22 марта 1775 года в стенах Палаты общин Эдмунд Берк произнес вдохновенную речь, стремясь убедить своих коллег по парламенту в жизненной необходимости примирения между Великобританией и американскими повстанцами. В подтверждение своих доводов он напомнил, что объем колониальной торговли в 1772 году превосходил совокупную стоимость всей внешней торговли Британии в 1704 году, а атлантические обмены служили опорой и источником питания для всей британской экономики. Уже год спустя Адам Смит в своем знаменитом труде «Исследования о природе и причинах богатства народов», напротив, высказывает диаметрально противоположное мнение: по его словам, американские колонии были «не золотым рудником, а лишь проектом золотого рудника, проектом, который стоил, продолжает стоить и, если от него не отказаться, будет стоить огромных расходов, не принося никакой прибыли, ибо уже доказано, что результаты торговли с колониями отнюдь не приносят выгоды, напротив – оборачиваются чистым убытком для народа». Эти два диаметрально противоположных взгляда наглядно иллюстрируют всю сложность и противоречивость оценки роли Атлантического пространства в экономическом развитии Великобритании в особенности и Европы в целом.
Развитие колониальной экономики межтропической Америки было теоретически осмыслено бразильским экономистом Селсу Фуртаду (1920–2004), который предложил модель, основанную на последовательности экономических циклов. Каждый цикл зарождается благодаря встрече американского производства с высоким европейским спросом. Процесс начинается с бурного подъема, обусловленного возможностью извлечения выгоды из высоких цен, после чего наступает фаза стагнации, вызванная восстановлением равновесия между спросом и предложением. Завершающим этапом становится спад, являющийся следствием либо перепроизводства, либо обострения конкуренции. Так, в истории Бразилии первый цикл был связан с заготовкой ценных древесных пород (в XVI веке), затем последовал сахарный цикл (XVII век), сменившийся веком золотодобычи (XVIII век). На Антильских островах первенствовал табачный цикл, уступивший место сахарному, а впоследствии, накануне конца Старого режима, такие колонии, как Сан-Доминго, пережили кофейный цикл. Хотя эта модель и не может быть универсально применима, ее несомненным достоинством является исторический взгляд на эволюцию колониального производства, что позволяет одновременно учитывать и различать особые случаи. Так, стоит напомнить, что не все острова Антильского архипелага были «сахарными островами». Некоторые из них, слишком малые по размеру, чересчур пересеченные или испытывающие недостаток водных ресурсов и плодородных земель, знали только натуральное сельское хозяйство, как, например, Сен-Бартелеми. В иных случаях развитие колониального производства задерживалось или осложнялось разнообразными обстоятельствами, такими как нестабильность или ориентировка на иные виды деятельности – например, контрабанду и пиратство, бывшие характерными для Ямайки и Сан-Доминго в XVII веке. Наконец, испанские владения на Антильских островах, покинутые ради освоения материка уже в середине XVI столетия и столкнувшиеся с трудностями в обеспечении рабочей силой, долгое время оставались малопродуктивными.
В начале XVIII века испанцы контролировали 75,5 % колониальных земель Карибского бассейна, однако их вклад в производство сахара составлял лишь 8 %. Они значительно уступали как Франции, на долю которой приходилось 47 % сахара, так и Англии с ее 35 %. Лишь в 1760-х годах на Кубе было запущено широкомасштабное сахарное производство. Несмотря на то что все колониальные экономики Атлантического мира были ориентированы на экспорт продукции, между ними существовали значительные различия в уровне экономического развития и потребностях в рабочей силе. Разрыв в степени богатства также мог быть весьма существенным. Так, в 1774 году английские колонии к северу от залива Чесапик, южные провинции и поселения на Антильских островах обеспечивали соответственно 30, 38 и 32 % совокупного богатства Британской Америки. Однако при пересчете на душу населения эти показатели составляли, по расчетам Тревора Бернарда, 39 фунтов стерлингов (что было ниже, чем в метрополии), 54,5 и 114 соответственно.
Открытие Атлантики стало мощным стимулом для развития европейской экономики, перед которой встала задача удовлетворения спроса как со стороны Америки и Африки – посредством производства товаров для работорговли, промышленных изделий для колоний, строительства и обслуживания судов, обеспечения их снабжением, предоставления финансовых услуг, таких как банковское дело, страхование, операции на бирже, – так и со стороны внутреннего рынка через развитие отраслей по переработке колониальных товаров, например сахарорафинирования и производства хлопчатобумажных тканей, а также расширения всей инфраструктуры товарораспределения от местного до национального, континентального и даже глобального масштаба. Весь этот спектр опосредованных выгод убедительно свидетельствовал о преимуществах работорговли – мнение, которое разделяли современники, что видно, например, из меморандума, направленного Шуазелю в 1762 году: «Какая еще торговля могла бы сравниться с той, результатом которой становится обмен товаров на людей! Эту торговлю действительно следует считать главным локомотивом нашей морской коммерции, основным достоянием Франции». Министр не сказал: «Я рассматриваю эту торговлю как движущую силу всех остальных…»
Тем не менее вопрос о вкладе атлантической экономики в развитие европейского хозяйства по-прежнему остается предметом научных дискуссий. Распространено мнение, что приток драгоценных металлов из Америки стал одним из ключевых факторов экономического роста Европы, позволив вдвое увеличить денежные резервы и тем самым активизировать экономическое развитие XVI века; вместе с тем замедление этого притока, вероятно, способствовало экономической стагнации XVII столетия. Однако возникает резонный вопрос: каким же образом эти сокровища вливались в экономическую жизнь Европы, остававшейся в значительной степени аграрной? Фернан Бродель и Пьер Шоню показали, что в XVI веке совокупная стоимость американских металлов уступала стоимости производства пшеницы в Средиземноморье в 35 раз. И все же, если львиная доля хлеба реализовывалась в относительно скромных масштабах, то три четверти золота и серебра находились в активном обращении, обеспечивая обмены, стоимость которых более чем вдвое превосходила товарооборот зернового рынка.
Вклад Атлантического мира в развитие европейской экономики должен, следовательно, рассматриваться в различных аспектах: товарные потоки, влияние на производство, изменения в организации труда и эффективность инвестиций. Последний пункт, вероятно, стал предметом наиболее активных дискуссий после публикации в 1944 году работы «Капитализм и рабство» тринидадского историка и государственного деятеля Эрика Уильямса. По его мнению, работорговля позволила Англии накопить капитал, благодаря которому она смогла финансировать преобразования начального периода индустриализации. Помимо чисто экономических соображений, это рассуждение содержит неявное осуждение промышленного капитализма, основанного на депортации и эксплуатации африканцев. Этот тезис был дополнен последователями Уильямса, которые расширили рассуждение на прибыль, полученную от контрабанды, и на доходы от торговли с Америкой. Однако пересмотр рентабельности инвестиций как в работорговлю, так и в более общем плане в колониальные операции показывает, что доходность как в Англии, так и во Франции лишь немного превышала ту, что существовала в самих метрополиях.
Критики тезиса Уильямса, со своей стороны, утверждают, что он значительно преувеличил роль прибылей от работорговли и плантационного хозяйства в формировании общего богатства Великобритании. Более того, отсутствуют убедительные доказательства того, что капиталы, извлеченные из атлантической экономики, послужили основой для инвестиций в нарождавшуюся промышленность. В более широком контексте представляется затруднительным объяснить, почему схожие процессы, пусть и в меньшем масштабе, не привели к аналогичным последствиям в других странах, также активно участвовавших в атлантической торговле. Кроме того, регионы, где впервые зародилась индустриализация на Европейском континенте, такие как Валлония или север Франции, не были сколь-нибудь существенно вовлечены в колониальную коммерцию. Напротив, за исключением портовых городов и их разбогатевших купцов, современная историография все чаще склонна рассматривать прибыли от атлантических торговых операций как второстепенные в сравнении с доходами, приносимыми преимущественно внутренней европейской экономикой. Если к этим сокращенным оценкам прибавить еще и расходы на защиту американских колоний и ведение заморских войн, то невольно возникает вопрос: действительно ли колонии окупались для своих метрополий?
Испания середины XVI века по праву считается страной Золотого века (siglo de oro). Однако это определение обманчиво: с одной стороны, из американских колоний в Европу поступало прежде всего серебро, а не золото, с другой – оно создает иллюзию безоговорочного процветания. Действительно, доходы короны в этот период значительно возросли, однако финансовое положение государства оставалось далеко не безоблачным – Испания была столь обременена долгами, что между серединой XVI и серединой XVII веков шесть раз объявляла государственное банкротство. Американские драгоценные металлы использовались в основном для покрытия хронического торгового дефицита, финансирования неумеренных внешнеполитических авантюр, а также расходов на монеты, предметы роскоши, художественные произведения и ювелирные изделия, но практически не вкладывались в развитие мануфактур или технические нововведения. Более того, приток золота и серебра из Нового Света спровоцировал стремительный рост цен внутри страны, вследствие чего конкурентоспособность испанских товаров резко снизилась по сравнению с товарами французских, английских и нидерландских производителей.
Морское сообщение между Испанией и ее американскими владениями долгое время находилось в условиях строгой монополии, сохранявшейся вплоть до 1778 года. За редким исключением – привилегированных невольничьих судов в рамках асьенто, а также так называемого разрешенного британского судна, получившего после 1713 года право совершать один визит в год, – ни одному иностранному кораблю не позволялось легально заходить в порты Испанской Америки без специального разрешения. Вместе с тем, поскольку Испания не могла в полной мере удовлетворить обширные потребности своих колоний, она была вынуждена привлекать иностранные товары, которые должны были сначала поступать в Севилью, а с 1717 года – в Кадис, прежде чем отправиться за океан. В 1680-х годах лишь 5–6 % товаров, официально отправляемых в испанские колонии Нового Света, имели местное происхождение и были произведены непосредственно в Испании. Основными товарами, экспортируемыми в колонии, были шерсть, железо из Страны Басков, порох, а также вино и оливковое масло. Согласно исследованию, проведенному интендантом Патуле в 1686 году, французы занимали ведущие позиции среди иностранных поставщиков для системы Каррера-де-Индиас, обеспечивая 39 % ввоза. Значительное место в торговле на Иберийском полуострове занимали и англичане: по оценкам, в первой половине XVIII века до 60 % английского экспорта, направлявшегося в Португалию, впоследствии отправлялось в Бразилию, и примерно такая же доля приходилась на торговые отношения между Испанией и ее американскими колониями.
Отмена монополии Кадиса на торговлю с Америкой в 1778 году благоприятно сказалась на экономике Бильбао и особенно Барселоны. Доля каталонского порта в колониальной торговле достигла примерно 12 % на рубеже XVIII–XIX веков. Барселона выиграла от развития бумажных и текстильных мануфактур, а также от производства вин и других алкогольных напитков в своем хинтерланде. В Америке Мексика и Перу к XVII веку достигли продовольственной самодостаточности благодаря, в частности, формированию крупных сельскохозяйственных владений (асьенд). Кроме того, развитие обработки металлов и дерева позволило сократить импорт. Колониальный спрос переориентировался на более сложные товары, которые испанские мануфактуры либо не могли поставлять по конкурентоспособным ценам, либо вовсе не были способны производить. Спад экспорта драгоценных металлов в начале XVII века привел к экономическому ослаблению Испании, что не ускользало от внимания современников, особенно на фоне прогресса иностранных держав, чьи колонии не производили ни золота, ни серебра.
С 1717 года драгоценные металлы, с одной стороны, и промышленные товары – с другой, циркулировали между Европой и Америкой через Кадис, чья динамичность благоприятствовала андалузской экономике. Не обладая достаточно разнообразной и эффективной производственной системой, Испания имела хронический торговый дефицит со своими колониями, который, несмотря на определенный прогресс, во второй половине XVIII века все еще составлял около 71 %. Приоритет, отданный горнодобывающей продукции (95 % стоимости товаров, легально ввезенных в Кадис), препятствовал развитию плантаций тропических культур, которые могли бы реэкспортироваться в Европу. Напротив, в XVIII веке британцы, французы и голландцы поставляли сахар, табак и какао на испанский рынок. Драгоценные металлы, прибывавшие в Андалусию, уходили на оплату иностранных закупок, не считая интенсивной контрабанды, которая велась как в Америке, так и в Европе. Таким образом, в целом стимулирующий эффект колониальной экономики для Испании оказался весьма ограниченным.
Аналогичным образом обстояли дела и в Португалии, где эксплуатация богатств Бразилии началась лишь в 1530-х годах. После периода, когда главным экспортным продуктом служило бразильское красное дерево (пау-бразил), с конца XVI столетия ведущую роль в экономике колонии занял сахар, производство которого значительно продвинулось благодаря опыту, накопленному на атлантических островах у западного побережья Африки. Тем не менее для полноценного освоения бразильских ресурсов Португалии остро не хватало как достаточного капитала, так и необходимого транспорта. Вынужденная выдавать лицензии иностранцам – в первую очередь голландцам, которые легально и подпольно обеспечивали вывоз сахара на европейский рынок, – Португалия постепенно лишалась контроля над этим прибыльным промыслом. Уже в середине XVII века, оставаясь важнейшим поставщиком сахара в Европе, страна не располагала развитой собственной перерабатывающей промышленностью. Лиссабон выполнял лишь функции крупного перевалочного пункта: его рафинадные предприятия обслуживали, по сути, только внутренние потребности. К концу XVIII века падение производства сахара, вызванное конкуренцией со стороны Антильских островов, стимулировало продвижение португальцев во внутренние районы Бразилии.
Открытие золотых месторождений ускорило упадок прибрежного сахарного производства, подорвав тем самым торговое равновесие между Бразилией и Португалией. За редким исключением, представленным несколькими текстильными мануфактурами, Португалия не была в состоянии удовлетворить растущий спрос своих колонистов на промышленные изделия. От 10 до 30 % бразильского золота, поступавшего в Лиссабон, составляли ренту, позволяя стране частично компенсировать собственный торговый дефицит. В период с 1772 по 1774 год объем португальского экспорта в Бразилию был соизмерим с совокупным экспортом всех остальных европейских держав, вместе взятых, причем 90 % этого оборота составлял ввоз иностранных товаров. Несмотря на проводимую с 1750-х годов политику поддержки мануфактур, поступления бразильского золота не способствовали реальному развитию национальной экономики. В то же время именно золотые поступления обусловили архитектурное преображение Лиссабона начиная с 1730-х годов и в особенности его восстановление после разрушительного землетрясения 1755 года.
Во Франции, напротив, складывалась иная ситуация: внешняя торговля являлась одним из самых динамично развивающихся секторов экономики XVIII столетия. В период с 1716 по 1789 год темпы роста торговли с внеевропейскими странами были в три раза выше, чем с европейскими. Доходы, поступавшие из колоний, увеличились с 11 до 125 миллионов турских ливров, причем этот рост имел два особенно благоприятных периода: с начала века до 1740-х годов, а затем – с 1783 по 1792 год, после окончания Войны за независимость Америки. Во второй половине XVIII века доля колониального импорта составляла от одной трети до 40 % от всего объема ввоза во Францию, в то время как экспорт сохранялся на более скромном, но устойчивом уровне, неизменно превышая 18 %. Средняя рентабельность торговли с Антильскими островами достигала 30–32 %, причем прямые сделки приносили, как правило, больший доход по сравнению с треугольной торговлей. Значительно уступала этим показателям торговля с Канадой, где прибыль составляла лишь около 10 %, что делало ее не слишком привлекательной даже для Ла-Рошели – порта, отправлявшего наибольшее количество экспедиций в Новую Францию. В 1680-х годах только 20 % трансатлантических судов из Сентонжа направлялись к североамериканским берегам. Если же не учитывать промысловые рейсы за треской к Ньюфаундленду, то можно сказать, что ежегодно лишь шесть–семь судов из Ла-Рошели прибывали в Квебек или Монреаль.
Крупные порты королевства собирали часть продукции своего хинтерланда, а также более отдаленных регионов. Так, Нант служил местом сбыта полотен, произведенных в ремесленных мастерских Бретани, Анжу и Нормандии, в котором были заняты тысячи ткачей-надомников. Бретонский порт принимал также текстиль с севера страны – из Пикардии, Арденн и Лионского региона, тогда как значительная часть продукции металлургии (такой как котлы, оружие, ножи) поступала из Центральной Франции. В Бордо, например, в 1788 году продукция северо-западных провинций составляла 37,5 % стоимости промышленных товаров, отправляемых в Сан-Доминго, в то время как на долю собственно бордоского региона приходилось 30 %, на север – 24 %, а на юго-восток – 8,5 %. Тем не менее жирондский порт специализировался прежде всего на экспорте продовольствия: вина, муки и соленого мяса, собранных с огромного хинтерланда. Закономерно, что кузницы Бретани и Нижней Нормандии обеспечивали сахарные производства необходимыми изделиями. Наряду с этим призыв атлантического рынка ощущался и через испанские порты, прежде всего Севилью и Кадис: именно Франция была главным поставщиком промышленных товаров в Испанию и, следовательно, через нее – в американские колонии. Так, в XVIII столетии на прямые поставки лионской продукции для Антильских островов приходилось менее 10 % экспорта, тогда как более четверти производилось для Кадиса, а уже потом транспортировалось в Америку.
В свою очередь, колониальные товары подстегивали разные сферы деятельности, связанные с их реэкспортом за границу, распределением и переработкой, – как это происходило с сахаром начиная с XVII века и с хлопком во второй половине XVIII века. Франция приступила к рафинированию сахара сравнительно поздно: первый рафинадный завод был открыт лишь в 1613 году в Руане, за которым последовали Бордо в 1633 году и Нант в 1653 году. В 1680-х годах рафинирование сахара на Антильских островах было запрещено, что позволило сосредоточить эту отрасль на территории Франции. Помимо крупнейших портовых городов королевства, рафинадные заводы располагались также на севере страны и в долине Луары, особенно в Орлеане, который стал важным центром переработки: к концу XVIII века здесь действовало 27 предприятий из примерно ста, существовавших во Франции. Хлопчатобумажная промышленность стала другой значительной отраслью переработки колониального сырья. Накануне Революции насчитывалось около 60 хлопковых предприятий, половина из которых завозила сырой хлопок с Антильских островов. Крупнейшим производственным районом выступала долина Сены, специализировавшаяся преимущественно на колониальном экспорте и вовлеченная в работорговлю. Текстильная промышленность также была основным потребителем американских красителей, таких как индиго, кошениль и кампешевое дерево.
Французский экспорт на Антильские острова в 1775 году.
По данным: Tarrade J. Le commercial colonial de la France à la fin de l’Ancien Régime, 1972. P. 123
Реэкспорт колониальных товаров составлял значительную часть внешней торговли страны, достигая одной трети ее объема. В конце 1780-х годов 75 % сахара и 89 % кофе, поступавших во Францию, отправлялись затем за границу. В целом средняя доля реэкспорта всех колониальных товаров как в сыром, так и в переработанном виде в тот период колебалась от 70 до 75 %, тогда как в 1716 году она составляла лишь 17,7 %. Более половины этого товаропотока проходило через Бордо. Уже с XVII века главной сферой сбыта для французских колониальных товаров оставалась Северная Европа: сначала ключевым транзитным пунктом служил Амстердам, впоследствии – Гамбург. Отсюда товары распространялись далее вглубь Германии и в балтийские страны, например в Швецию, где в 1770-х годах более двух третей всего потребляемого сахара поступало именно с французских Антильских островов.
Несмотря на бурный рост и значительное обогащение крупнейших французских портов, влияние атлантической торговли на экономическое процветание Франции в XVIII веке следует оценивать с определенной долей осторожности. Прежде всего, как свидетельствует практика реэкспорта, атлантическая торговля была неотделима от общеевропейских торговых связей, которые по-прежнему составляли фундамент внешнеэкономических отношений королевства. Кроме того, специфику французской экономики того времени определял ее во многом аграрный характер, приоритетным направлением оставались капиталовложения в землю. Наконец, и в других сферах хозяйственной жизни наблюдалась не меньшая, а порой и большая динамика. Статистическое сравнение темпов экономического развития западных и восточных регионов свидетельствует скорее в пользу восточных провинций, особенно в последние десятилетия XVIII столетия. Все это убеждает в том, что экономическая мощь французского королевства не зиждилась исключительно на атлантической торговле, хотя последняя, безусловно, играла важную роль, обеспечивая около 10 % национального богатства.
В отличие от Франции, колониальное население которой в середине 1770-х годов насчитывало лишь около 700 000 человек, Великобритания обладала значительно более внушительным американским демографическим ресурсом. За период между 1700 и 1776 годами численность населения в североамериканских британских колониях выросла с 260 000 до 2,5 миллиона жителей, к которым следует прибавить еще 500 000 человек, проживавших на Антильских островах. На фоне общего подъема внешней торговли Великобритании обмен с американскими территориями являлся наиболее динамично развивающимся ее сектором. В целом доля экспорта выросла с 12 % в начале XVIII столетия до 38 % в 1772 году и достигла 57 % к 1797 году. В те же годы доля американского импорта в Великобритании составила соответственно 20, 39 и 32 % от общего объема ввоза. Более трех четвертей товаров, отправляемых из Великобритании в Атлантический регион, составляли промышленные изделия; остальное приходилось на сырье и продовольствие. Хотя внутренний спрос был главным фактором впечатляющего роста промышленного производства в стране (прибавившего 85 % между 1700 и 1790 годами), формирование и развитие атлантического рынка во многом способствовало стимуляции мануфактур, особенно это было заметно после 1750 года в регионах Йоркшира, Ланкашира и Мидлендса.
Работорговля и американский рынок обеспечивали широкий сбыт британских товаров: текстильных изделий, металлургической продукции, скобяных и стекольных изделий. В течение XVIII века стоимость промышленных товаров, экспортируемых в Африку и Америку, увеличилась почти в восемь раз. Доминирующее положение среди них занимал текстиль: к 1775 году на его долю приходилось более половины экспорта в эти регионы, а стоимость текстильных изделий за столетие возросла более чем в 27 раз. Растущий спрос как в Африке, так и в Америке сыграл решающую роль в диверсификации текстильного производства, что особенно способствовало развитию шотландской льняной отрасли и в еще большей степени – хлопчатобумажной промышленности, сырье для которой на две трети поступало с Антильских островов. Если в 1750-х годах хлопчатобумажные ткани составляли лишь 1,3 % промышленного экспорта, то к 1800 году их доля выросла до 35,4 %. В этот период Соединенные Штаты уже выступали главным поставщиком хлопка для английских прядильных фабрик. Шерстяные изделия находили рынок сбыта преимущественно в Северной Америке, в то время как хлопчатобумажные и льняные ткани пользовались большим спросом в более теплых регионах Африки и Америки. Металлургия стала еще одной ведущей отраслью промышленности, стимулированной колониальным спросом: стоимость ее экспорта выросла в 26 раз между 1700 годом и серединой 1770-х годов. За этим ростом стояла значительная диверсификация производимой продукции. Помимо металлических инструментов, гвоздей и разнообразных сельскохозяйственных орудий, английские мануфактуры освоили выпуск и более специализированных изделий, в частности металлических цилиндров для дробления сахарного тростника, которые отправлялись на Барбадос уже с середины XVII века.
Разветвленность и пространственный размах британских колониальных владений обеспечивали Великобритании куда более широкий и разнообразный спектр импортируемых товаров по сравнению с Францией. Англия получала из Северной Америки древесину, рыбу и зерновые, а также тропические продукты – прежде всего сахар, объемы ввоза которого за период с 1660-х годов до начала XVIII века утроились, а к 1775 году выросли в четыре раза. В эти годы сахар составлял уже 37 % всего неевропейского импорта Англии. Поступая исключительно в необработанном виде начиная с 1680-х годов, сахар отправлялся на переработку на рафинадные заводы Лондона, Бристоля, Глазго и Ливерпуля. Почти весь этот сахар, равно как и красильные вещества, поставлявшиеся на текстильные мануфактуры, потреблялся внутри страны. В то же время табак, напротив, реэкспортировался из Англии более чем на три четверти, а из Шотландии почти на 90 % – преимущественно во Францию, в Соединенные провинции и в Германию. Помимо табака, ключевой позицией в товарной структуре реэкспорта на исходе XVIII столетия был рис – свыше 85 % экспортировалось повторно, – а также кофе, значительная часть которого направлялась в страны Северной Европы.
Для того чтобы в полной мере осознать воздействие атлантической торговли на британскую экономику, необходимо также учитывать доходы, которые трудно поддаются точной количественной оценке: речь идет о прибыли, полученной за счет контрабандных экспедиций в Бразилию, испанские владения в Америке и колонии Франции. Кроме того, важно рассматривать атлантическую торговлю в широком историческом контексте, поскольку даже в годы своего наивысшего расцвета – в 1772–1773 годах – импорт из американских колоний составлял лишь 36,2 % общего объема британского импорта (из них на Антильские острова приходилось 24,7 %, на Северную Америку – 11,5 %).
Участие в атлантической экономике не ограничивалось лишь державами с обширными колониальными империями. Оно представляло собой значительный сектор деятельности и для других европейских стран.
С XVI века нидерландцы присутствовали в американской Атлантике и играли там исключительно значимую роль, снабжая в начальный период освоения испанские, английские и французские колонии Антильских островов. Они также контролировали значительную часть торговли северных континентальных колоний благодаря деятельности в Новом Амстердаме. Оккупация части Бразилии в 1630–1654 годах способствовала развитию нидерландской работорговли и интенсивному росту сахарорафинадных производств в Амстердаме: их количество увеличилось с 3 до 25 за эти годы, что обеспечивало реэкспорт сахара на европейские рынки. После утраты Бразилии нидерландские колонисты расселились по всему Атлантическому миру. Благодаря прочным связям с Европой им удавалось предоставлять колонистам выгодные кредиты, организовывать поставки рабов в обмен на колониальные товары и контролировать их транспортировку. Нидерландские купцы продавали европейские товары дешевле конкурентов и скупали продукцию колоний на более выгодных условиях. В середине XVII века почти треть стоимости импорта Соединенных провинций приходилась на товары атлантического происхождения, для перевозки которых ежегодно использовалось 200–250 нидерландских судов, причем более половины из них – 53 % – следовали к Антильским островам.
Голландцы практиковали два типа торгового мореплавания. Первый, называемый kleine vaart (что дословно можно перевести с голландского как «малое плавание» или «короткий рейс», близко к понятию каботажного плавания), осуществлялся в масштабах Антильских островов. Это была торговля со складов (так называемая антрепотная торговля), которая была в основном сосредоточена на острове Кюрасао, расположенном у побережья Венесуэлы, и на острове Синт-Эстатиус в Малых Антильских островах. Начиная со второй половины XVII века Кюрасао превратился в исключительно оживленный центр нелегального распределения рабов, предназначенных для испанских и французских колоний. Через этот остров ежегодно проходило свыше 30 % всех объемов нидерландской работорговли – гораздо больше, чем могли потребить местные плантации. Кюрасао служил главным перевалочным пунктом, откуда ежегодно в испанские и французские колонии Южной Америки отправлялось от 3000 до 4000 рабов. В обмен на это голландцы получали тропические продукты, а прежде всего – золото и серебро. Посещение Кюрасао и Синт-Эстатиуса было разрешено иностранным колонистам, привозившим туда свою продукцию и находившим там промышленные товары, которых им не хватало, такие как инструменты, текстиль и оружие, а также алкоголь и продовольствие. Эта торговля относилась ко второму типу мореплавания, «гроте ваарт» (grote vaart), которое осуществлялось в трансатлантическом масштабе.
Голландцы утвердились в торговле с Испанией благодаря регулярности своего судоходства и низкой стоимости фрахта, как отмечалось во французском отчете 1680 года: «Хотя в их государстве производятся не все виды товаров, которые там [в Испании] необходимы как для потребления в самой стране [Испании], так и для Индий, находящихся под испанским владычеством, они тем не менее доставляют туда все легче и в большем изобилии, чем любая другая европейская нация». В XVII и XVIII веках 80 % судов, покидавших порты Соединенных провинций, направлялись в Европу и лишь 15 % – в Атлантику. Тем не менее эти цифры не отражают всей полноты участия голландцев в атлантических перевозках: они занимали важное место как в начале товаропотока – благодаря инвестициям в экспедиции, – так и в конце цепочки, осуществляя реэкспорт американских товаров, прежде всего в Северную Европу. Такую роль обеспечивало их заметное присутствие сначала в Севилье, затем в Кадисе, а также во французских портах. В 1787 году в Бордо 26 % судов, вывозивших сахар или кофе на реэкспорт, принадлежали Соединенным провинциям. Уже к 1780 году рафинированный сахар, кофе и табак входили в число важнейших статей голландского экспорта, несмотря на то, что голландцы не обладали по-настоящему продуктивными американскими колониями.
Сложно провести четкую границу между атлантической и европейской торговлей: вторая играет ключевую роль для первой и на исходном, и на конечном этапах торговой цепи. Такое взаимопроникновение обязывает принимать во внимание участие акторов (чья роль обычно недооценивается), среди которых были и иностранные подданные императора Карла V. Так, некоторые немецкие купцы, например семья Вельзеров из Аугсбурга, еще в начале XVI века уже имели свои представительства в Лиссабоне, где закупали сахар для последующего реэкспорта. После 1525 года их деятельность распространилась на торговлю с Эспаньолой и особенно на колонизацию Венесуэлы. Со второй половины столетия Вельзеры отошли от атлантической торговли, сосредоточив усилия на перераспределении сахара из Антверпена, который в ту пору был главным центром рафинирования в Европе, в направлении Империи и Центральной Европы. Вклад Вельзеров объясняет, почему первый сахарорафинадный завод в Германии появился именно в Аугсбурге в 1573 году. Хотя немецкие финансисты вкладывались и в развитие плантаций, очевидно, что для большинства из них атлантическая торговля оставалась лишь периферией по сравнению с их широкой европейской деятельностью. Уже в XVII веке немецкие предприниматели укрепились во французских портах Атлантики, откуда поставляли необработанный сахар на рафинадные фабрики Империи. Гамбург, наряду с Амстердамом, превратился в один из важнейших центров как рафинирования сахара, так и его последующего распространения вплоть до Центральной Европы.
Мастера-сахаровары Северной Европы обладали в ту эпоху столь высоким мастерством, что Кольбер пригласил некоторых из них для работы во Франции. Около 50 немецких сахароваров обосновались в Бордо в правление Людовика XIV. В XVIII веке небольшая сотня немецких купцов, поселившихся в Кадисе, экспортировала в Америку промышленные товары из территорий империи и Центральной Европы, в частности льняные ткани из Силезии, Саксонии и Вестфалии, а также богемское стекло. Швейцарские купцы, которых иногда путали с немцами, также развили обширную торговую сеть, охватывавшую крупные порты, связанные с атлантической экономикой, – от Кадиса до Гамбурга. Они также принимали долевое участие в работорговых экспедициях и инвестировали в плантации на Антильских островах.
С конца XVII века, а особенно в течение следующего столетия, атлантическая экономика устремляла свои многочисленные потоки на значительную часть Европы. Уже в 1730-х годах шведские мастера производили железные прутья, предназначавшиеся для английской работорговли в области Гвинейского залива: на них приходилось до 18 % стоимости заключаемых сделок. Наряду с изделиями Сент-Этьена и Бирмингема огнестрельное оружие из Льежа также находило спрос на атлантических рынках. То же самое относилось и к ружьям мануфактуры Хеллебека, которой владел датский министр финансов Карл Генрих Шиммельман, в 1760-х годах вложивший средства в несколько плантаций на Антильских островах, в крупнейший сахарорафинадный завод Копенгагена, а также в работорговлю. В Дании, Швеции и Норвегии были основаны сахарорафинадные предприятия, на которых трудились сотни человек. Среди них наиболее динамично развивалась Дания: благодаря продукции своих колоний доходы от экспорта копенгагенских рафинадных заводов с 1763 по 1804 год увеличились в шесть раз.
Влияние атлантической торговли на страны Южной Европы, напротив, остается гораздо менее изученным и известно широкой публике в меньшей степени. Тем не менее в первые десятилетия европейского присутствия в Атлантике именно итальянцы сыграли ключевую роль: до середины XVI века они обеспечивали свыше трех четвертей всего экспорта мадейрского сахара на европейские рынки. Особенно значительным было участие генуэзцев, которые финансировали плантационное хозяйство в Бразилии и активно вкладывались в работорговые экспедиции XVI века. Со временем в торговых грузах, связанных с работорговлей, все чаще появлялись как североитальянские текстильные изделия, так и предметы роскоши, например муранское стекло и в особенности красный средиземноморский коралл. Атлантическая продукция также способствовала возрождению некоторых традиционных ремесел, в частности рафинированию сахара, которым еще в Средние века славилась Венеция, а впоследствии это ремесло распространилось на другие города Северной Италии, включая Геную.
Хотя до сих пор чрезвычайно затруднительно с достаточной точностью оценить масштабы стимулирующего воздействия атлантической экономики на те европейские страны, которые имели лишь незначительные колониальные владения или вовсе не обладали ими, тем не менее очевидно, что ее вклад в экономическое развитие Европы нельзя сводить исключительно к достижениям великих колониальных держав. Атлантическая динамика, распространяясь подобно эффекту домино, охватывала значительную часть континента и обеспечивала занятость сотням тысяч людей, которые зачастую даже не имели ясного представления о том, что такое заморские миры.
Часть товаров американского мира, или Нового Света, добывалась путем изъятия его богатств. Речь шла о том, чтобы завладеть благами, которые существовали еще до прибытия европейцев и которые, в силу потребностей самих европейцев (или из-за нужд европейцев), приобрели невиданную ранее ценность и значимость.
У берегов Ньюфаундленда встреча холодного Лабрадорского течения и теплого Гольфстрима, берущего начало у Флориды, создает идеальные условия для образования планктона, что питает богатейшую водную фауну в зоне, получившей название Большая банка (Grands Bancs). Предположительно, первые европейцы прибыли в этот район в 1480-х или 1490-х годах. В начале XVI века португальские, французские и баскские мореплаватели начали активно осваивать окрестности Ньюфаундленда и устье реки Святого Лаврентия для промысла трески и охоты на китов.
Уже к 1510 году треска из Ньюфаундленда регулярно продавалась на рынках северной Португалии и Руана, хотя до Марселя она добралась только к середине столетия. В Бордо и Ла-Рошели количество снаряжаемых судов возросло с десятка в 1540-х годах до более 50 в 1560 году, тогда как в Руане их число приближалось к сотне. Рыболовство в Северной Америке отвечало растущему спросу на доступный источник белка, способный удовлетворить постоянно увеличивающиеся потребности европейского населения. Французы быстро заняли доминирующее положение в рыболовстве у Ньюфаундленда, что подтверждает свидетельство английского мореплавателя Энтони Паркхерста, который, побывав там в 1578 году, сообщил о 150 французских судах, примерно сотне испанских, полусотне португальских и 30–50 английских.
Европейцы начали с практики ловли трески для сушки. Часть экипажей, прибывавших в марте, оставалась на берегу и занималась засолкой трески, доставляемой с близлежащих промыслов шлюпками, а затем раскладывала рыбу на специальных стеллажах для просушки примерно на десять дней. По завершении шести-семимесячной кампании треску помещали в бочки и отправляли в Европу. Другой способ – так называемая ловля «блуждающей» или «зеленой» трески – составлял около 20 % от общего объема промысла. Этот метод предполагал переработку рыбы непосредственно на борту судна, где ее потрошили и солили. Когда трюмы заполнялись, корабль возвращался в свой порт приписки и мог отправиться во вторую годовую кампанию.
Для лова трески, предназначенной для сушки, необходим был доступ к прибрежной полосе, что и обусловило особое значение признания за Францией прав на Сен-Пьер и Микелон, а также права использования части побережья Ньюфаундленда (так называемого Французского берега). Эти привилегии были закреплены за Францией Утрехтским миром 1713 года, после того как сам остров Ньюфаундленд отошел к Великобритании. В последующие годы Луисбург на острове Кейп-Бретон стал одним из главных центров тресковой ловли. Треска являлась основным богатством Канады: ее стоимость втрое превосходила доходы от торговли мехами. Помимо этого, рыболовный промысел позволял готовить опытных мореходов, которые впоследствии могли быть призваны на военную службу.
Рыболовный промысел стал той отправной точкой, которая положила начало первым контактам между европейцами и индейцами, а также созданию рыболовных станций на Американском континенте, осуществлявшемуся посредством сезонного освоения прибрежных районов Ньюфаундленда. Лишь позднее, на следующем этапе, начинается собственно колонизация, сформировавшаяся вокруг поселения Плезанс, все существование которого целиком зиждилось на рыболовстве. Особенности навигации и обработки рыбы диктовали свои условия: средняя численность экипажа на каждую тонну водоизмещения на ньюфаундлендских судах вдвое, а порой и втрое превышала показатели обычных трансатлантических рейсов. Необходимость добычи и обработки трески для сушки привела к рациональной организации труда, предусматривавшей жесткое разделение и стандартизацию производственных функций, что позволяло значительно повысить эффективность промысла, продолжавшегося, однако, лишь шесть-семь месяцев в году.
Ловля трески стала первым регулярным трансатлантическим промысловым предприятием. Она требовала исключительного мастерства в навигации по суровым водам Северной Атлантики и безупречной организации сложных экспедиций. На исходе XVI – начале XVII века французский рыболовный флот, базировавшийся в Северной Америке, насчитывал порядка 500 судов, занятых тресковым и китобойным промыслом; на них трудилось более 12 000 моряков. Испанцы и португальцы шли следом – их флотилии насчитывали около 200 судов, а англичане, при примерно сопоставимых силах, предпочитали вести промысел у берегов Исландии. Доходы от ловли трески стали важным дополнением к традиционной европейской торговле, формируя тот капитал, который уже в XVII столетии позволил крупнейшим французским портам – Бордо, Нанту и Гавру – активно включиться в торговлю с Антильскими островами. Впоследствии промысел у Ньюфаундленда перешел под контроль Сен-Мало, а также менее крупных портов – Гранвиля, Сен-Жан-де-Люза и Ле-Сабль-д’Олона. Наряду с треской значительное место в экономике региона занимала китобойная охота. Здесь первенство удерживали голландские суда, однако в промысле активно участвовали и порты Страны Басков, а также Англии и Северной Германии.
В XVIII веке важнейшим изменением в мировом рыболовном промысле стало энергичное вхождение в него жителей Новой Англии. Обладая выгодным географическим положением по отношению к основным районам лова, современным и быстрорастущим судостроительным сектором, а также возможностью перерабатывать и сушить треску непосредственно на местах добычи, новоангличане смогли использовать эти преимущества для развития отрасли даже в периоды вооруженных конфликтов – чего были лишены французские рыболовы. Количество новоанглийских судов, занятых ловлей трески, увеличилось с 250 в 1713 году до почти тысячи к моменту приобретения независимости, в то время как французский флот в этой сфере насчитывал примерно 350 единиц. Динамичный рост рыбной индустрии в Новой Англии ускорил и закат английского тресколовного промысла: оказалось выгоднее обменивать европейские товары на уже готовую продукцию из Новой Англии, нежели отправлять собственные рыболовные суда в море. Таким образом, рыболовство в целом, а экспорт трески в особенности стали основой экономики региона. Только из Массачусетса за рубеж объемы экспорта утроились в период между 1716 и 1775 годами. Помимо внутреннего потребления, самые высококачественные партии трески отправлялись в католические страны Южной Европы, которые в 1768–1772 годах составляли более 37 % рынка сбыта. Менее ценные уловы направлялись на Антильские острова, чей спрос обеспечивал до 62 % экспорта трески и где рыба зачастую становилась основным продуктом питания для рабов.
Китобойный промысел был вторым важнейшим направлением деятельности рыбаков Новой Англии – к середине 1770-х годов им занимались 300 судов с общим числом членов экипажей, достигающим 4000 человек. Благодаря китобойному промыслу добывали не только мясо, но и жир, использовавшийся для получения лампового масла, мыла и свечей, а также китовый ус, шедший на изготовление гребней и дамских корсетов, и знаменитую серую амбру – редкое вещество из кишечника животных, высоко ценившееся в парфюмерии. Объем продукции китобоев за период с 1715 по 1775 год возрос в 50 раз. Традиционно китобойная промышленность ассоциируется с островом Нантакет (Массачусетс) – именно из этого порта отправляется корабль «Пекод» в романе Германа Мелвилла «Моби Дик» (1851), однако китобойные суда выходили в море также из других портов Новой Англии и Лонг-Айленда, направляясь к побережьям Ньюфаундленда и Гренландии. В 1768–1772 годах на долю рыбы приходилось 34,5 % всего экспорта Новой Англии, а на долю продуктов китобойного промысла – 15 %.
Развитие рыболовства послужило мощным стимулом для судостроительной и судоремонтной отраслей, а также способствовало поддержанию все более оживленного трансатлантического обмена. Объемы судостроения в Массачусетсе и Нью-Гэмпшире увеличились на 150 % в период между 1697–1704 и 1769–1771 годами. Эффективность промысла в Новой Англии неуклонно возрастала на протяжении всего XVIII века: этому способствовало снижение среднего количества моряков на одну тонну водоизмещения, уменьшение страховых тарифов и введение в эксплуатацию судов крупного тоннажа. В такого рода условиях неудивительно, что Адам Смит отмечал: накануне Войны за независимость рыбная промышленность Новой Англии являлась, «вероятно, одной из важнейших в мире».
Производство пушнины основывалось прежде всего на налаживании добрых взаимоотношений с коренными жителями. Эта отрасль, как никакая иная, стала важной частью контактов между европейцами и индейскими племенами – шкуры обменивались на промышленные товары. До середины XVI века подобный меновой процесс происходил эпизодически: рыбаки, временно обосновавшиеся у берегов залива Святого Лаврентия, обменивали с местными жителями бобровые меха на ножи и стеклянные бусы, как это засвидетельствовал Жак Картье во время своего плавания в 1534 году. Однако с развитием европейского рыболовного промысла эти сделки приобрели регулярный, предсказуемый характер. Индейцы брали на себя добычу и обработку мехов, а также их доставку на склады европейских торговцев. Последним оставалось только осуществлять сам обмен, не прибегая ни к каким формам принуждения коренных жителей к труду.
Для европейцев североамериканский лес казался бесконечным источником мехов и шкур куницы, лисицы, выдры, лося, оленя, тюленя и особенно бобра. Подшерсток бобра позволял изготавливать фетр для шляп, но чрезмерная охота истребила популяции в Северной Европе. Шкуры канадского бобра появились на европейском рынке, где был высокий спрос, в 1570–1580-х годах. Именно в этот момент были организованы первые экспедиции кораблей, загруженных товарами для индейцев. Производство фетра и шляпное дело стали зависеть от американских поставок. Именно поэтому торговля шкурами была очень прибыльной, с ценой, которая могла быть более чем в десять раз выше закупочной стоимости. В конце весны и начале лета индейские торговцы, купившие меха в глубине материка, перевозили их на каноэ до европейских торговых постов. Начиная со второй половины XVI века создание сетей и прогресс колонизации привели к появлению более или менее регулярных пунктов встречи, таких как Тадусак, Квебек, Монреаль, Форт Оранж (нынешний Олбани). Монреаль, торговый пост для сбыта мехов, основанный в 1611 году, стал главным центром французской торговли шкурами в течение XVII века.
В те времена к крупнейшим европейским участникам меховой торговли наряду с французами относились нидерландцы, контролировавшие долину Гудзона, где располагалось их поселение Форт Оранж. Это место было узловым пунктом разветвленной торговой сети, охватывавшей территорию вплоть до долины Святого Лаврентия и Великих озер. Англичане, со своей стороны, включились в этот выгодный промысел из колоний Новой Англии, где, как и в Канаде, меха стали первой статьей экспорта. Однако истощение популяции бобра во второй половине XVII века вынудило англичан перенести основные операции в бассейн реки Гудзон. После захвата Новых Нидерландов в 1664 году провинция Нью-Йорк превратилась в главный центр меховой торговли в английской Америке, а Олбани, где сохранилось немало голландских купцов, стал серьезным соперником Монреаля. В начале XVIII столетия эта колония обеспечивала от трети до четверти всего импорта мехов в метрополию и даже развила собственное шляпное производство.
Торговля с европейцами стала для индейцев значительным новшеством не только по причине характера, масштаба и разнообразия предметов, ставших доступными, в отличие от их привычного обмена, но и в силу глубоких культурных перемен. В первое время коренные жители не воспринимали поставку мехов обыкновенной товарной сделкой. Переговоры обычно начинались с обмена дарами, торжественными речами и совместным курением калюмета, что было неотъемлемой частью ритуала взаимного дарения и ответного подношения, служившего знаком политического союза. Именно поэтому для них были непонятны колебания стоимости привозимых товаров, ведь они сами всегда отдавали одно и то же количество шкур. Тем не менее индейцы довольно быстро оценили выгоды, которые сулило соперничество между европейцами, и научились выбирать, где им выгоднее сбывать меха – в Монреале или в Олбани.
Европейские товары внесли в жизнь индейцев новые привычки, со временем превратившиеся в потребность. Металлические орудия заметно облегчали повседневные занятия – будь то приготовление пищи или охота. Несмотря на то что их продажа поначалу находилась под запретом, уже с 1640-х годов огнестрельное оружие стало одним из самых желанных предметов среди индейцев. При этом они предъявляли высокие требования к качеству оружия, что нашло отражение во французских свидетельствах середины XVIII века: «Они крайне разборчивы в выборе оружия и испытывают не одно, прежде чем остановиться на достойном экземпляре».
После тяжелого кризиса на рубеже XVII и XVIII веков, вызванного перенасыщением европейского рынка мехами, торговая деятельность была возобновлена. Англичане отдавали предпочтение поставкам мехов из района Гудзонова залива; кроме того, они получали оленьи шкуры из Вирджинии и Каролины. По мере того как колонизация продвигалась на запад на протяжении XVIII столетия, эта торговля становилась все более значимой. Французы же в то время расширяли свои торговые сети в обширных пространствах – от верховий Миссисипи до региона Великих озер, где основывали новые центры обмена, такие как Детройт в 1701 году и Мишилимакинак в 1715-м.
Лесные бродяги устремлялись все дальше на запад, стремясь приблизиться к регионам, где добывались самые ценные и редкие меха. Некоторые из них вступали в браки с индейскими женщинами и овладевали местными языками. Их уникальная способность, а также умение их детей-метисов быть посредниками между двумя мирами постепенно ослабляли роль коренных жителей, традиционно занимавшихся торговлей пушниной. Канада в ту эпоху превратилась в главную зону экспорта мехов: ежегодно с 1700 по 1763 год во Францию отправлялось свыше 250 000 шкур – преимущественно бобровых (43,5 %), а также енотовых (28 %) и куньих (12 %). Это количество более чем вдвое превышало поставки в Великобританию, хотя значительная часть французских мехов все же уходила по контрабандным каналам между Олбани и Монреалем. При этом постоянно росла доля реэкспорта: к 1750 году почти 50 % всех мехов направлялись далее в Германию или в Соединенные провинции, а изысканные бобровые шляпы пользовались спросом даже в странах Средиземноморья.
С XVII века торговля мехом стала для французов в Северной Америке неожиданно важным источником дохода. К 1739 году вывоз мехов составлял около 70 % общей стоимости экспорта Канады и почти половину экспорта Новой Франции в целом. Однако воздействие этого промысла на развитие колонии было весьма ограниченным, так как меховой бизнес требовал крайне малого привлечения рабочей силы и не способствовал широкому экономическому росту. И французские, и британские власти стремились сдерживать развитие американской шляпной промышленности, чтобы уберечь свои метрополии от конкурентной продукции. Так, Закон о шляпах 1732 года строго ограничивал число работников и подмастерьев, которых разрешалось нанимать в английских колониях в этой отрасли. При этом именно торговля мехом позволила французам выстроить в Новом Свете особую модель колонизации – опирающуюся не столько на освоение земли, сколько на разветвленную сеть торговых связей и союзов с индейскими племенами. Завоевание французских территорий британцами в ходе Семилетней войны привело к тому, что контроль над меховой торговлей в Монреале перешел к шотландским купцам, а на юге вытеснение французов из долины Миссисипи открыло британским колонистам доступ к мехам Великих равнин.
Демографический подъем XV–XVI веков привел к чрезмерной эксплуатации лесов Европы, особенно остро эта проблема проявилась в Англии и на Иберийском полуострове. Неудивительно, что богатства лесов новых открытых территорий произвели глубокое впечатление на европейцев, что нашло отражение даже в географических названиях: так, остров Мадейра получил свое имя от португальского слова madeira («древесина»), а Бразилия названа по имени ценной породы – бразильского дерева (pau-brasil). Атлантическое побережье Америки, протянувшееся от Лабрадора до Рио-де-ла-Платы, представляло собой почти сплошную лесную зону, казавшуюся неисчерпаемым источником древесины. Леса, издавна осваивавшиеся коренными жителями, стали одним из первых природных ресурсов, к которым обратились европейские поселенцы, приступая к их эксплуатации сразу после основания своих поселений, поскольку для развития сельского хозяйства требовалось расчищать новые земли. Заготовка и обработка древесины занимали важнейшее место в жизни колонистов, особенно в периоды сельскохозяйственного межсезонья, позволяя создавать необходимые запасы для дальнейшего строительства колонии: возведения жилищ, постройки и ремонта кораблей, устройства преград и складов, обеспечения отопления, а также для различных ремесленных производств, особенно тех, что требовали открытого огня, таких как кузнечное дело.
Первая систематическая эксплуатация американских лесов началась в Бразилии, в регионе Пернамбуку, славящемся ценными породами деревьев, в частности бразильским деревом и махагони. Португальская корона закрепила за собой монополию на их добычу и уже в 1502 году передала права на торговлю древесиной в аренду группе купцов. Заготовка осуществлялась руками индейцев, которые обменивали древесину на европейские товары. К 1530 году древесина составляла 90–95 % всего экспорта колонии. В Европе она главным образом шла на изготовление насыщенного красно-оранжевого красителя и мебели; значительная часть заготовленной древесины также реэкспортировалась для нужд красильного производства в Амстердам. С самого начала бразильская древесина стала объектом ожесточенной контрабанды со стороны французских и голландских купцов. Освоение лесных богатств оставалось ключевым направлением бразильской экономики вплоть до конца XVI – начала XVII века, когда на первый план вышло производство сахара. Многие редкие, особенно ценные красные породы встречались также на отдельных островах Антильского архипелага и в Мезоамерике, однако нигде их заготовка не достигала столь масштабных и интенсивных размахов, как в Бразилии. Богатство лесов позволило колонии уже с середины XVII века развивать судостроение, особенно в Пернамбуку и Сальвадоре. Тем не менее приоритет постепенно сместился в пользу выращивания сахарного тростника и горнодобывающей промышленности, считавшихся более прибыльными отраслями.
В Новой Англии, напротив, эксплуатация древесины стала одним из краеугольных камней экономики. Регион располагал богатыми лесными массивами, где произрастали дубы, высокие сосны и различные хвойные породы, что позволяло производить как крупные корабельные мачты, так и доски, строительный лес и иные изделия, а также добывать смолу для гидроизоляции корпусов судов, скипидар для лакирования древесины и поташ, необходимый при изготовлении мыла и стекла. С появлением гидравлических лесопилен, внедренных уже в 1620-х годах, значительно возросла производительность деревообрабатывающей отрасли. Все английские колонии в Северной Америке в той или иной мере использовали свои лесные богатства, однако наиболее динамично лесная промышленность развивалась именно в северных колониях. Она обслуживала заметный внутренний спрос, обусловленный потребностями рыболовства и строительства, а начиная с 1690-х годов позволила региону включиться и в выгодную внешнюю торговлю. К 1760-м годам экспорт древесины, лесных продуктов, материалов для судостроения и самих кораблей составлял 32 % общего экспорта Новой Англии. Эта торговля играла ключевую роль в обеспечении поступления средств, необходимых для закупки промышленных товаров в метрополии.
Основным рынком сбыта была Англия, чьи потребности неуклонно росли с 1660-х годов. Приобретение сосен, дубов и кораблестроительных материалов из американских колоний позволяло сократить импорт из Северной Европы. В 1705 году лондонское правительство учредило специальные премии с целью стимулировать производство смолы и скипидара, что превратило Каролину и Джорджию в важнейшие центры экспорта смолистых продуктов, тогда как поставка строительной древесины по-прежнему оставалась прерогативой Новой Англии. Последняя также поставляла древесину на Антильские острова, где местные ресурсы были истощены в результате расчистки земель под плантации сахарного тростника.
Развитие морской торговли породило спрос на бочки, ящики и баррики, необходимые для транспортировки товаров. Но, пожалуй, самым важным сектором было судостроение. Легкий доступ к основным материалам и наличие квалифицированной и относительно дешевой рабочей силы давали решающее преимущество американским верфям. Они могли строить корабли на 30–50 % дешевле, чем в Англии, что обеспечивало им заказы из метрополии. Во второй половине XVIII века треть британского флота была произведена в Тринадцати колониях. Судостроение было очень важной отраслью в Новой Англии, на долю которой приходилось 68 % североамериканского тоннажа на рубеже 1760-х и 1770-х годов. Регион предлагал множество рабочих мест на верфях и привлекал инвестиции из метрополии, что стимулировало смежные отрасли: деревообработку, бондарное дело, производство веревок и такелажа, а также металлургию. Низкая стоимость судов позволяла торговцам устанавливать выгодные фрахтовые цены и развивать свое судоходство по всему Атлантическому пространству.
Американская древесина и продукты ее переработки представляли собой стратегические материалы для европейских колониальных держав. Англия, Испания и Франция направляли в свои заморские владения специальных инспекторов для оценки объемов и качества местных лесных ресурсов. Рост морских флотов и увеличение размеров военных кораблей обусловили стремительный рост спроса на древесину и корабельные материалы. Хотя Королевский флот Великобритании впервые приобрел американские мачты еще в 1653 году, регулярные поставки из колоний были налажены лишь к 1670-м годам.
Эта хронология ярко иллюстрирует процесс морской экспансии английской державы. Постепенно лондонское правительство усиливало контроль над американскими лесами, стремясь обеспечить Королевский флот необходимыми ресурсами. В 1691 году, при возобновлении хартии Массачусетса, английский король запретил вырубку деревьев диаметром более 60 см без специального разрешения короны. Для резервирования лучших экземпляров деревья отмечались специальным клеймом, чтобы использовать их для изготовления мачт – самой востребованной детали военных кораблей. Особенно ощутимую выгоду от этой политики получил Нью-Гэмпшир: с 1695 по 1742 год экспорт мачтовой белой сосны из этого колониального региона увеличился в девять раз. Вдобавок корона имела преимущественное право приобретения древесины и корабельных материалов из колоний, причем такие товары были обязаны поступать на военно-морские базы Атлантического побережья – главным образом в Галифакс в Новой Шотландии. Эта политика монополизации ключевых ресурсов американских лесов в интересах Королевского флота оказалась весьма успешной: к 1775 году из Америки поступало уже более половины всех крупных мачт, импортируемых в английские арсеналы. Однако на местах это законодательство не всегда исполнялось: колонисты часто нарушали предписания, протестуя против лишения их права распоряжаться лучшими деревьями для собственных потребностей судостроения.
Испания также ввозила древесину из Америки. Крупные лесные массивы Кубы были специально зарезервированы для нужд Королевского флота и еще с XVI века снабжали древесиной арсенал Гаваны, который стал одним из ключевых центров военного кораблестроения. Благодаря этому удалось существенно восстановить испанский флот после разгрома Непобедимой Армады в 1588 году. До трети всех испанских кораблей строилось на верфях Кубы, в том числе суда водоизмещением свыше 500 т. Несмотря на обширные ресурсы американских владений, Испания испытывала ощутимую нехватку крупных мачт, которые вынужденно импортировались из Норвегии. Вице-королевства Нового Света вносили свой вклад в содержание флота Индий, перевозившего драгоценные металлы в Европу. Лишь в начале XVIII века Испания провела последовательную политику обеспечения своих пиренейских арсеналов древесиной из Америки. В 1730–1740-х годах началось активное освоение ресурсов Мексики, а вслед за этим – Колумбии и Венесуэлы. Несмотря на организации регулярных поставок, их эффективность не достигла уровня, отмеченного во Франции. Первые поставки канадской древесины во Францию начались еще в 1632 году.
Кольбер проявлял живой интерес к возможностям Новой Франции и по примеру метрополии ввел систему «маркировки», закрепляя лучшие деревья за королевской службой. Интенданты Новой Франции были ревностными защитниками и пропагандистами богатств местных лесов. Однако все эти меры, принятые по обе стороны Атлантики, не позволили Франции наладить регулярные поставки строительных и судовых материалов из Канады, за исключением краткого периода 1713–1718 годов. Аналогичное положение складывалось и на Антильских островах, несмотря на не меньшую потребность во флотских ресурсах. В отличие от английских колоний, в Канаде стоимость рабочей силы была высока, а сама организация лесозаготовок оставляла желать лучшего: срубленные деревья часто годами оставались невостребованными до тех пор, пока их не перевозили через океан во Францию.
В этих условиях неудивительно, что мачтовые мастера арсеналов Бреста и Рошфора критиковали низкое качество канадской древесины. Тем не менее французам удалось развить судостроение в Квебеке с 1730-х годов. Было построено несколько сотен кораблей для рыболовства и торговли и в меньшей степени – для военно-морского флота. После 1763 года британцы начали эксплуатировать канадские леса, однако заготавливали древесину вдали от берегов реки Святого Лаврентия, что свидетельствовало о лучшем освоении территории.
Поиск драгоценных металлов, прежде всего золота, стал одной из главных движущих сил первых атлантических экспедиций. Именно это стремление побудило португальцев закрепиться на побережье Гвинеи, прежде всего в районе Эльмины в 1471 году. До середины XVI века это поселение ежегодно отправляло в Лиссабон от 200 до 400 кг золота, что составляло примерно половину всего золота, ввозимого в страну. Португальцы выступали здесь преимущественно в роли посредников, занимаясь транспортировкой драгоценного металла, добычей которого они сами не занимались. В то же время три четверти африканского золота, поступавшего в Европу, по-прежнему происходило из районов, расположенных за Сахарой.
Положение европейцев коренным образом изменилось после закрепления их в Америке. С 1493 по 1800 год Америка стала крупнейшим мировым производителем драгоценных металлов, дав 71 % всего золота и 85 % серебра – максимальных значений добыча достигла в 1790-х годах. Одна лишь Мексика обеспечила 45 % стоимости этих металлов, за ней следовали Перу (32 %), Бразилия (14 %) и Новая Гранада, включавшая нынешние Панаму, Колумбию и Венесуэлу (5 %). Помимо золота и серебра, Новый Свет снабжал Европу и другими ценными ресурсами: ртутью, изумрудами, платиной, а также железом, оловом и медью. Если для первой половины XVI века было характерно преимущественное поступление американского золота, то в последующие столетия колониального периода на первый план вышло серебро. С 1492 по 1810 год оно составляло свыше 75 % общей стоимости драгоценных металлов, добытых на испанских и португальских рудниках в Америке, хотя удельный вес серебра в разные годы колебался – от 96 до 60 %. Всего за этот период в Европу было ввезено около 86 000 т серебра и 1700 т золота, то есть золото составляло лишь около 2 % от общего объема ввезенных драгоценных металлов. При этом стоимость золота была в среднем в 12 раз выше, чем у серебра.
Производство золота и серебра в Америке, 1492–1810 годы.
По данным: Brown K., TePaske J. A New World of Gold and Silver, 2010. P. 20
Начало оказалось разочаровывающим: несмотря на то что Колумб, вернувшись из своего первого плавания, был убежден в наличии значительных богатств на открытых им землях, реальность оказалась иной. На Эспаньоле промывка золотоносных песков и разработка рудников позволили отправить в Испанию лишь около 12 т золота в период с 1500 по 1510 год. Освоение Пуэрто-Рико и Кубы не принесло намного больших результатов – запасы драгоценных металлов там оказались столь же скудны. К середине XVI века неглубокие золотые жилы Антильских островов были практически полностью исчерпаны. В целом эти территории дали лишь 2 % от всего золота, вывезенного из Америки в Европу. Завоевание Мексики испанцами, а также их закрепление в Перу, Эквадоре и Новой Гранаде открыло доступ к значительно большим запасам золота. Первоначально новые потоки драгоценного металла поступали главным образом за счет присвоения накопленных богатств коренного населения, тогда как добыча на рудниках и с помощью промывки еще оставалась незначительной. Даже в самые продуктивные десятилетия – 1570-е и 1600-е годы – годовой объем добычи лишь немного превышал 20 т. Однако с открытия золотоносных россыпей на плато Центральной и Южной Бразилии (Минас-Жерайс) в конце 1690-х годов ситуация изменилась коренным образом. Уже в 1700–1710 годах был преодолен рубеж 50 т в год, а к 1740-м годам добыча достигла своего максимума, приблизившись к 170 т за десятилетие. В этот период золото составляло более 40 % от общей стоимости всех драгоценных металлов, добытых на американских рудниках, а сама Бразилия стала ведущим мировым производителем золота.
Открытие богатых месторождений золота вызвало настоящую золотую лихорадку в горных районах, которые до того времени оставались в запустении в связи с бурным развитием сахарной промышленности на бразильском побережье. Стремление к быстрому обогащению стало мощнейшим стимулом для интенсивной эмиграции из Португалии – ежегодно между 1697 и 1760 годами в Бразилию отправлялись от 8000 до 10 000 человек, а также искателей счастья из других стран. Поток переселенцев в основном состоял из подвижного, не обремененного семьями населения, которое кочевало вслед за новыми находками драгоценного металла. Добыча золота с помощью промывки, не требовавшая значительных вложений, особенно привлекала молодых мужчин. Им предстояло совершить трудный и изнурительный путь, длящийся от трех до пяти недель, чтобы пробиться от побережья к золотоносным месторождениям. Однако новоприбывшие неизбежно сталкивались с недоверием и враждебностью со стороны жителей Сан-Паулу, которые уже успели закрепиться в этих местах. В результате напряженность вылилась в серию вооруженных столкновений, вошедших в историю как Война эмбоабов (так паулисты называли всех иноземцев) (1707–1709). Потерпев поражение, паулисты были вынуждены двинуться дальше вглубь сравнительно неизведанных земель, где впоследствии открыли новые залежи золота в Гоясе и Мату-Гросу.
Надежды одних на обогащение питались страданиями других. Освоение золотых месторождений повлекло за собой ежегодный приток в золотодобывающие районы от 2000 до 4000 рабов, большинство из которых прибывали из зон сахарного производства. Работы не прекращались ни на день: значительную их часть приходилось выполнять в воде, что делало труд особенно тяжелым и зачастую смертельным. Использование рабского труда становилось тем более необходимым, что разрешения на разработку золота получали лишь те, кто был способен обеспечить его добычу в достаточном объеме.
Лихорадка желтого металла позволила португальской администрации утвердить свой контроль над внутренними районами Бразилии посредством создания новых капитаний – Минас-Жерайс (1720), Гояс (1744) и Мату-Гросу (1748). В этих регионах в отдельных местах произошло стремительное экономическое развитие и диверсификация хозяйственной деятельности, что было обусловлено необходимостью удовлетворять постоянно растущий спрос. Более трети добываемого золота вывозилось контрабандой, тогда как значительная часть налоговых сборов осуществлялась на месте, прежде всего через взимание кинто – налога, распространявшегося на все продукты земли и предназначенного в том числе для финансирования колониальной администрации. Золото также экспортировалось в Африку, где служило средством обмена на рабов. Помимо этого, на территории Бразилии были обнаружены богатые месторождения алмазов, разработка которых являлась королевской монополией, но зачастую передавалась частным лицам в аренду. В целом за весь колониальный период в Америке на долю Бразилии пришлось 60 % всего добытого золота – значительно больше, чем на Новую Гранаду (19 %), Мексику (8 %) и Перу (4 %), причем две последние территории специализировались преимущественно на добыче серебра.
Открытие обширных серебряных месторождений в Мексике и Перу стало для Испании поистине драгоценной находкой, особенно на фоне одновременного снижения добычи в Центральной Европе. Разработка серебряных рудников началась здесь уже в 1530-х годах, однако настоящий прорыв произошел в следующем десятилетии – после открытия двух крупнейших рудников Нового Света: Потоси в Верхнем Перу (современная Боливия) в 1545 году и Сакатекаса в Мексике в 1546 году. Стремительный рост производства был обусловлен как исключительным богатством и качеством местных жил, так и доступностью ртутных рудников, главным из которых считалось месторождение в Уанкавелике (Перу). Внедрение процесса амальгамирования в 1571 году, позволявшего отделять серебро от пород с помощью ртути, существенно упростило и ускорило добычу ценного металла.
Потоси на протяжении длительного времени оставался самым выдающимся рудником Нового Света: на его долю в колониальную эпоху приходилось до 26 % всей серебряной продукции континента. На пике своей добычи, в десятилетие с 1591 по 1600 год, Потоси ежегодно приносил более 175 т серебра. Эти впечатляющие объемы стали возможными благодаря четкому разделению труда между горняками, транспортировщиками руды и специалистами по ее очистке. Уже с начала 1570-х годов работа в шахтах Потоси велась без перерыва, круглосуточно, что обеспечивало беспрецедентную производственную мощность. После периода относительной стабильности и насыщения, продолжавшегося с 1620-х по 1640-е годы, Потоси столкнулся с затяжным упадком: истощение месторождений и нехватка рабочей силы привели к постепенному снижению добычи, растянувшемуся до 1730-х годов. В это же время Мексика, напротив, переживала новый подъем: в конце XVII века здесь были открыты новые рудные жилы на северных территориях, началось широкое применение взрывчатых веществ и обновились поставки ртути для амальгамирования. Благодаря этим инновациям мексиканские серебряные рудники постепенно вышли на первое место: со времени своего расцвета они обеспечивали более половины американского серебра, а в отдельные годы – до 70 % всего объема. В итоге за весь период колониального владычества именно Мексика предоставила миру 57 % серебра, добытого в Америке, в то время как на Перу пришлось 42 %.
Серебро, добытое из недр рудников, подлежало отправке на один из семи монетных дворов, действовавших на территории Испанской Америки, где оно обращалось в монету – реалы. Лишь после этого серебро начинало свое обращение – как по континенту, так и за его пределами, устремляясь как легальными путями, так и посредством контрабанды в Европу и Азию. По приблизительным оценкам, от четверти до трети всего серебра, добытого в Потоси, вывозилось нелегально, причем соотношение это менялось со временем и зависело от региона, что побудило исследователей внимательно анализировать официальные реестры ввоза серебра в Испанию, ведением которых занималась Каса-де-Контратасьон. Представляется, что в период между 1650 и 1700 годами до половины серебра, прибывавшего в Испанию, ускользало от внимания администрации. Помимо контроля над производством, власти активно содействовали развитию горной промышленности, распространяя технические новшества и организуя поставки ртути и пороха. Американские металлы, как считается, обеспечивали до четверти государственных доходов Испании; потому сокращение их добычи по праву рассматривается как одна из главных причин упадка страны в XVII столетии.
Производство серебра требовало все возрастающих инвестиций, специальных знаний и, прежде всего, многочисленных рабочих рук. Около 15 % населения Испанской Америки были заняты на горных предприятиях. В 1590 году среди 6000 работников Новой Испании 59 % составляли вольнонаемные индейцы. Они трудились бок о бок с другими представителями коренного населения, составлявшими примерно четверть от общего числа, которые обязаны были отрабатывать тяжелую повинность в рамках репартимьенто и энкомьенды. Наряду с ними в шахтах работали и африканские рабы – их доля составляла около 14 %. Депортированные из Африки чернокожие сыграли заметную роль на ранних этапах становления горнодобывающей отрасли в Испанской Америке: их направляли преимущественно в те регионы, где местная рабочая сила была малочисленна либо сильно пострадала в результате «микробного шока». В целом около 9 % всех африканцев, насильственно переправленных в Америку, были заняты на рудниках, однако эта доля постепенно снижалась по мере восстановления численности коренных народов. В Перу наиболее важные серебряные рудники – Потоси и Уанкавелика – использовали для добычи систему мита.
Эта система принудительного труда, уходящая корнями в инкскую эпоху, была подвергнута искажению со стороны испанцев, которые сделали ее важнейшим инструментом эксплуатации коренного населения. Если ранее мита предполагала ограниченное число обязательных рабочих дней, то колониальная администрация заменила их постоянно возрастающими квотами, вынуждая индейцев трудиться во все более тяжелых и изнурительных условиях, зачастую и по ночам, лишь бы выполнить невыполнимые требования. Со временем, однако, в шахтах Верхнего Перу все большую долю стали составлять наемные рабочие, вытесняя принудительный труд. Потоси, как никакое другое место, олицетворяет перемены, принесенные горнорудной промышленностью: если в 1545 году это плато высотой более 4000 м было безжизненным и пустынным, то к 1611 году здесь вырос город с населением до 150 000 человек. Потребности горожан стимулировали развитие сельского хозяйства в окрестных долинах, а добытое здесь серебро поступало на рынки всех океанов мира.