Первые африканцы, насильственно депортированные на Эспаньолу (современное Гаити), прибыли в эту испанскую колонию уже в 1502 году с Пиренейского полуострова. В 1518 году император Карл V выдал первую лицензию, разрешавшую осуществлять прямую переправу африканцев на Антильские острова. Тем самым испанский монарх положил начало активному обороту людей, который продолжался вплоть до второй половины XIX столетия. В Атлантическом мире под работорговлей – торговлей африканцами или людьми африканского происхождения – понимались процессы покупки, погрузки, транспортировки и распределения мужчин, женщин и детей, вырванных из африканских земель и насильственно доставленных в Америку для принудительного труда. На протяжении столетий эта торговля сохранялась благодаря совпадению спроса и предложения, а также вовлеченности и согласию как обществ, так и политических властей стран-отправителей и стран-получателей, которые извлекали из этого немалую выгоду.
Важным представляется различать понятия работорговли и рабства. Рабство как устойчивый социальный институт может существовать и без торговли людьми, если порабощенное население воспроизводится естественным образом. Однако работорговля как таковая невозможна без самого феномена рабства, ибо торговля людьми предопределяет их дальнейшее использование в этом статусе. Для обозначения жертв данных систем используются различные термины: так, до пересечения Атлантики, особенно в судовых журналах работорговцев, нередко употребляется слово «пленники», тогда как после высадки в Америке закрепляется понятие «раб». Статус пленника предшествует статусу раба и означает человека, которого ожидает неизбежное порабощение. Впрочем, переход к состоянию раба зачастую происходил еще до трансатлантической депортации: многие из этих несчастных были уже неоднократно проданы и перепроданы на Африканском континенте, превратившись в простую рабочую силу. Поэтому употребление термина «пленники» никоим образом не снимает ответственности ни с продавцов, ни с перевозчиков, ни с покупателей. Работорговля представляет собой процесс, в ходе которого происходит трансформация человеческой личности: из депортируемого человека она превращается в принудительного работника, из товара – в орудие производства, а сам этот переход сопровождается поступательным актом дегуманизации.
Работорговля и рабство существовали в Африке задолго до прибытия европейцев. Торговля людьми велась через захват пленников и организованные крупные рынки, на которых встречались продавцы и покупатели. Африканские сети снабжали рабами Средиземноморье, Ближний Восток и регион Индийского океана. Новшеством XV века стал новый источник спроса, сначала ограниченный африканским побережьем Атлантики, а затем распространившийся на американское.
Хотя транссахарская работорговля существовала с античных времен, торговля африканцами приобрела новый размах с конца XV века с развитием интенсивного производства сахара на португальских островах в Атлантическом океане. В период с 1510 по 1527 год около 40 000 рабов было вывезено с континента на Сан-Томе, не считая десятков тысяч, доставленных на Мадейру, острова Зеленого Мыса, Канарские или Азорские острова. Португальцы также торговали рабами вдоль гвинейского побережья, чтобы получить золото. К моменту прибытия Колумба в Америку португальцы уже имели богатый опыт работорговли, так что трансатлантическое направление стало продолжением устоявшейся практики. Для обеспечения рабочей силой своих новых поселений иберийцы сначала прибегали к принудительному труду индейцев. Однако коренное население вымирало от болезней и считалось слабым и непригодным для плантационного труда. Вальядолидская хунта (1550–1551), постановившая о признании за индейцами наличия души, а также враждебное отношение испанских монархов к их порабощению и папские осуждения, озвученные, в частности, в булле Sublimus Deus 1537 года, привели к официальному запрещению рабства среди коренного населения Америки. Однако индейцы продолжали подвергаться различным формам принудительного труда в рамках системы энкомьенды (encomienda) и миты (mita), оставаясь низшим сословием, предназначенным для обслуживания испанцев. Аналогичный процесс имел место и в Бразилии, где рабство коренного населения было запрещено в 1611 году. В Новой Франции же, напротив, союзные отношения с индейскими племенами позволяли сохранять практику получения рабов вплоть до XVIII века.
Однако в регионах с высоким спросом на рабочую силу ни европейские наемные рабочие, ни коренное население не могли решить проблему. Их было слишком мало, и, что более важно, они были недостаточно производительны из-за высокой смертности и, в случае европейцев, из-за ограниченного срока контракта. Принудительный труд этих двух групп тем не менее позволил получить первую прибыль, ставшую основой для покупки более дорогих африканских рабов.
Африка, казалось, вполне могла удовлетворить растущий спрос колонистов: многочисленность ее населения, возможность приобретения рабов, относительная устойчивость африканцев к болезням, а также минимальный риск побега в незнакомых условиях – все это, подкрепленное складывающимся уничижительным взглядом на африканцев, способствовало тому, что именно их все чаще выбирали для насильственной депортации в Новый Свет. Кроме того, работорговля позволяла европейским метрополиям избежать опасений по поводу снижения собственной численности в результате избыточной эмиграции. Вслед за иберийцами этот путь стали осваивать и другие державы. Так, в 1562 году Джон Хокинс предпринял первое для Англии работорговое плавание к Антильским островам, а первая документально зафиксированная французская экспедиция, вышедшая из Гавра в 1571 году, доставила африканских рабов в испанские владения. Однако лишь с основанием французской колонии в Америке – на острове Сент-Кристофер (Сент-Китс) в 1625 году – французская работорговля приобрела значительный размах, что было окончательно закреплено официальным разрешением Людовика XIII в 1642 году.
По оценкам Дэвида Элтиса и Дэвида Ричардсона, авторов известной базы данных http://www.slavevoyages.org, в период с 1501 по 1867 год европейские суда вывезли с Африканского континента около 12,5 миллиона человек. Если принять во внимание многочисленные жертвы, павшие в результате военных конфликтов, набегов и голода, спровоцированных развернувшейся на территории Африки работорговлей, а также тех, кто погиб в плену еще до отправки через океан, общее число пострадавших, по всей вероятности, достигает десятков миллионов человек. На долю периода с 1501 по 1800 год пришлось около 8,6 миллиона депортированных африканцев, что составляет почти 70 % от всего количества вывезенных. Принимая во внимание средний уровень смертности, составлявший примерно 15 % во время трансатлантической перевозки, можно заключить, что до берегов Америки добрались порядка 7,5 миллиона человек. Восемнадцатое столетие стало временем невиданного размаха работорговли: именно тогда, между 1700 и 1800 годами, были вывезены 54 % всех африканских пленников, при этом более трети от общего количества были насильственно депортированы лишь за вторую половину столетия, с 1750 по 1800 год.
Число депортированных африканцев, 1501–1800 годы
По данным: Eltis D., Richardson D. Atlas of the Transatlantic Slave Trade, 2010. P. 23
Интенсификация людских потоков в XVIII веке наглядно отражала укрепление экономики Атлантического побережья Америки и неуклонно возрастающую потребность в рабском труде. Этот процесс стал зримым проявлением и общего совершенствования трансокеанских перевозок: рейсы сокращались по времени, тоннаж судов возрастал при одновременном увеличении числа перевезенных пленных на каждого занятого в плавании моряка. До 1800 года три крупнейшие работорговые державы контролировали 88 % всей атлантической работорговли. На первом месте среди них находилась Португалия с 3,4 миллиона депортированных невольников (39 % от общего числа). Португальцы, освоившие африканское побережье еще в XV столетии, снабжали рабами Бразилию, нужда в которых возрастала по мере экономического развития колонии. До начала XVIII века португальцы были также основными поставщиками рабов для испанских колоний, не имевших собственного присутствия в Африке. Это осуществлялось по системе асьенто – концессии, предоставляемой с 1595 года.
Ключевая роль в организации этой торговли принадлежала лузо-африканцам и лузо-бразильцам, в чьих руках сосредоточилась непосредственная торговля в Южной Атлантике. За Португалией следуют британцы (3 миллиона, 35 %), располагавшие тремя крупнейшими невольничьими портами Европы – единственными, откуда между 1500 и 1815 годами было совершено более 2000 работорговых экспедиций (Ливерпуль – 4894, Лондон – 2704, Бристоль – 2064). Франция занимала третье место среди европейских стран-работорговцев, отправив на кораблях около 1,2 миллиона человек (14 %). Самым активным французским портом был Нант, откуда отправились 1784 экспедиции; он опережал Гавр, Ла-Рошель и Бордо, чьи показатели колебались между 440 и 470 суднами, участвовавшими в работорговле. За тремя ведущими державами следовали Соединенные провинции (6 %), Тринадцать колоний/США (3 %), Испания (2 %), а также государства Северной Европы – Дания, Бранденбург и Швеция, которые вместе отправили менее 1 % всех рейсов.
Работорговлю следует рассматривать в общем контексте динамических взаимосвязей трех континентов, омываемых Атлантическим океаном и объединенных европейским воздействием. Она, с одной стороны, способствовала развитию экспорта товаров из метрополий, а с другой – стимулировала импорт продукции с Американского континента. Экономическая значимость работорговли объясняет, почему Royal African Company при основании в 1672 году получила монопольное право на ведение английской работорговли, а во Франции были учреждены премии, размер которых зависел от числа африканских рабов, депортированных в колонии, и тоннажа невольничьих судов. Работорговля рассматривалась в качестве основного звена атлантической торговой системы. Как подчеркивал в 1802 году Шарль Эммануэль Мику д’Юмон, бывший управляющий Морского ведомства: «Работорговля должна рассматриваться как душа и основание всей торговли – как прямой, так и косвенной, – которую способна породить Америка». Действительно, работорговля стимулировала движение товаров, услуг и капиталов, мобилизованных для организации депортации африканцев, и в этом смысле придавала Африканскому континенту центральное место в становлении Атлантического мира.
С демографической точки зрения не все регионы Африки пострадали одинаково. Более густонаселенные районы Гвинейского залива пострадали меньше, чем Ангола и Центральная Африка. Депортации скорее затормозили рост населения, чем вызвали демографический спад. В то же время они оказали дестабилизирующее воздействие на возрастно-половую структуру обществ регионов, откуда велась депортация, поскольку преимущественно вывозили молодых мужчин. Это, в свою очередь, приводило к тому, что женщины были вынуждены в значительной мере брать на себя трудовые обязанности в сельском хозяйстве и ремесленном производстве. Сокращение доступной рабочей силы подрывало способность местных сообществ противостоять кризисам, вызванным войнами или неблагоприятными климатическими условиями, что усугубляло продовольственные катастрофы, подобные тем, что случались, например, в Сенегамбии. В то же время работорговля способствовала формированию и развитию крупномасштабных торговых путей внутри Африканского континента для доставки пленников в прибрежные невольничьи форты и распределения европейских товаров вглубь континента. Часть африканской экономики была реструктурирована путем подключения к атлантическому рынку.
Прибыль, извлекаемая из работорговли, способствовала формированию новых социальных сил и выдвижению военачальников, деятельность которых была связана с набегами и стремлением установить контроль над все более разветвленными путями захвата пленников. Проникновение европейских товаров радикально изменило систему социальных ориентиров: обладание этими предметами становилось символом статуса для новых элит, устремленных к престижу и возникших наряду с традиционной аристократией. В то же время представители низших слоев, впервые получившие возможность доступа к европейским благам, перенимали новые образцы поведения и жизненные стандарты, что позволяло им претендовать на более высокое положение в социальной иерархии.
Географическая карта основных пунктов отправления пленников претерпевала существенные изменения на протяжении столетий. До 1640-х годов значительная часть европейской, в особенности португальской, работорговли была сосредоточена в регионах Конго, Анголы и Сенегамбии. Однако со второй половины XVII века ключевые потоки переместились к гвинейскому побережью, в районы Золотого Берега, Бенинского и Биафрского заливов, где масштабы работорговли заметно возросли. В XVIII столетии десятки портов вдоль обширного Атлантического побережья Африки – от южной Мавритании до Анголы – стали точками, откуда в Америку отправлялись мужчины и женщины, закованные в кандалы. В период между 1500 и 1800 годами побережье Гвинейского залива превратилось в главный регион депортации рабов: на эти земли пришлось около 44 % всех перевозок, что составило более 3,8 миллиона человек. В числе наиболее значимых центров выделяются такие пункты, как Уида (Бенин), Бонни и Старый Калабар (Нигерия), Анамбо, Кейп-Кост и Эльмина (Гана).
Данный регион, на территории которого были основаны фактории различных европейских держав, стал ареной острой конкуренции между работорговцами, стремившимися установить контроль над людским потоком. Центральная Атлантическая Африка, имевшая давние связи с португальцами в Лоанго, Конго и Анголе и поддерживавшая оживленную торговлю с Бразилией, заняла второе место по числу вывезенных людей – здесь было депортировано 42 % всех невольников, что составляет 3,6 миллиона человек. Однако в масштабе всей атлантической работорговли, вплоть до 1867 года, именно этот регион являлся безусловным лидером: из его портов было отправлено 45 % общего числа рабов – около 5,7 миллиона человек. Здесь же располагались три из пяти крупнейших портов работорговли – Луанда, Бенгела (оба на территории современной Анголы) и, к северу, Кабинда. На третьей позиции по объему вывезенных невольников находилась Верхняя Гвинея (Сенегамбия, Сьерра-Леоне, Берег Слоновой Кости), с территории которой было депортировано 13 % (1,14 миллиона человек). Здесь бок о бок соперничали французские, английские и португальские торговцы, а Сен-Луи и Горе (Сенегал), а также устья рек Гамбия и Сьерра-Леоне становились важнейшими центрами сбора рабов. Наконец, Юго-Восточная Африка – малонаселенный, относительно изолированный регион за мысом Доброй Надежды – начала использоваться для работорговли португальцами, а затем французами лишь с конца XVIII века. Сюда пришлось около 102 800 депортаций, что составило порядка 1 % от всего числа вывозимых невольников. Здесь работорговцы рассчитывали компенсировать сравнительно высокие расходы и значительные риски, связанные с длительными морскими переходами вокруг континента, за счет более низкой стоимости рабов, обусловленной слабой конкуренцией.
У европейских держав существовали свои предпочтительные регионы, но ни одна из них не обладала монополией на каком-либо конкретном участке побережья. Португальцы, равно как и французы («ангольское побережье»), преимущественно действовали в Центральной Африке, в то время как англичане чаще присутствовали в районе Гвинейского залива. В любом случае африканские правители стремились держать свои побережья открытыми для судов под разными флагами, чтобы извлекать выгоду из конкуренции между европейцами.
Главные фактории (торговые посты) от Сенегала до Биафры
Лишь ничтожная доля депортированных из Африки – порядка 2–3 % – была захвачена непосредственно европейцами. Основная же масса невольников оказывалась в руках работорговцев вследствие того, что они продавались самими африканскими государствами или социальными группами, для которых подобные сделки сулили значительные экономические, политические и даже символические выгоды. С учетом как масштабов вовлеченных в этот процесс людей, так и продолжительности самой работорговли становится очевидно, что она приносила прибыль и африканским продавцам, и европейским покупателям. Причем в большинстве случаев соотношение сил между сторонами складывалось в пользу африканцев, которые, опираясь на устойчивый спрос на рабов, соперничество европейских держав на этом рынке, а также малочисленность европейцев, обосновавшихся на месте, диктовали свои условия. Таким образом, они могли регулировать сделки, навязывая свой выбор товаров для обмена и контролируя потоки продажи пленников.
Африканское рабство, существовавшее до появления европейцев, уже предполагало существенное понижение статуса попавших в неволю, которых наделяли унизительной идентичностью побежденных, подчиненных или отвергнутых. Даже если эти люди не трудились на плантациях под присмотром белых надсмотрщиков, нельзя с уверенностью утверждать, что участь африканских рабов на родном континенте была лучше, чем в Америке. Их положение, несомненно, различалось, однако сама суть рабства неизменна: раб всегда остается Другим – даже если цвет его кожи ничем не отличается от цвета кожи его хозяина.
Пленники в подавляющем большинстве представляли собой военнопленных, которые зачастую становились обузой для африканских государств и общин. Продажа таких людей европейцам становилась экономически привлекательной, позволяя извлекать выгоду из тех, кто иначе рассматривался бы скорее как бремя, чем как ценный ресурс, – в то время как для европейцев работорговля представляла собой именно источник ресурсов. Именно этот прагматичный подход и давал основание таким работорговцам, как англичанин Уильям Снелгрейв, заявлять, что торговля рабами спасает пленникам жизнь, поскольку в противном случае их ожидала бы смерть. Развитие работорговли привело к формированию обширного рынка военнопленных, протянувшегося на сотни километров вглубь континента. Хотя сами по себе захваты пленников не служили основной причиной военных столкновений, проникновение европейского огнестрельного оружия изменило баланс сил, усилило соперничество между общинами и привело к увеличению числа вооруженных конфликтов. Вместе с тем устойчивый европейский спрос стимулировал новые набеги, особенно на юге Мавритании, обеспечивая фактории Сенегамбии постоянным притоком пленников. Помимо военных действий, попадание в рабство могло стать следствием долговых обязательств или уголовного наказания. В результате европейский спрос способствовал расширению перечня преступлений, за которые предусматривалось наказание в виде порабощения, что позволяло искусственно увеличивать число пленников для продажи.
По прибытии европейских работорговых кораблей к африканским торговым факториям капитаны были обязаны испросить разрешения у местных властей на приобретение пленников. Для этого следовало предстать перед правителем либо его уполномоченным – мафуком или йовоганом, – преподнеся в дар богатые подношения, которые обычно составляли от 5 до 10 % стоимости предполагаемого груза. Впоследствии, пропорционально количеству приобретенных невольников, капитан должен был вручать дополнительные дары. Посредничество в подобных сделках, как правило, осуществляли афро-европейские метисы, а к концу XVIII века – и афро-бразильцы, выступавшие переводчиками и посредниками. Благодаря транссахарской торговле африканцы рано ознакомились с европейскими товарами, и условия жесткой конкуренции между работорговцами способствовали формированию у них четких представлений о качестве и ценности предлагаемых вещей. В результате европейские товары, предназначавшиеся для обмена, должны были отличаться высоким качеством и составляли значительную часть стоимости снаряжения корабля – от 55 до 70 %.
Африканский спрос отличался значительной неоднородностью и существенно варьировался в зависимости от региона. Товары, пользовавшиеся большим спросом в XVII веке, такие как бусы или медные браслеты, с течением времени утратили свою привлекательность, уступив место более сложной и ценной продукции. Стоимость пленных, выражавшаяся в европейских товарах, определялась с учетом возраста, пола, происхождения, складывающейся конъюнктуры рынка, а также качества предлагаемых предметов обмена. Архивные материалы, относящиеся к голландскому невольничьему судну Nieuwe Hoo, действовавшему в Сенегамбии в 1767–1771 годах, наглядно отражают колебания цен на рабов: между отдельными экспедициями они могли различаться вплоть до 20 %.
Некоторые африканские народы ценились выше других. Например, бамбара из Сенегала считались хорошими рабами, в отличие от игбо из Биафры, известных своим непокорным нравом. Однако у капитанов редко был выбор: им нужно было как можно быстрее загрузить корабль и отправиться в Америку.
В условиях неуклонно возрастающего спроса торговцы рабами оказывались в заведомо выигрышном положении, что способствовало устойчивому росту цен на пленников. В течение XVIII века их стоимость на Золотом Берегу возросла вдвое, в Луанде (Ангола) – втрое, а в Сенегале наблюдался еще более значительный подъем цен. Такой высокий уровень торговой активности стал причиной появления новых форм экономических отношений: помимо традиционного прямого обмена (бартера), широкое распространение получили кредитные механизмы. Европейские товары передавались африканским посредникам еще до того, как последние приобретали в глубине континента пленников, а в качестве залога на побережье зачастую оставляли собственных родственников.
Одним из определяющих факторов успеха работорговой экспедиции являлась продолжительность пребывания на африканском побережье. Опытные капитаны, хорошо знакомые с нуждами и традициями своих африканских партнеров, умели ускорять проведение сделок, сводить к минимуму вынужденные простои судна и тем самым повышать общую результативность экспедиции. После получения всех необходимых разрешений процесс комплектования партии пленников обычно занимал от трех до шести месяцев, причем со временем, с XVII по XVIII столетие, его средняя продолжительность заметно возрастала. Закупка людей осуществлялась малыми партиями – от двух до пяти человек, иногда поодиночке, и крайне редко превышала 20 пленников за раз. Следует отметить, что временами покупка пленников становилась вовсе невозможной – причиной тому могли быть погодные условия, боевые действия, возобновившиеся переговоры либо конкуренция между различными работорговыми экспедициями. Часто капитанам приходилось посещать несколько торговых пунктов, надеясь пополнить товар, однако успех этих поисков был далеко не гарантирован.
Длительное пребывание в Африке объяснялось тем, что предложение пленников не всегда соответствовало европейскому спросу. Примерно к середине XVIII века стали строиться специальные помещения для содержания пленников до прибытия кораблей, однако их вместимости всегда было недостаточно. В крупных центрах работорговли Западной Африки – таких как Эльмина, Горе и Кейп-Кост – функционировали невольничьи рынки, на которых сотни мужчин и женщин томились в ожидании отправки через океан. Этот этап оказался одним из самых тяжелых: именно на него приходится свыше 70 % всех смертей пленников еще до прибытия их к берегам Америки. Капитанам приходилось уделять особое внимание обеспечению продовольствием и водой, что становилось особенно затруднительным в засушливый сезон. Время пребывания на побережье зачастую затягивалось из-за необходимости вести повторные переговоры или в силу иных непредвиденных обстоятельств. В середине XVIII века Сенегамбия переживала череду бедствий: засухи, обернувшиеся голодом, осложнялись постоянными военными конфликтами. Местное население было вынуждено переселяться, подвергаясь риску пленения и последующей продажи в рабство.
Многочисленные исследования, опубликованные за последние два десятилетия, убедительно свидетельствуют о высокой стоимости невольников. Эти работы также показывают, что во Франции, как и в Англии, доход от работорговли, как правило, составлял от 5 до 10 %, хотя в отдельных случаях мог достигать 50 % или, напротив, приводил к полному разорению. Так, работорговое предприятие 1764–1765 годов, организованное нантским судовладельцем Моснероном-Дюпеном на корабле Prudent, завершилось неудачей. Проведя в Гвинее 16 месяцев, судно смогло приобрести лишь 140 пленников. Истощение запасов провизии для команды и порча товаров, предназначенных для обмена, вынудили капитана вступать в переговоры на крайне невыгодных для себя условиях.
Путешествие через Атлантику на невольничьих судах, перевозивших захваченных людей, – этап, которому англосаксы дали название «средний пассаж» (Middle Passage), – издавна привлекал пристальное внимание исследователей как благодаря относительной доступности документальных свидетельств, так и из-за своей драматичности. Важно помнить, что, прежде чем отправиться в Америку, многие африканцы уже прошли долгий путь: их насильно гнали из глубинных областей континента к побережью, затем они вынуждены были проводить месяцы в неволе, ожидая погрузки, и, наконец, пережить морское путешествие вдоль африканских берегов, пока капитан заходил на различные фактории в поисках пополнения «живого товара».
В 1780-х годах ежегодно около 260 судов отправлялись из Европы к африканским берегам в поисках 80 000 пленников. Корабли, вовлеченные в работорговлю, обычно имели водоизмещение от 100 до 250 т, длину от 20 до 30 метров и ширину от 6 до 8 метров. По внешнему виду они мало отличались от обычных торговых судов, поскольку лишь немногие из них строились специально для перевозки рабов. Вместе с тем, как свидетельствуют данные, собранные в Ливерпуле и Нанте за 1780-е годы, средний тоннаж таких кораблей был на треть, а порой и вдвое меньше, чем тоннаж судов, перевозивших обычные коммерческие грузы напрямую в Америку.
Внутреннее устройство невольничьих судов, напротив, отличалось рядом характерных особенностей. Прежде всего, в трюме устраивалась специальная платформа, позволяющая создать дополнительный уровень для размещения пленников. Такая конструкция обеспечивала возможность взять на борт от 200 до 450 африканцев, что составляло примерно двух человек на каждую регистровую тонну водоизмещения. Однако это решение значительно ухудшало циркуляцию воздуха, что усугубляло и без того тяжелые условия содержания людей. В 1780-х годах британские суда, следовавшие в Вест-Индию, в среднем перевозили по 390 пленников каждое, в то время как французы и португальцы, как правило, использовали более небольшие по тоннажу суда, вмещавшие около 340 человек, но отличавшиеся более высокой плотностью размещения – соответственно, «рентабельность» рейса увеличивалась. Второй важной особенностью конструкции служили специальные заграждения, возводившиеся на палубе для защиты экипажа от возможного восстания пленников. Кроме того, по периметру судна натягивали сети, препятствовавшие попыткам самоубийств – заключенные не могли прыгнуть за борт.
Капитан корабля являлся центральной фигурой этого предприятия. Получая распоряжения от судовладельцев, он прибывал на африканское или американское побережье и зачастую был вынужден самостоятельно принимать важнейшие решения, от которых во многом зависел успех всей операции. В ней капитан нередко имел личную материальную заинтересованность. Поскольку капитанов нередко подозревали в намеренном завышении числа умерших во время перевозки заключенных – с целью получения выгоды от реализации «сэкономленных» пайков, – они были обязаны предоставлять свидетельства о смерти, подтвержденные не менее двумя–тремя свидетелями. Помимо матросов, на борту находились и другие необходимые специалисты: плотник, отвечавший за исправность корпуса, бондарь, от профессионализма которого зависела сохранность запасов пресной воды, а также корабельный хирург. Именно хирург занимался осмотром пленных, уделяя особое внимание состоянию их зубов, а также заставляя их бегать и прыгать для определения общего состояния здоровья и приблизительного возраста. После совершения сделки на телах африканцев выжигали клеймо, свидетельствующее об их принадлежности новому владельцу.
В пересчете на тоннаж экипаж невольничьего судна был почти вдвое многочисленнее по сравнению с обычным торговым кораблем. Это объясняется, с одной стороны, длительностью и сложностью треугольного трансатлантического маршрута – Европа – Африка – Америка – Европа, а также высокой смертностью среди моряков; с другой стороны, для надзора и охраны многочисленных пленников требовалось значительное число людей. Со временем «тюремная производительность» команды, то есть количество пленных, приходящихся на одного члена экипажа, возросла: если на испанских судах XVII века на одного моряка приходилось в среднем 7,7 пленника (примерно столько же было и на французских невольничьих кораблях первой половины XVIII века), то к 1780-м годам этот показатель увеличился до 9,5 пленника на человека.
Мужчины, как правило, составляли около двух третей всех перевозимых, тогда как женщины составляли треть взрослого населения, к которым прибавлялись дети – часто пренебрежительно именуемые «негритятами». Перед посадкой на судно пленников тщательно брили и раздевали, якобы с целью снижения числа паразитов, лишь женщинам иногда позволяли сохранить какую-либо часть одежды. «Во время погрузки мы удваиваем бдительность – именно в этот момент чаще всего случаются восстания. Пленников спускают в трюмы, потолок там столь низок, что им приходится лежать, прикованными друг к другу», – свидетельствовал в 1765 году нантский судовладелец Жозеф Моснерон-Дюпен. Мужчин, женщин и детей размещали раздельно, в невообразимой тесноте. Пленники были вынуждены лежать в пространстве не выше метра и шириной чуть более 40 см, что заставляло их располагаться на боку, буквально вплотную друг к другу, прямо на голых досках палубы. На каждом квадратном метре могло находиться по три-четыре человека.
Начинался путь через океан. Отправляясь из Центральной Африки, суда зачастую делали остановку на острове Сан-Томе, чтобы пополнить запасы продовольствия и пресной воды, прежде чем взять курс на запад – к берегам Америки. Обычно плавание из Сенегала до Вест-Индии занимало три-четыре недели; примерно столько же времени требовалось, чтобы добраться из Анголы до Бразилии. Путь из Анголы в Вест-Индию продолжался от 40 до 60 дней, а для достижения побережья Северной Америки требовалось на одну-две недели больше. Однако неблагоприятные погодные условия могли значительно увеличить продолжительность перехода. Трудно осознать, каким было это испытание для мужчин и женщин, насильственно вырванных из привычного окружения, уже переживших лишения плена на суше, унижения при осмотре, клеймении и погрузке на корабль, – особенно если помнить, что многие из них никогда прежде не видели моря. Скованные цепями с незнакомыми людьми, говорившими на непонятных им языках, они подвергались оскорблениям и побоям со стороны белых. К этому добавлялась неизвестность: зачем они здесь? Куда их везут? Какая судьба их ожидает? Пленники проводили долгие часы, прикованные друг к другу в тесном, влажном, темном пространстве трюма, пропитанном запахом экскрементов и рвоты. Этот тошнотворный запах сохранялся в трюмах судов даже после нескольких рейсов, даже когда трюмы были пусты.
Женщины и дети, как правило, пребывали в оковах меньшее время, чем мужчины; последние же сковывались цепями в большей или меньшей степени в зависимости от их принадлежности – считался ли их народ покорным или склонным к сопротивлению. Пленников регулярно выводили на палубу днем для осмотра, им позволяли омыть себя морской водой. Они работали небольшими группами, и те, кто завоевывал доверие экипажа, могли рассчитывать на некоторое послабление. Но с наступлением вечера всех снова заковывали в кандалы, опасаясь восстания. В письме 1765 года гаврский судовладелец Станислас Фоаш давал инструкции капитану своего судна Tamise поддерживать на нем «строжайшую чистоту, не допуская никакой гнили, которая могла бы вызвать брожение», поскольку была хорошо известна связь между антисанитарией и болезнями. Кроме того, капитан должен был поддерживать дисциплину на борту и «часто заставлять [пленников] петь, танцевать: это поддерживает их дух в хорошем состоянии и делает тело менее подверженным болезням». Больных изолировали, опасаясь эпидемии, которая могла бы уничтожить и пленников, и экипаж.
В течение трансатлантической переправы смертность среди африканцев достигала в начале XVII века 25 %, а к концу XVIII столетия снизилась до 11 %; среднее значение за весь период оценивается примерно в 15 %, что в два-три раза превышает аналогичные показатели среди европейских переселенцев. Улучшение ситуации связывают с сокращением продолжительности рейсов, а также с более надежным снабжением судов пресной водой и свежими продуктами, что позволяло сдерживать распространение цинги. Прогрессу способствовало и внедрение регламентов: с 1684 года в Португалии были установлены нормы грузоподъемности работорговых кораблей и обязательные требования к запасам провианта и воды в зависимости от тоннажа судна; в Великобритании аналогичные меры были значительно ужесточены в конце XVIII века, что обеспечило дальнейшее снижение смертности уже в начале XIX века. Однако усредненные показатели скрывают колоссальные различия между отдельными рейсами: так, в некоторых экспедициях погибало не более 4–5 % перевозимых, тогда как в других смертность превышала 50 %.
Смертность среди членов экипажа также была весьма высока и, по суммарным данным, на многих судах, участвовавших в треугольной торговле, зачастую даже превосходила потери среди перевозимых пленных. Переполненность судов являлась не единственным фактором столь высокого уровня смертности; ее масштаб далеко не всегда прямо зависел от продолжительности морского перехода. Существенную роль играли санитарные условия в регионах отплытия: так, в XVII веке средняя смертность на рейсах, отправлявшихся из Сьерра-Леоне, составляла 11 %, тогда как из Биафрского залива этот показатель доходил до 29,5 %. Для судовладельцев такие потери оборачивались серьезным снижением доходов: согласно расчетам, проведенным на материалах французской работорговли XVIII века, каждая смерть на судне вместимостью 300 человек уменьшала прибыль владельца на 0,67 %. Таким образом, при уровне смертности 15 % потери доходности могли достигать 30 %.
По прибытии в Америку захваченных пленников тщательно омывали, кормили свежей пищей и подвергали медицинскому осмотру офицерами медицинской службы, которые в случае малейших подозрений на заболевание могли назначить карантин. О предстоящих продажах объявляли посредством афиш и публикаций в местных газетах. После завершения необходимых административных формальностей и уплаты всех положенных пошлин назначалась дата торгов. Процедура продажи могла осуществляться непосредственно на борту корабля, на пристани либо в специально предназначенных для этого помещениях, например в построенных в 1764 году торговых залах Кап-Франсэ в Сан-Доминго. Стоимость рабов, которая на протяжении всего XVIII века неуклонно возрастала, определялась их возрастом, полом, происхождением и уровнем спроса на рынке. Как отмечал плантатор с Барбадоса Ричард Лигон, «их покупали, подобно лошадям на ярмарке». Обычно вся процедура продажи длилась от двух до трех недель. Так, например, африканец, прибывший в Кап-Франсэ в 1767 году, всего за 17 дней продал своих 377 пленных ста разным покупателям, причем каждый из них приобрел от одного до 40 человек.
Расчеты за приобретенных рабов производились либо колониальными товарами, либо переводными векселями, направленными в адрес купца из метрополии. Больных рабов было продать особенно трудно, однако и они зачастую становились объектом спекуляций: их приобретали по низкой цене с тем расчетом, чтобы позже, после выздоровления, перепродать дороже. После первой продажи рабы могли переходить из рук в руки еще не единожды, выступая на рынке как обычный товар. Так, они нередко встречаются среди объявлений в рубрике «Товары и имущество на продажу» газеты Сан-Доминго Les Affiches américaines.
Высадка на американском берегу далеко не всегда знаменовала для пленников завершение их мучительного пути. Потребность в рабском труде простиралась далеко за пределы прибрежных областей. Так, африканцы, доставленные в Веракрус, должны были преодолеть еще около 400 км, прежде чем достигнуть Мехико. Схожие расстояния ожидали и тех, кто высаживался в Чесапикском заливе и затем отправлялся к западным областям Вирджинии и Мэриленда. В Бразилии тысячи пленников, высаженных в Баии, оставались в более чем тысяче километров от горнодобывающих районов Минас-Жерайс, которые являлись их конечной целью. Еще более тяжела была участь тех, кто предназначался для Перу: их высаживали, как правило, в Картахене, лишь изредка в Буэнос-Айресе, откуда путь занимал на три месяца больше, а уровень смертности был по меньшей мере на 10 % выше. В меньших объемах перевозка пленников осуществлялась для снабжения регионов, в которые невольничьи суда заходили редко либо не заходили вовсе, как, например, Гваделупа, обеспечиваемая рабами с Мартиники. Однако значительная часть таких перевозок была нелегальной: контрабанду вели из своеобразных перевалочных баз, ставших складскими и распределительными центрами, – Кюрасао у венесуэльских берегов, Синт-Эстатиуса, Сент-Томаса, Ямайки на Антильских островах, Чарльстона в Южной Каролине, либо из португальского анклава Колония-дель-Сакраменто в устье Ла-Платы. Таким образом, для самых несчастных этот путь – от захвата за сотни километров в глубине Африки до дальних областей Америки – мог продолжаться почти десять месяцев.
Объявления из рубрики «Имущество и вещи на продажу». Из Affiches américaines («Американские ведомости») от 4 декабря 1773 года и 19 июня 1781 года
Первый фрагмент:
«Негритянка-кормилица, хорошая прачка, немного кухарка и швея, в возрасте от 18 до 19 лет, с маленьким мулатом 11 месяцев. Обращаться к г-ну Томасу Лафалю, торговцу в Кап, на Рынке Белых».
Второй фрагмент:
«Негритянка-кормилица, хорошая прачка, немного кухарка и швея, в возрасте от 18 до 19 лет, с маленьким мулатом 11 месяцев. Обращаться к г-ну Томасу Лафалю, торговцу в Кап, на Рынке Белых.
Г-н Вуаяр, капитан Булонского полка, объявивший в «Приложении» от 31 июля прошлого [года/месяца] о продаже своей кофейной плантации, расположенной в квартале де ля Мин, уведомляет, что он присоединит к ней (к плантации) всех негров, которые к ней принадлежат».
Как отмечает Оливье Гренуйо, «рабство никогда не было чем-то самоочевидным». Формирование атлантической работорговли сопровождалось появлением осуждающих голосов, впервые прозвучавших в Испании. В 1560–1570-х годах первые протесты, продолжая линию порицания порабощения коренного населения Америки, указывали также на превращение доктрины справедливой войны в инструмент оправдания рабства. Со временем, особенно в 1680-х годах, критика рабства стала все более основываться на христианских моральных принципах. Однако по мере расширения рабовладельческой экономики эти голоса оставались в меньшинстве, зачастую не находя отклика у современников. Среди наиболее последовательных борцов против рабства были квакеры, которые уже в 1688 году впервые обратились к колониальной ассамблее Пенсильвании с просьбой о его запрете. Их борьбу достойно продолжили такие выдающиеся деятели, как Бенджамин Лэй (1682–1759), Джон Вулман (1720–1772) и Энтони Бенезе (1713–1784).
Начиная с середины XVIII века в Европе также все более отчетливо звучат осуждения рабства – как, например, в трактате Монтескье «О духе законов» (1748). Если естественное право и отвлеченные рассуждения разума подвергали рабство строгой критике, то гражданское законодательство и экономические интересы, напротив, продолжали его оправдывать и поддерживать: этот институт подвергался порицанию, но на практике сохранялся. Подобная амбивалентность позволяла сосредоточить критику преимущественно на работорговле – как это было сделано, к примеру, в статье «Торговля неграми» в «Энциклопедии» (1765), где она была охарактеризована как «торговля, нарушающая религию, нравственность, естественные законы и все права человеческой природы». Эти взгляды разделяли многие мыслители XVIII века, в том числе и Дидро, который выступал с радикальным обличением рабства и работорговли, требуя их полного искоренения, а также даже возражал против колонизации в издании 1780 года «Философическая и политическая история о заведениях и коммерции европейцев в обеих Индиях» аббата Рейналя.
Объемы и направления трансатлантической работорговли
Путь от антирабовладельческих настроений к собственно аболиционизму был долгим и непростым – этому препятствовали как минимум три ключевых фактора. Во-первых, уважение к частной собственности: в ту эпоху раб рассматривался прежде всего как движимое имущество своего владельца. Во-вторых, противодействовали мощные экономические интересы, ведь труд невольников лежал в основе колониального производства и был неотъемлемой частью колониальной экономики. Наконец, даже среди передовых умов Просвещения, например у Дидро, сохранялись глубокие сомнения относительно способности рабов к самостоятельной жизни на воле, что, по их мнению, требовало бы продолжительного переходного периода и воспитания. Главной заботой в этих рассуждениях становилась прежде всего гуманизация отношений между рабом и хозяином. Для множества просветителей оставалось очевидным противоречие между статусом раба и естественным стремлением каждого к свободе, что неизбежно вело к все более решительному осуждению института рабства. В литературе о путешествиях того времени, наряду с образом «благородного дикаря», все чаще появлялся и иной символ – восставший раб, поднимающийся, чтобы утвердить свое человеческое достоинство и право на свободу.
Внутренние противоречия рабовладельческого строя не ускользнули от внимания некоторых представителей администрации и правительственных кругов. Во Франции инструкции, выдаваемые королевскими комиссарами в Антильских колониях с 1770-х годов, свидетельствуют о том, что беспечность и жестокость хозяев вызывали у властей небезосновательную тревогу. Наряду с гуманистическими соображениями значительную роль играли и экономические мотивы: по мере того как стоимость рабов возрастала, варварское обращение с ними становилось одной из причин учащавшихся случаев марронажа – бегства рабов. К этому добавлялись и опасения перед возможным всеобщим восстанием, неотступно преследовавшие плантаторов. В период с 1784 по 1786 год во французских колониях был издан ряд указов, направленных на наказание наиболее жестоких владельцев и улучшение условий жизни рабов. Сходные заботы проявлялись и в Испании, где в 1784 году появился так называемый Каролинский негритянский кодекс (Código negro carolino), возлагавший на хозяев новые обязанности и отменявший практику таврения рабов раскаленным железом. Спустя пять лет новый кодекс предписывал обеспечить рабам христианское воспитание, достойное питание и запрещал наказания, превышающие 25 ударов плетью. Однако все эти попытки встретили ожесточенное сопротивление со стороны и французских, и испанских колонистов, а законодательство так и не было приведено в полное действие.
Работорговля и рабство подверглись острой критике уже с середины XVIII века – критике, акцентировавшей их экономическую неэффективность и отживший характер. С распространением либеральных идей и утверждением принципа свободы наемного труда торговля людьми и само рабство становились очевидными анахронизмами. Так, в выпусках «Гражданских эфемерид» (Ephémérides du citoyen) за 1766 и 1771 годы представитель школы физиократов Дюпон де Немур, опираясь на точные расчеты, доказательно утверждал, что издержки работорговли фактически сводят ее прибыль на нет; по сути, единственная экономическая выгода от треугольной торговли заключалась в обороте тропических продуктов. Причем, подчеркивал он, объем и цена этих товаров могли бы стать куда более выгодными, если бы их производство основывалось на труде свободных наемных работников, мотивированных заработной платой, а не на принужденном труде рабов, которых их униженное положение делало зачастую «ленивыми, неумелыми и зловредными». Противники работорговли также отмечали, что она уносила множество жизней как среди моряков, так и среди пленных, тогда как развитие честной торговли с Африкой не только позволило бы получать необходимые Европе продукты по более низким ценам, но и открывало бы новые рынки сбыта. Скепсис по отношению к долговременности работорговли был заметен даже среди части колонистов – так, доминиканец Ийар д’Обертей рекомендовал поощрять прирост рабского населения за счет рождаемости.
Только в конце XVIII века аболиционистские взгляды кристаллизовались и превратились в политическую силу. Решающим поворотом стал переход от осуждения рабства к требованию отмены работорговли как первого шага. Речь шла уже не о сожалении, а о действии. Наиболее ранние организации возникли в Северной Америке, в Филадельфии, где в 1775 году образовалось антирабовладельческое общество, модель которого распространилась на Бостон, Нью-Йорк и другие города в последующие годы. Вермонт запретил рабство в 1777 году, хотя фактически его не существовало на территории штата. В Европе первое общество за отмену работорговли появилось в Лондоне в 1787 году. Английские аболиционисты, среди которых было много религиозных диссидентов, проявляли особую активность. Они организовывали петиции, чтобы оказать давление на лондонский парламент и добиться запрета работорговли под британским флагом. Чтобы мобилизовать общественное мнение, они опубликовали в 1788 году план работорговческого судна Brooks, наглядно демонстрирующий, несмотря на некоторое преувеличение, чудовищную скученность пленников. Это изображение оказало глубокое воздействие и вызвало широкий общественный отклик в Европе. Оно способствовало формированию представления о пересечении Атлантики как о кульминационном, исполненном ужаса эпизоде рабства, хотя, как известно, уровень смертности среди рабов был еще выше как на этапах, предшествовавших этому путешествию, так и после него.
Тот же 1788 год ознаменовался основанием в Париже «Общества друзей негров» (Société des amis des Noirs) и запретом работорговли в нескольких штатах США, включая Нью-Йорк, Пенсильванию и Массачусетс. На федеральном уровне в США работорговля с Антильских островов была запрещена в 1794 году, а затем полностью в 1807 году. В целом представляется бессмысленным противопоставлять мотивы противников работорговли и рабства. Действительно, были ли они религиозными, моральными, гуманистическими или экономическими – все они способствовали достижению одной и той же цели и никоим образом не исключали друг друга.
Аболиционистский дискурс конца 1780-х годов стремительно обрел международное звучание, ибо затрагивал одну из ключевых проблем мирового порядка. Лишь всеобъемлющий запрет работорговли мог иметь реальный смысл на фоне расцвета рабовладельческих экономик и обостряющейся конкуренции между ведущими колониальными державами. В 1790 году защитники работорговли утверждали, что ее упразднение обернется потерей более пятой части французской торговли, разорит порядка 70 000 плантаторов и ввергнет в нищету пять–шесть миллионов человек. Однако великое восстание рабов на Сан-Доминго в 1791 году радикально изменило расстановку сил. Под сильнейшим влиянием английских аболиционистов именно Дания первой из европейских стран в 1792 году приняла решение об отмене работорговли, хоть и предусмотрела для вступления закона в силу десятилетнюю отсрочку. Впрочем, эта мера привела к непредвиденным последствиям.
Чертежи в разрезе невольничьего судна «Брукс» работы Томаса Кларксона, 1788 год
Кораблю «Брукс» после Акта о регулировании 1788 года было разрешено перевозить 454 невольника. Он мог разместить такое количество, следуя правилу, принятому на этой схеме, а именно: предоставляя пространство 6 футов на 1 фут 4 дюйма каждому мужчине; 5 футов 10 дюймов на 1 фут 4 дюйма каждой женщине и 5 футов на 1 фут каждому мальчику, но такое пространство редко предоставлялось, если только не обеспечивался комфорт капитана. (См. разрез «Брукса». Измерения до Акта о регулировании.) По признанию его капитана, он перевозил единовременно 609 невольников, а в другой раз – 607.
Она подстегнула спрос на рабов среди датских колонистов, стремившихся увеличить численность подневольного населения до уровня, обеспечивавшего положительный естественный прирост. В 1794 году Конвент издал декрет об отмене рабства во французских колониях, однако в 1802 году оно было восстановлено решением Первого консула Бонапарта. Переломным моментом стало принятие в 1807 году Акта о запрете работорговли, ознаменовавшего отмену работорговли в Соединенном Королевстве. С этого времени Великобритания стала играть ведущую роль в продвижении идей запрета работорговли на международной арене.
Несомненно, филантропические и нравственные соображения сыграли значительную роль в этом решении, однако запрет на вывоз рабов предоставил британцам удобный предлог для установления контроля над атлантическим мореплаванием. Эта мера позволяла также сдерживать восстановление иностранных колоний в Вест-Индии, препятствуя притоку подневольной рабочей силы и тем самым способствуя сохранению динамичного развития Ямайки.
8 февраля 1815 года европейские державы, собравшиеся на Венском конгрессе, подписали декларацию, в которой работорговля объявлялась «противоречащей принципам гуманности и всеобщей морали». Государства-участники заявили о своей решимости «положить конец бедствию, столь долго опустошавшему Африку, унижавшему Европу и причинявшему страдания всему человечеству». Это коллективное осуждение было во многом навязано Соединенным Королевством Франции, Португалии и Испании, которые лишь неохотно и с задержкой инкорпорировали провозглашенные принципы в свое национальное законодательство – соответственно в 1831, 1842 и 1866 годах. Тем временем борьбу с работорговлей уже активно вел британский Королевский флот, осуществивший с 1808 по 1867 год перехват более 1500 судов, занимавшихся перевозкой рабов. Рабство как социальный институт было упразднено в британских колониях в 1833 году, а во французских – только в 1848 году.