стоимость которого превышала цену обычного сырца на 50–60 %, хотя его производство, разумеется, требовало значительных вложений.
Ключевые технические усовершенствования были внедрены в Бразилии в первой половине XVII века, после чего дальнейший прогресс оказался незначительным. Около 1610 года два горизонтальных цилиндра тростниковых мельниц уступили место трем вертикальным, что позволило пропускать тростник дважды и, соответственно, извлекать из него больше сока, вдвое увеличив среднюю производительность труда одного раба. Операции по очистке и выпариванию сока осуществлялись посредством последовательного переливания жидкости через четыре-шесть котлов, каждый из которых был чуть меньше предыдущего, при этом особо тщательно следили за тем, чтобы не допустить карамелизации. Технологии производства сахара в начале XVIII века подробно описаны в двух источниках: Cultura e opulencia do Brasil por suas drogas e minas («Культура и богатство Бразилии благодаря ее производствам и рудникам»), опубликованном в 1710 году иезуитом Андре Жоао Антонилом, и Nouveau Voyage aux isles de l’Amérique («Новое путешествие на острова Америки»), изданном в 1722 году доминиканцем Жаном-Батистом Лаба. Оба произведения наглядно свидетельствуют о специфике сахарного производства, сочетавшего в себе черты сельскохозяйственного и промышленного предприятия, требовавшего привлечения особых навыков, а также мобилизации значительных материальных и трудовых ресурсов, включая оборудование и рабочий скот.
Производство сахара на Антильских островах в середине XVII века. Гравюра Себастьена Леклерка, 1667 год
История атлантического сахара по-настоящему начинается на Мадейре в 1452 году, когда на острове была построена первая мельница. Уже к 1490-м годам здесь действовало около 80 мельниц, выпускавших в совокупности порядка 1500 т сахара ежегодно. Производство находилось преимущественно в руках португальцев, однако финансирование его осуществлялось также за счет инвестиций итальянских и немецких предпринимателей. Именно с Мадейры выращивание сахарного тростника распространилось на Канарские острова. Во второй половине XV столетия формируется европейский сахарный рынок, основными центрами которого становятся Лиссабон, Антверпен и крупнейшие торговые города Италии. Активный рост производства зачастую опережал спрос внутри Европы, что порой приводило к падению цен на сахар. В 1490-х годах культивирование сахарного тростника было начато на острове Сан-Томе, однако по-настоящему масштабное развитие оно приобрело только с 1530-х годов. Спустя два десятилетия на Сан-Томе уже работало около 60 мельниц, ежегодно производивших более 2000 т сахара. Успеху этого острова способствовали благоприятный тропический климат, как нельзя лучше подходивший для выращивания тростника, и широкомасштабное, систематическое использование труда африканских рабов: на отдельных плантациях трудились до нескольких сотен невольников. Тем не менее уже с 1550-х годов первенство по объемам производства перешло к Бразилии, стремительно наращивавшей свои позиции на мировом рынке сахара.
Первые попытки возделывания сахарного тростника в Новом Свете относятся ко второму путешествию Христофора Колумба, когда в 1493 году он привез тростник на Эспаньолу. Производство сахара было начато в 1511 году на Кубе, в 1515 году – в Пуэрто-Рико, в 1519 году – на Ямайке, а около 1523 года – в Мексике. В период между 1560 и 1620 годами на Эспаньолу приходилось до 74 % всего сахара из Америки, доставляемого в Севилью. Вместе с тем именно Бразилия заслуженно заняла положение ведущего американского производителя сахара и начиная с 1560-х годов стала основным поставщиком этого продукта в Европу. Культивация тростника здесь началась еще в 1510-х годах в регионе Нордешти, между Пернамбуку и Баией, отличавшемся многочисленными природными преимуществами – благоприятным климатом и плодородными землями, позволявшими собирать до двух урожаев ежегодно. Развитие сахарной промышленности в стране в значительной мере стало возможным благодаря инициативам донатариев капитаний. В частности, Дуарте Коэльо, вступивший во владение Пернамбуку в 1535 году, с самого начала делал ставку на развитие сахарного производства по образцу атлантических островов Африки, порой в ущерб поиску драгоценных металлов или эксплуатации лесных ресурсов. На первых порах энженью – хозяйства, включавшие плантации тростника, мельницы и варочные котлы, – в которых трудились сотни рабов, мирно соседствовали с небольшими фермами, где тростник выращивался усилиями всего нескольких десятков человек. До 1570-х годов большинство рабочей силы составляли американские индейцы, постепенно вытеснявшиеся африканцами, доставлявшимися в том числе с Мадейры и Сан-Томе, уже имевшими опыт работы на сахарных плантациях.
Первые сахарные мельницы в Бразилии были основаны на португальском капитале при содействии фламандских, итальянских и германских инвесторов. Их количество стремительно увеличивалось: если в 1545 году их насчитывалось всего 20, то уже к 1570 году – 60, к 1585 году – 130, к 1610 году – 230, а к 1629-му – 346. Благодаря этому производство сахара постепенно расширялось южнее, достигая района Рио-де-Жанейро. Поддерживаемое высокими европейскими ценами, производство сахара в Бразилии росло столь же динамично: с примерно 2600 т в год в 1560 году оно увеличилось до более 10 000 т к 1610 году и достигло 28 000–30 000 т к 1675–1680 годам – объем, который не был превзойден вплоть до конца XVIII века. В отсутствие предшествующих населенных пунктов центры зарождающегося колониального рабовладельческого общества формировались вокруг мельниц – приморских фокусов хозяйственной жизни, что придавало европейским поселениям на бразильском побережье почти архипелажный, изолированный характер. Бразильский сахар поступал на европейский рынок сначала через Лиссабон, а с XVII века и через порты Антверпена и Амстердама. Период голландского господства в Бразилии (1630–1654) способствовал притоку новых капиталов в регион Нордешти и укрепил его торговые связи с Амстердамом. В середине XVII века бразильский сахар по-прежнему доминировал на европейском рынке, однако уже с 1680-х годов он сталкивался с растущей конкуренцией со стороны сахара, производимого на островах Антильского архипелага, а вскоре открытие золотых россыпей во внутренних районах страны создало для Бразилии новые экономические горизонты.
Перемещение американского сахарного производства на Антильские острова стало одним из важнейших явлений в истории Атлантического мира. Этот процесс начался в 1640-х годах на Барбадосе, который первым из всех территорий Карибского бассейна пережил подлинную сахарную революцию. Она сопровождалась целым рядом признаков: отходом от многоотраслевого сельского хозяйства в пользу монокультуры сахарного тростника, формированием крупных плантационных хозяйств, переходом от использования свободной рабочей силы к массовому рабскому труду с привлечением африканских рабов, усилением экономических связей с европейскими рынками и значительным увеличением производительности труда. Именно совокупность этих факторов и ознаменовала наступление новой эпохи – так называемой сахарной экономики, способной сформироваться в масштабах одного человеческого поколения. Уже в начале 1670-х годов губернатор Джонатан Аткинс отмечал, что «на Барбадосе не осталось ни пяди земли, не занятой под выращивание тростника». Численность населения острова возросла с 43 200 человек (в 1643 году, когда доля чернокожих составляла лишь 14 %) до более чем 70 000 (к 1684 году при доле чернокожих 66 %). К тому времени английская колония была самой густонаселенной территорией в Америке. Помимо природных преимуществ, остров пользовался и выгодами нидерландских инвестиций: голландцы не только обеспечивали поставки рабов, но и перевозили сахар в Амстердам, превращая Барбадос в один из ключевых центров трансатлантической торговли.
Несмотря на предыдущие усилия, настоящая сахарная революция в Гваделупе и Мартинике произошла лишь после 1654 года с прибытием нидерландцев, изгнанных из Бразилии. Именно с ними на французские острова были перенесены необходимые знания, квалифицированные рабы, оборудование и капитал, что стало отправной точкой для стремительного развития сахарного производства. Уже к 1670 году на Мартинике и Гваделупе насчитывалось соответственно 110 и 111 сахарных заводов. Во второй половине XVII века на Барбадосе сформировалась так называемая плантократия – класс крупных землевладельцев, концентрировавших в своих руках обширные земельные угодья, занятые ставшими привычными уже тогда плантациями, где трудилось до сотни рабов. «Мать всех сахарных колоний Его Величества» – как называли Барбадос – уже в 1655 году производила 7000 т сахара в год, а к концу столетия достигла почти 10 000 т, что сравнимо с суммарным производством других Подветренных островов (Сент-Китс, Антигуа, Невис, Монтсеррат), вместе взятых. В то же время в 1670 году выпуск сахара на Мартинике не превышал 4000 т, а на Гваделупе едва доходил до 2000 т. Таким образом, англичане вскоре стали ведущими производителями сахара на Антильских островах: это позволило им сократить долю бразильского сахара на лондонском рынке с 80 % в 1630-х годах до 10 % к концу столетия.
В первые десятилетия XVIII века центр производства сахара в Новом Свете сместился к северной части Антильской дуги – на территории с обширными, ранее не освоенными землями: Ямайку и особенно Сан-Доминго. На Ямайке плантационная экономика начала формироваться в 1660–1670-х годах, однако ее развитие долгое время сдерживалось хронической нестабильностью, продолжавшейся до окончания войн с маронами (беглыми рабами) в 1739 году, а также отвлечением значительных ресурсов на контрабандную торговлю с испанскими владениями. Несмотря на эти трудности, производство сахара на Ямайке демонстрировало впечатляющую динамику: в первой четверти XVIII века оно более чем удвоилось, достигнув 10 000 т, затем превысило 20 000 т после 1750 года и во второй половине 1780-х годов достигло 59 000 т. Этот объем превосходил совокупное производство всех остальных британских колоний на Антильских островах, хотя под выращивание сахарного тростника была занята лишь треть территории острова. Однако на протяжении XVIII века Британская Вест-Индия уступила первенство французским владениям в Карибском море, прежде всего колонии Сан-Доминго.
Возделывание сахарного тростника в Сан-Доминго началось в 1695 году, и уже в 1697 году первая партия произведенного там сахара поступила во французский порт Ла-Рошель. С этого момента французская колония начала стремительно развиваться. К 1720 году объемы производства сахара в Сан-Доминго превысили 20 000 т, что позволило ей обогнать Ямайку. Спустя примерно два десятилетия, ежегодный выпуск сахара в колонии превысил 40 000 т – больше, чем все британское производство вместе взятое. К 1770 году объем производства достигал впечатляющих 60 000 т сахара ежегодно. В то же время и другие французские владения демонстрировали заметный рост: на Гваделупе производилось 22 000 т сахара, а на Мартинике – 14 000 т. Преимущества французов объяснялись несколькими причинами. Во-первых, это были более плодородные почвы, поддерживаемые в хорошем состоянии эффективными ирригационными системами. Во-вторых, организация производства на французских плантациях была значительно совершеннее, что обеспечивало более высокую производительность сахарных заводов. В пересчете на одного раба производительность труда на Французских Антильских островах превышала британскую на 55 %. Впрочем, такие успехи вовсе не означали, что условия жизни рабов были легче, чем в английских колониях; напротив, эксплуатация в Сан-Доминго отличалась особенной жестокостью.
Масштабы производства на французских плантациях поражали современников. Так, в 1789 году 10–15 крупнейшим сахарным предприятиям в Сан-Доминго из числа 793 действовавших в этом колониальном обществе удавалось ежегодно производить свыше 500 т сахара, в то время как на Ямайке выдающиеся заводы едва достигали планки в 250 т. На Малых Антильских островах, вне зависимости от принадлежности к французской или британской короне, среднегодовой объем выпуска на одном предприятии составлял обычно 50–75 т. Уже к 1787 году французские колонии обеспечивали 44 % всего сахара, поступавшего из Америки, в то время как доля британских владений не превышала 37 %. Более того, французский сахар отличался заметно более низкой ценой, уступая конкурентам на 25–30 %, что обеспечивало ему уверенное лидерство на европейском рынке. Испанские колонии включились в «сахарную гонку» значительно позднее: лишь после принятия комплекса государственных мер поддержки в 1760-х годах производство сахара там приобрело существенные масштабы. В то время как Санто-Доминго (испанская часть острова Эспаньола) оставался в состоянии стагнации, Новая Испания смогла удвоить выпуск, доведя его к 1790 году до 11 000 т. Особенно поразительных успехов достигла Куба, где число сахарных мельниц и общий объем производства утроились, позволив острову выйти на рубеж в 14 000 т к тому же периоду. В целом, несмотря на то что сахар уверенно доминировал в структуре экспорта Антильских островов, эта культура далеко не исчерпывала всего спектра продукции региона: так называемые «второстепенные» культуры занимали весьма заметное место в экономике колоний к концу Старого порядка.
Экспорт сахара из Америки, 1700–1787 годы (в % и в тысячах тонн)
По данным: Blackburn R. The Making of New World Slavery from the Baroque to the Modern, 1492–1800, 1997. P. 403
Данное, в известной мере условное выражение обозначает тропические культуры Антильского бассейна (такие как табак, индиго, хлопок, какао, кофе), которые возделывались наряду с сахарным тростником. Настоящей монокультуры тростника на Антильских островах никогда не существовало, чему препятствовали природные условия: отдельные участки земли, будучи излишне сухими либо слишком крутыми, были непригодны для его выращивания. Именно на таких землях и возникали плантации «второстепенных» культур, не требовавшие столь значительных капиталовложений, поскольку процессы их переработки были куда менее сложными по сравнению с промышленной обработкой тростника. Несмотря на то что сахар, безусловно, доминировал в хозяйственной структуре региона, производство прочих культур отнюдь не представляло собой маргинального явления. После расцвета табачных плантаций в начале XVII века эти культуры пережили очередной подъем во второй половине XVIII столетия: начиная с 1760-х годов их импорт во Францию возрастал в 2,5 раза быстрее, чем ввоз сахара.
Французские Антильские острова отличались богатством и разнообразием экспортируемой продукции. К 1787 году доля различных товаров в структуре экспорта Французских Антил в метрополию распределялась следующим образом: на долю кофе приходилось 40 %, сахара – 38,5 %, хлопка – 14,5 %, индиго – 6,5 % и какао – 0,5 %. Для сравнения: в структуре британского импорта из Вест-Индии сахар занимал более 80 %, а оставшуюся часть составляли в основном кофе и хлопок. Экспорт Ямайки состоял на три четверти из сахара, который был практически единственным продуктом Подветренных островов: например, на Монтсеррате свыше 88 % всех земель занимали плантации сахарного тростника. В 1770-х годах Французские Антилы производили на треть больше сахара, чем британские владения в Карибском бассейне, и выпускали почти в девять раз больше кофе. В целом, по расчетам доминикского колониста Аваля, в 1787–1788 годах стоимость экспорта из французских колоний в метрополию составляла около 55 % всех поставок из Америки, значительно опережая аналогичные показатели Великобритании (30 %), Соединенных провинций (9,5 %) и Испании (5,5 %).
«Именно выращиванию табака мы обязаны созданием наших колоний», – писал отец Лаба в начале XVIII века. Действительно, табак, местное растение, культивируемое карибами, обычно становился первой культурой, которую европейцы начинали выращивать на Антильских островах. Он легко рос, требовал мало рабочей силы и минимального инструментария. Первые партии табака, выращенного в Америке, прибыли в Европу в середине XVI века, но тогда он считался лишь экзотической диковинкой. В начале XVII века резкий рост цен способствовал закреплению колонизации Антильских островов. Однако конъюнктура оказалась нестабильной: с конца 1630-х годов насыщение европейского рынка вызвало резкое падение цен. Кроме того, антильское производство столкнулось с конкуренцией табака, выращиваемого в Европе и Вирджинии.
Завершение «табачного цикла» в регионе происходило крайне неоднородно. Прежде всего табачные плантации пришли в упадок на юге Карибской дуги: уже в 1640-х годах Барбадос перешел на выращивание сахара. Вслед за ним около 1660 года тот же путь выбрали Гваделупа, Мартиника и Подветренные острова. На Сан-Доминго спад интереса к табаку наступил лишь к 1680 году. Таким образом, к концу XVII столетия табак практически исчез с большинства Антильских островов, и только на Кубе его производство сохраняло значительные масштабы. Местный табак отличался столь высоким качеством, что его экспорт, превосходивший по объему даже поставки сахара, обеспечивал Кубе особое положение на европейском рынке. С 1760 года испанская корона даже установила государственную монополию на кубинский табак, который затем перепродавала в европейские страны.
Индиго также было одним из первых экспортных товаров Антильских островов. Этот ярко-синий краситель получали из местного кустарника – индигоферы. Создание фабрики по производству индиго требовало значительных вложений капитала и могло задействовать более 50 рабов, которые занимались вымачиванием растений ради извлечения ценного пигмента. Производство индиго было менее затратным по сравнению с сахаром, а сам краситель отличался простотой транспортировки и хранения. Однако из-за сравнительно низкой рентабельности вскоре его вытеснили более прибыльные культуры, что привело к упадку производства индиго уже к концу XVII века на Гваделупе, Мартинике и Ямайке. В то же время в Сан-Доминго наблюдался противоположный процесс – здесь производство индиго стремительно росло вплоть до 1740-х годов, чему способствовал подъем текстильной промышленности в метрополии. В тот период французы обеспечивали до 93 % европейского спроса на индиго, поставляя его из своей колонии. Однако уже во второй половине XVIII столетия приверженность этому промыслу заметно ослабла – добыча красителя пошла на спад под натиском конкуренции со стороны новых производителей, таких как Южная Каролина, Гватемала, Венесуэла, а также из-за интенсивного развития плантаций сахарного тростника, а позднее – кофе и хлопка.
Хлопок, напротив, прошел иную эволюцию. Являясь исконной культурой Антильских островов, он возделывался здесь с первых лет европейского освоения региона. Однако особенности его сбора и упаковки требовали значительных трудовых ресурсов, а из-за легкой воспламеняемости и объемности хлопка морские капитаны неохотно брали его на борт своих кораблей. Культивация хлопка большей частью происходила на засушливых почвах, где его зачастую выращивали совместно с индиго. Европейский спрос на хлопчатобумажное сырье начал заметно возрастать в первые десятилетия XVIII века благодаря широкой популярности набивных тканей у покупателей и их востребованности в торговле с Африкой, что положительно сказалось на развитии хлопковой отрасли. Увеличивающаяся потребность в сырье побуждала Великобританию и Францию стимулировать выращивание хлопка в собственных колониальных владениях. Из всех Антильских островов значительных успехов в производстве хлопка достиг лишь Сан-Доминго, начав масштабное выращивание с 1760-х годов и выйдя на пик производства спустя 20 лет. В отличие от других колониальных товаров, хлопок лишь в ограниченных количествах шел на реэкспорт – всего 22 % поставляемой продукции, что свидетельствовало о высоком спросе на него со стороны французских мануфактур.
Какао, происходящее с Американского континента, стало поступать в Европу с начала XVI века, однако распространялось крайне медленно. Испанцы заложили основы его возделывания на Ямайке, а впоследствии это дело продолжили англичане: к 1672 году на острове насчитывалось не менее 60 какао-плантаций. Тем не менее к XVIII столетию они постепенно исчезли. В то же время на Мартинике культура какао с 1680 года развивалась весьма успешно. Уже в 1720-х годах отец Лаба отмечал, что производство какао требует втрое меньших вложений по сравнению с производством сахара при одинаковом доходе, в связи с чем он пришел к красноречивому выводу: «Плантация какао – это богатый золотой рудник, в то время как сахарный завод будет лишь железным рудником». Действительно, в тот период Мартиника являлась главным центром какао-производства в Америке. Однако целая череда бедствий – землетрясение, ураганы, а также болезни какао-деревьев – поразила остров между 1727 и 1730 годами. Освободившиеся земли вскоре были заняты плантациями сахарного тростника и кофе. К 1789 году Мартиника по-прежнему обеспечивала 40 % всего французского производства какао, в то время как английские колонии имели скромное значение в этой отрасли. Все же какао с Антильских островов заметно уступало венесуэльскому – на долю Венесуэлы в тот период приходилась добрая половина мирового производства.
Наибольшего успеха среди этих второстепенных культур, несомненно, достиг кофе. В отличие от других привозных растений, кофе, родом из Йемена, уже давно был знаком европейцам. Его интродукция в Америку была продиктована стремлением наладить производство восточных товаров на Антильских островах. Впервые кофе начали культивировать голландцы в Суринаме в 1712 году, откуда его выращивание постепенно распространилось на Центральную Америку и Антильские острова. Кофейные деревья обычно высаживали на орошаемых склонах гор, которые были непригодны для плантаций сахарного тростника. Застой на рынке сахара в 1720–1730-х годах подтолкнул плантаторов с ограниченными средствами к диверсификации хозяйства и переходу на выращивание кофе. На Мартинике производство кофе стремительно возросло в 1720-х годах, однако монополия Ост-Индской компании на поставки восточного кофе во Францию не позволяла официально импортировать антильский кофе; поэтому его тайно переправляли через Амстердам. Примерно в то же время выращивание кофе было начато на Ямайке, где власти метрополии предоставили выгодные налоговые условия для поощрения новой культуры. Несмотря на определенные успехи, кофе так и не стал в Великобритании серьезным конкурентом чаю; во Франции, напротив, этот напиток быстро приобрел огромную популярность.
В 1736 году прекращение монополии Ост-Индской компании дало старт производству на Сан-Доминго: уже к 1753 году там насчитывалось почти 13 миллионов кофейных деревьев, а 25 лет спустя их стало более 100 миллионов. Такое стремительное расширение стало возможным благодаря доступности и дешевизне плодородных земель, а также тому, что для обслуживания кофейной плантации требовалось сравнительно небольшое количество рабов – достаточно было 30–40 человек. Отличное качество почв и высокая производительность труда позволяли продавать доминиканский кофе по цене вдвое ниже, чем яванский или йеменский. С середины века к кофейной гонке присоединились Куба, Бразилия и испанские владения Центральной Америки, стремясь удовлетворить неуклонно растущий европейский спрос. Подобно ситуации на рынке сахара, кофе из Сан-Доминго к концу XVIII века практически вытеснил всех конкурентов. С 1783 по 1789 год объем производства увеличился на 73 %, достигнув 37 000 т, что составляло 80 % всего кофе, производимого Францией. Более половины всех сельскохозяйственных угодий Сан-Доминго были заняты кофейными плантациями, тогда как на Ямайке подобных земель было не более 10 %. Триумф кофе был столь впечатляющим, что временами поступления от его импорта во Францию превышали доходы от сахара – именно так произошло, например, в 1789 году. На тот момент 94 % кофе, ввозимого в Европу, происходило из Америки, причем Сан-Доминго удерживал абсолютное лидерство с долей 67 %, тогда как Британская Вест-Индия обеспечивала лишь 4 % общего объема производства.
Если в 1761 году французский меморандум еще рассматривал гипотетическую возможность производства сахара, кофе, хлопка, индиго и табака в Сенегале, то к концу столетия стало уже неоспоримо, что эти товары прочно ассоциировались с Антильским регионом в целом и с Сан-Доминго в частности. В свете этого не приходится удивляться, что в 1798 году ямайский историк Брайан Эдвардс именовал французскую колонию «раем Нового Света». Однако этот рай для одних был кромешным адом для других.
Это наблюдение плантатора с Антигуа Клемента Тадвея, сформулированное им в 1716 году, точно отражает неразрывную связь между рабством и развитием плантационной экономики. Именно эта взаимосвязь объясняет, почему европейские государства, например Франция, поощряли доставку рабов в колонии, выплачивая за каждого премии. Хотя рабство существовало во всех американских колониях, его характер был далеко не однородным. Тяжесть и условия труда различались в зависимости от того, происходила ли работа в городе или на селе, от рода деятельности и – на плантациях – от специфики возделываемых культур. Принципиально важно, что значение и роль рабства существенно отличались в разных регионах, что побудило исследователей различать «общества с рабами» и «рабовладельческие общества».
В первых рабы не составляли фундамента общества. Такова была ситуация, в частности, в Новой Франции и в британских колониях континентальной Америки к северу от Чесапикского залива. В Новой Англии, например, экономическая жизнь была практически не связана с использованием труда рабов, поэтому чернокожие составляли лишь незначительное меньшинство – к 1760 году в Массачусетсе их доля не превышала 3 %. На протяжении столетия доля рабов постепенно увеличивалась, главным образом в городах, где они компактно проживали. Уже в 1750-х годах более двух третей ремесленников Филадельфии привлекали рабов в качестве помощников по работе или домашней прислуги. Особенно заметной была роль рабов в припортовых городах, где располагались судоверфи: именно здесь они зачастую занимали самые тяжелые и низкооплачиваемые должности, как, например, в Нью-Йорке, где в 1740-е годы рабы составляли примерно 20 % населения.
В обществах, основанных на рабовладении, хозяйственная деятельность не просто опиралась на труд невольников – само рабство глубоко пронизывало весь общественный строй, отражаясь в законодательстве, социальных отношениях и организации пространства. Это была неотъемлемая часть общественной системы, которую современники не представляли себе иначе, не видя альтернативы эксплуатации подневольного труда. Первыми жертвами этого порядка стали коренные жители Америки: так, в Бразилии до начала 1580-х годов они составляли две трети рабочей силы на плантациях Пернамбуку, прежде чем большинство работников здесь стали составлять африканцы и их потомки. В ряде регионов Испанской Америки со временем произошел переход от эксплуатации коренного населения в рамках системы энкомьенды к использованию африканских рабов – как, например, в Венесуэле, где с развитием какао-плантаций в XVII столетии все большую роль стал играть труд привозимых невольников. Похожая эволюция характерна и для Южной Каролины: к 1760 году эта плантационная колония отличалась тем, что чернокожие составляли уже 60 % ее населения. Особенно ярко данные процессы проявлялись в Карибском регионе: к 1789 году рабы составляли 90 % населения Сан-Доминго и Ямайки, а также 84 % на Гваделупе и Мартинике.
В английских колониях переход к плантационной экономике, основанной на производстве сахара, обострил противоречия между плантаторами, нуждавшимися во все большем количестве рабов, и купцами, предпочитавшими сбывать человеческий «товар» контрабандным путем во французские и испанские владения. Интенсивное развитие сельского хозяйства и мануфактур было неотделимо от эксплуатации рабского труда: именно человеческая сила составляла фундамент местной экономики. Многие европейские путешественники отмечали редкое использование тягловых животных в аграрных работах. Ключевым условием процветания и богатства землевладельцев была именно рабочая сила рабов, на чем особо настаивал интендант Мартиники еще в 1696 году: «Самые зажиточные из жителей – те, кто владеет наибольшим числом негров».
Мир плантационного рабства отличался исключительным разнообразием, обусловленным, с одной стороны, разнородным происхождением самих рабов – различия между ними постепенно сглаживались по мере их креолизации, – а с другой стороны, тем фактом, что далеко не все они выполняли одни и те же функции. Разделение обязанностей порождало сложную иерархию, в которой перемешивались такие критерии, как степень квалификации, пол и оттенок кожи. На одном полюсе этого общества находились полевые рабы, вынужденные заниматься самой тяжелой сельскохозяйственной работой, на другом – светлокожие мулатки, жившие в «большом доме», зачастую находясь в отношениях с хозяином. Женщины преобладали на обоих концах этого спектра: они составляли около двух третей рубщиков сахарного тростника, но при этом большая часть домашнего персонала также была женской, ибо лишь некоторые должности – например, повара, кучера или лакея – доверялись мужчинам. Те рабы, которые больше не могли трудиться в поле, чаще становились сиделками или пастухами.
Владельцы плантаций, со своей стороны, были вынуждены опираться на определенную категорию рабов, формируя многоступенчатую иерархию управления с целью надзора и принуждения прочих работников к исполнению своих обязанностей. Основная роль в этом процессе отводилась надсмотрщикам: если до XVII века их, как правило, нанимали из числа европейских служащих или контрактных работников, то к XVIII столетию подобные должности все чаще стали занимать опытные и пользующиеся доверием рабы, преимущественно креолы, а порой и свободные цветные. Надсмотрщик, по необходимости получая в распоряжение помощников, отвечал за поддержание дисциплины среди рабов, реализуя делегированную ему владельцем власть принуждения и наказания. Особое положение занимала группа рабов, работавших на мельнице и сахарном заводе: эта «гордая рабочая аристократия», по выражению историка Габриэля Дебьена, занимала вершину иерархической пирамиды так называемых талантливых негров.
В XVIII веке на плантациях прослеживалась определенная наследственность в распределении должностей: дети домашних слуг хозяев или работников сахарорафинадных заводов имели значительно больше шансов занять престижное положение, нежели потомки обычных рубщиков тростника. Следующую ступень в иерархии занимали квалифицированные ремесленники: бондари, кузнецы, плотники, каменщики, столяры, колесники, погонщики повозок – все те, чьи умения были неотъемлемо необходимы для поддержания хозяйственной самодостаточности плантации. Все многообразие и жестокость различий внутри рабского мира становятся особенно явными при изучении посмертных описей плантационного имущества. Так, в описи одной из плантаций Сан-Доминго – Ла-Равин, составленной в 1785 году, «Поль, мулат, креол, около 37 лет, плотник» был оценен в 5000 ливров – чуть выше, чем Кола, «креол, 38 лет, первый надсмотрщик», чья стоимость составляла 4500 ливров. В то же время Жан Ред, «креол, 67 лет, бывший главный надсмотрщик», оценивался всего в 500 ливров, что в сто раз превышало оценку Жонкиля, «из наго (йоруба), 65 лет, с изувеченной рукой».
Происхождение рабов – креольское или африканское – существенно определяло их жизненный уклад и перспективы. Одни рабы были рождены на знакомой им плантации, с детства погружены в местные обычаи и язык, тогда как другие прибывали с далеких африканских берегов, оказываясь в совершенно незнакомом мире, где им приходилось подчиняться чуждым людям, говорящим на непонятном наречии. Исследования положения рабов на плантациях Баии в XVIII веке показывают, что среди занятых тяжелым полевым трудом доля африканцев и креолов была примерно равной – около 75 %, но среди метисов она снижалась до 55 %. Причем 16 % метисов трудились ремесленниками, а 17 % – прислугой в домах; для сравнения: среди африканцев эти показатели составляли лишь 2 и 4,5 % соответственно. Креолы и метисы имели гораздо больше возможностей получить квалификацию и добиться продвижения, открывавшего доступ к работе на мельнице, сахароваренном заводе или в ремесленных мастерских, тогда как для африканцев подобные пути были куда менее доступны.
Историки уделяли значительное внимание различиям между рабством, существовавшим в африканских обществах, где раб зачастую выступал прежде всего символом престижа и внешнего благосостояния хозяина, и положением раба в Новом Свете, где он был главным образом средством производства. Однако, несмотря на эти различия, обе системы имели немало общего. Прежде всего, нет оснований считать, что обращение с рабами в Африке было гуманнее, чем в Америках. Более того, очевидно, что плантатор, окруженный многочисленными слугами и рабочими, также стремился к демонстративной роскоши, служившей показателем его богатства и положения. Немаловажно и то обстоятельство, что большинство рабов и в Африке были заняты тяжелым физическим трудом на полях, благодаря чему могли принести с собой в Америку определенные аграрные умения и навыки. К ним относились, в частности, методы животноводства и возделывания сельскохозяйственных культур на небольших участках, предоставлявшихся рабам для личного пользования. Перемещение рабов способствовало распространению аграрных знаний: так, выращивание табака на Бермудских островах началось уже в 1610-х годах, возделывание риса – в Вирджинии в 1620-х и в Луизиане в начале XVIII века. С этой точки зрения плантационное земледелие Нового Света стало результатом синтеза американских, европейских и африканских аграрных традиций и практик.
Тяжесть и продолжительность труда плантационного раба во многом определялись особенностями культур, к возделыванию которых он был привлечен. Наиболее суровые условия выпадали на долю тех, кто был занят на плантациях, где выращивали культуры, требовавшие значительной последующей переработки, – например, табак или особенно сахарный тростник. Сбор тростника и выработка сахара, приходившиеся на период с декабря по май на Антильских островах и нередко продолжавшиеся до августа в Бразилии, считались наиболее изнурительными этапами года. В это время рабы несли поистине каторжную нагрузку: по данным историка Фредерика Мауро, работник на бразильских плантациях XVII века мог за один день срезать более 4000 стеблей тростника. Инженер Жюстен Жиро-Шантран, посетивший Сан-Доминго в 1781–1782 годах, свидетельствовал, что рабочий день рабов начинался с рассветом и зачастую продолжался до 11 часов вечера. Даже с учетом короткой передышки в полдень, ежедневная продолжительность труда составляла от 14 до 16 часов, причем подобный режим сохранялся шесть дней в неделю – только воскресенья и праздники являлись выходными. В разгар сезона сбора и переработки тростника мельницы трудились круглосуточно, а бригады рабов сменяли друг друга без остановки.
Неудивительно, что в столь тяжелых условиях на плантациях сохранялась высокая смертность. Однако этот показатель различался для разных категорий рабов. Так, на плантации Месопотамия на Ямайке средний возраст смерти среди надсмотрщиков достигал 58 лет, ремесленники, как правило, доживали до 48–49 лет, а полевые рабы жили лишь немногим более 43 лет, что давало средний показатель около 45 лет. Особенно высока была смертность среди недавно привезенных из Африки: треть из них умирала в течение первых 12 месяцев, а свыше половины – в течение двух лет после прибытия. В среднем продолжительность жизни составляла примерно 15 лет. Если обратиться к статистике, между 1708 и 1735 годами на Барбадос было ввезено 85 000 рабов, однако прирост рабского населения составил всего около 4000 человек. В отличие от Северной Америки, на Антильских островах уровень смертности среди рабов стабильно превышал рождаемость. Так, в Сан-Доминго в 1789 году число рождений среди рабов составляло лишь 60 % от количества смертей. По этой причине плантаторам приходилось постоянно пополнять рабочую силу за счет приобретения новых рабов, чтобы хотя бы поддерживать существующий уровень производства и компенсировать чрезмерную смертность так называемых новых негров.
Спрос на рабский труд постоянно возрастал, что, в свою очередь, вело к неуклонному росту цен на рабов. Рабовладельческие плантации сочетали в себе парадоксальное соседство крайне высокой смертности с огромной доходностью: иначе говоря, разрушение собственных производительных сил приносило стабильную прибыль. Этот трагический парадокс не оставался незамеченным для современников. Так, английский писатель Генри Брум отмечал, что до тех пор, пока существует работорговля, хозяева «скорее предпочтут извлекать выгоду, истощая одних из своих рабов и покупая новых, нежели станут поощрять рабов размножаться». Размышляя о так называемой идеальной плантации, отец Лаба полагал, что из 120 рабов трудоспособной будет лишь примерно треть, поскольку остальные не смогут работать по различным причинам: болезнь, детский или преклонный возраст, инвалидность. На практике положение оказалось еще более суровым. По данным переписи одной из крупнейших ямайских плантаций – Уэрти-Парк, – в 1787 году только 157 из 306 (то есть 51 %) числились трудоспособными и могли работать на сахарных полях. Прочие не оставались без дела, однако были заняты во вспомогательных работах и не приносили прямой прибыли. Рабовладельческая эксплуатация доводила своих жертв до предела человеческих возможностей; это неизбежно оборачивалось тем, что доля нетрудоспособных росла, а их содержание перекладывалось на плечи тех, кто еще мог работать.