Первые атлантические потоки миграции были направлены из Европы в Африку. Уже во второй половине XV века португальцы обосновались на Мадейре, Азорских островах, островах Зеленого Мыса и Сан-Томе. Туда же направились сотни евреев и новообращенных (недавно принявших христианство евреев или мусульман), депортированных или спасавшихся от преследований и нищеты в Португалии. Для них Африка могла стать пространством свободы.
Однако в долгосрочной перспективе, помимо торговцев, солдат, администраторов и некоторых других категорий, европейцев, постоянно проживающих в Африке, было немного (около 26 000 человек в 1760 году) – в них не было особой необходимости, а смертность была высокой. Например, в первой половине XVII века Вест-Индская компания ежегодно вынуждена была заменять в среднем треть из сотни сотрудников своих африканских факторий. В 1790 году европейцы составляли всего 14 % населения Сен-Луи в Сенегале (около 700 человек), и большинство из них проживало там временно. В Америке ситуация сложилась совершенно иная.
Помимо рыбаков и авантюристов всех национальностей, посещавших американские земли на рубеже XV и XVI веков, испанцы были первыми, кто сформировал устойчивый миграционный поток в Новый Свет. От 250 000 до 300 000 испанцев отправились в Америку легально или нелегально в течение XVI века. Большинство из них происходили из южных регионов Кастилии – прежде всего из Андалусии и Эстремадуры, – однако среди переселенцев встречались и уроженцы Арагона, а с течением времени, на протяжении столетия, к ним в заметном количестве присоединились баски. Обращенные в христианство евреи и мусульмане, напротив, не имели права эмигрировать в Америку.
В первые десятилетия этих миграционных процессов подавляющее большинство переселенцев составляли мужчины – их доля достигала примерно 95 %. Однако к середине XVI века, когда испанские поселения укрепились, заметно выросла доля женщин среди переселенцев, а число прибывающих семей с детьми значительно увеличилось: в 1560–1570-х годах женщины составляли уже более 28 % всех новоприбывших. К середине XVI века в Испанской Америке проживало, вероятно, около 100 000 белых. К началу XVII века численность населения Мексики достигла миллиона человек, чему в значительной степени способствовал положительный естественный прирост, обусловленный прежде всего увеличением числа метисов. Конкистадоры нередко заключали союзы с индейскими принцессами для укрепления своего положения, как это сделал, например, Кортес. Иммиграция из Испании продолжалась и в течение XVII века, составляя в среднем около 4000 человек ежегодно. Наибольшей активностью в этом процессе отличались представители городского сословия и мелкого дворянства, обладавшие некоторым имуществом и стремившиеся избежать утраты социального положения на родине. В то же время среди переселенцев было сравнительно мало как наиболее состоятельных, так и самых бедных жителей Испании: первым не было нужды покидать страну, вторым недоставало для этого средств. Они надеялись разбогатеть в Америке, прежде чем вернуться домой. В XVI веке миграционные потоки из Испании были в основном направлены в Мексику и Перу, в то время как Антильские острова становились все менее привлекательными.
Испанская эмиграция возобновилась в последние десятилетия XVIII века. Крестьян с Канарских островов поощряли к переселению в Америку, но уже не в Мексику и Перу, а в наиболее динамично развивающиеся регионы, такие как Куба, Санто-Доминго, Техас, Флорида и Рио-де-ла-Плата. Хронология португальской иммиграции в Бразилию сильно отличается от испанской. К середине XVI века там проживало всего 4000–5000 португальцев. Их число увеличилось с развитием сахарных плантаций, расположенных в основном вокруг Пернамбуку, Баии и Рио-де-Жанейро. Открытие золота в Минас-Жерайс в начале XVIII века послужило мощным стимулом для значительного притока иммигрантов: в течение XVIII века в Бразилию прибыло от 300 000 до 500 000 португальцев, а также несколько тысяч других европейцев.
Направления эмиграции испанцев в Америку, 1493–1600 годы (50 375 человек)
По данным: Bulmer-Thomas V. (ed.). The Cambridge Economic History of Latin America. Vol. 1. P. 154
Новая Франция, в свою очередь, всегда страдала от нехватки населения. В 1627 году там насчитывалось всего около ста французов, среди которых было только пять женщин и шесть девочек. Первые экспедиции с целью заселения начались в следующем году, но численность населения оставалась на прежнем уровне. В 1663 году, когда Канада стала королевской колонией, в ней проживало всего 3000 человек, треть из которых родилась на месте, в то время как на Антильских островах насчитывалось 8000. Под руководством Кольбера правительство начало проводить политику поощрения колонизации и даже вербовки иностранных колонистов, в основном швейцарцев и немцев. В XVII и XVIII веках от 100 000 до 200 000 человек покинули Францию и отправились в Америку, что является довольно небольшим числом для самой населенной страны Европы того времени. Две трети из них направились на Антильские острова, тогда как остальные выбрали своим пунктом назначения Северную Америку. Мигранты, прибывавшие в Канаду, происходили преимущественно из западных частей Франции и Нормандии, откуда в XVII веке прибыли, соответственно, 28 и 23 % переселенцев.
Для стимулирования роста населения королевская власть поощряла эмиграцию «дочерей короля» (filles du roi). Под этим понятием подразумеваются свыше 770 молодых женщин, в основном в возрасте от 16 до 20 лет, которые прибыли в Канаду в период с 1663 по 1673 год. Кроме того, еще около ста девушек прибыли и в Луизиану в 1719–1721 годах. Будучи выходцами из сиротских приютов или бедных семей, они получали от короля средства на путешествие и приданое. По прибытии их представляли холостым колонистам, «подобно тому, как мясник выбирает овец из стада», по свидетельству барона Лахонтана, и быстро выдавали замуж. Высокая рождаемость в семьях Новой Франции (в среднем девять–десять детей, половина из которых умирала до десяти лет) позволила поддерживать демографический рост колонии. К середине XVIII века она насчитывала 90 000 жителей в Канаде и более 10 000 жителей в районе Великих озер, долине Миссисипи и Луизиане. В те времена население Французской континентальной Америки было примерно в 12 раз меньше, чем численность жителей ее британской соперницы.
На французских Антильских островах к концу XVII века проживало 13 000 белых, а к концу следующего столетия – 54 000. Такие демографические цифры объясняются высокой смертностью среди европейцев, эмигрировавших в этот регион. По оценкам, из 550 000–600 000 прибывших в регион в период с 1500 по 1800 год к концу XVIII века осталось в живых только 150 000–200 000. На французских владениях в Карибском бассейне, в отличие от Канады, значительное численное преобладание мужчин среди белых сохранялось вплоть до XVIII века, вследствие чего рост белого населения обеспечивался преимущественно за счет иммиграции и процессов метисации. К середине XVIII века три четверти белого населения родилось не на островах. Оно также прибывало из западных регионов Франции, но отличалось от своих предшественников XVII века. Если последние были в основном наемными работниками (engagés), то в следующем столетии большинство мигрантов составляли молодые люди, имеющие профессию, которые отправлялись на Антильские острова в поисках работы. В редких случаях некоторым из них удавалось купить плантацию и войти в группу «больших белых» (grands Blancs).
Английская эмиграция в Америку началась относительно поздно. Она получила значительное развитие в период с 1630 по 1660 год, когда из Англии прибыли порядка 220 000 человек. При этом 60 % переселенцев выбрали своим местом назначения Антильские острова. Барбадос, ставший первым островом, специализировавшимся на производстве сахара, был наиболее привлекательным направлением для переселенцев. Остальные мигранты обосновывались в районе Чесапикского залива (27 %), преимущественно в Вирджинии, куда их влекло выращивание табака, а также в Новой Англии (13 %). В первых двух регионах большинство прибывших были наемными работниками, часто выходцами из малообеспеченных и сельских слоев населения Англии. Основная масса переселенцев приходилась на мужчин: их поток был в шесть раз больше женского. В следующем столетии соотношение полов среди мигрантов несколько выровнялось, однако по-прежнему на одну женщину приходилось около трех мужчин. В то время как на материке мужчины, завершившие срок службы по контракту, могли относительно легко ассимилироваться с местным населением, на Антильских островах, где экономика в большей степени основывалась на землевладении при значительно более ограниченных просторах, преодолеть изначально закрепленный социальный статус оказывалось гораздо сложнее. В Новой Англии же 86 % переселенцев прибывали без каких-либо обязательств и в подавляющем большинстве случаев имели хотя бы одного родственника, уже обосновавшегося на новом месте. Благодаря тому, что среди прибывших почти 40 % составляли женщины, в этом регионе очень быстро сложился устойчивый естественный прирост населения.
Примерно к 1680 году основную массу переселенцев в Новый Свет по-прежнему составляли выходцы из Англии, однако этнический состав прибывавших постепенно становился все более разнообразным. Подобная тенденция уже проявлялась на Антильских островах, куда устремился значительный поток ирландских мигрантов – прежде всего на Барбадос, Сент-Китс и в особенности на Монтсеррат, где к 1678 году ирландцы составляли 69 % белого населения. Как отмечает Бертран Ван Рюймбеке, «североамериканские колонии становятся все более британскими в XVIII веке». Исследования происхождения 307 000 европейских переселенцев, прибывших в британские колонии Северной Америки с 1700 по 1775 год, показывают, что англичане и валлийцы составляли всего около четверти (24 %) европейцев, существенно уступая другим выходцам с Британских островов. Среди них наиболее многочисленную группу – 35 %, или 108 000 человек, – составляли ирландцы и потомки шотландцев, поселившиеся ранее в Ольстере (так называемые шотландско-ирландцы, или ольстерские шотландцы). Их к эмиграции на американский континент вынудили нужда и/или враждебное отношение англичан к католической вере. Они преимущественно обосновывались в регионах, испытывавших острую потребность в рабочей силе для выполнения тяжелых физических работ, – в первую очередь в Вирджинии и Мэриленде, подобно выходцам с юга Ирландии (13 %). Там же обосновывались и шотландцы (11 %), хотя наиболее образованные из них интегрировались в городское общество Восточного побережья.
Второй по численности группой переселенцев были немцы – 85 000 человек (28 %). Этот общий термин объединял немецкоязычное население, прибывавшее из Священной Римской империи, преимущественно из долины Рейна и Швейцарии. Они составляли особенно значительную часть населения Пенсильвании (к концу XVIII века – 38 %) и преимущественно селились во внутренних и южных ее округах. В основном это были фермеры, прибывавшие группами, однако среди них встречались и ремесленники, способствовавшие техническому развитию английских колоний в различных областях (бумажное производство, текстильная промышленность, металлургия).
Наконец, около 6 000 переселенцев (2 %) имели иное происхождение: голландцы, французы и выходцы из различных регионов Европы. Привлекательность Тринадцати колоний вызвала значительный демографический сдвиг в английской Америке: к 1770 году на их территории проживало уже 80 % всего населения региона, тогда как в 1650 году этот показатель составлял лишь 40 %. Особенно интенсивный прирост населения наблюдался в Средних колониях – Нью-Йорке, Нью-Джерси, Пенсильвании и Делавэре. Вместе с тем, если принять во внимание депортированных из Африки – более 278 000 человек – в Английскую Северную Америку, выяснится, что европейцы составляли лишь 56 % от общего числа прибывших, а доля каждой из этих групп становилась практически сопоставимой. Таким образом, можно с не меньшим основанием утверждать, что североамериканские колонии Англии приобретали все более африканский облик – этот процесс особенно ярко проявлялся на Антильских островах.
Происхождение населения английских колоний Северной Америки, 1700–1775 годы.
По данным: Purvis T. Colonial America to 1763. New York: Facts on File, 1999. P. 164
Хотя решение о переселении в Америку формировалось под воздействием целого комплекса обстоятельств, среди мотивов мигрантов можно выделить ключевые, как это сделал историк Дэвид Кресси, исследуя причины переезда в Новую Англию в XVII столетии. Эти мотивы складываются в пять взаимодополняющих категорий: стремление улучшить свое материальное положение; желание воссоединиться с родственниками или знакомыми, уже обустроившимися на новом континенте; стремление избавиться от религиозных притеснений и жить в соответствии со своими убеждениями; влияние заманчивых (пусть зачастую и приукрашенных) рассказов о Новом Свете; наконец, тяга к приключениям и открытиям. Первые две причины, по-видимому, играли определяющую роль, о чем свидетельствуют прошения о выдаче королевских лицензий для отправки в испанские колонии, рассматривавшиеся в Торговой палате (Casa de Contratación).
Эти индивидуальные мотивы органично вписывались в широкий контекст складывающегося атлантического рынка труда, возникновение которого было обусловлено сокращением коренного населения Америки, развитием плантационного хозяйства и расширением сферы транспортных услуг. Все это способствовало росту спроса на квалифицированную рабочую силу, особенно в морской отрасли. Стремление удовлетворить растущую потребность в рабочей силе по одну сторону Атлантики находило отклик в наличии избыточных трудовых ресурсов по другую; однако и спрос, и предложение были далеко не однородны. Так, не все регионы Америки испытывали одинаковый дефицит рабочих рук – для торговли мехом в Новой Франции, например, требовалось сравнительно немного людей. В то же время только некоторые европейские районы, в частности Британские острова в XVII веке, превратились не только в общеевропейские, но и в американские регионы исхода эмигрантов, тогда как Франция такой зоной массовой эмиграции не являлась. В общем же, в общественном сознании преобладало негативное отношение к эмиграции, усугубляемое опасениями относительно возможного сокращения населения метрополии.
Хотя, несомненно, существовали случаи действительно свободной и добровольной эмиграции, стремление улучшить условия жизни, безусловно, было мощным стимулом для переселения в Америку. Надежды поддерживались лестными публикациями о Новом Свете, которые широко распространялись, например «Некоторыми сведениями о провинции Пенсильвания» (Some Account of the Province of Pennsylvania) Уильяма Пенна, опубликованными в 1681 году и переведенными на голландский и немецкий языки. Пропасть между образом Америки, рисуемым на бумаге, и фактической действительностью, с которой сталкивалось большинство переселенцев, была, однако, весьма значительной.
Начиная с 1620-х годов поток мигрантов, прибывавших в Америку в статусе законтрактованных работников (indentured servants), неуклонно возрастал. В основном это были молодые люди из городских слоев общества, причем женщины среди них составляли лишь около 20 %. Перед отплытием в Новый Свет они заключали договор – порой более, порой менее обременительный, – по которому обязывались возместить финансировавшему их переезд колонисту или торговой компании стоимость путешествия, отработав у них согласованный срок. Продолжительность такого обязательства составляла 36 месяцев для французов, но могла достигать 7 лет для англичан. В течение этого периода наемные работники находились на содержании своих хозяев, которые имели право перепродать их контракт, передав таким образом и долг. По истечении срока службы они получали некоторые инструменты и одежду, иногда – землю. Система контрактного найма свидетельствует о том, что производительность труда в Америке была выше, чем в Европе, поскольку она позволяла, как правило, за четыре–пять лет окупить трансатлантическое путешествие и расходы на содержание.
Достоверные статистические данные о числе наемных работников, пересекших Атлантический океан, отсутствуют. Вместе с тем, по оценкам исследователей, их доля составляла от половины до двух третей всех белых переселенцев, прибывших в английские колонии в период с 1630 года вплоть до начала Войны за независимость США, что в количественном отношении соответствует ориентировочно 350 000–450 000 человек. Более детальные региональные исследования позволяют утверждать, что к 1650 году на долю наемных работников приходилось порядка 75–80 % всех прибывших в район Чесапикского залива. На Антильских островах основным местом назначения наемных работников был Барбадос благодаря раннему развитию там сахарного производства. Их можно было также встретить на французских островах (всего 40 000–45 000) и в меньшей степени в Новой Франции, где они составляли до 17 % мигрантов, а также в Луизиане.
На французских Антильских островах с развитием рабства изменилась и структура привлечения наемных работников: владельцы плантаций стали отдавать предпочтение людям, обладавшим техническими навыками, необходимыми для эффективной работы на плантациях. Среди них были так называемые выкупщики (redemptioners), преимущественно выходцы из Германии, которые имели возможность оплатить свое путешествие после прибытия на место (в противном случае они обязаны были подписывать кабальные трудовые договоры на крайне невыгодных условиях). Тем временем в Испании и Португалии, где институт рабства продолжал оставаться обычным явлением, после истощения ресурсов по принудительному привлечению индейской рабочей силы практически сразу обратились к массовой депортации африканцев. В целом наемные работники жили в крайне тяжелых условиях. В 1681 году генерал-губернатор американских островов (des Isles d’Amérique) Бленак писал Кольберу: «Обращение с наемными работниками ужасает. Это надо видеть, чтобы поверить. Из 600 [останется] не больше 50». Наемные работники были полностью подчинены воле своего хозяина, и многочисленные свидетельства указывают на сходство их положения с положением рабов. Их участь могла усугубляться особыми обстоятельствами, например презрением английских хозяев к своим ирландским наемным работникам-католикам. Число этих законтрактованных мигрантов сократилось с конца XVII века, поскольку плантаторы стали отдавать предпочтение рабам, доставленным из Африки.
Депортация осужденных была еще одним способом удовлетворить потребность в рабочей силе. Португальцы прибегали к этой практике уже в XV веке, отправляя преступников (degredados) на африканские территории, в частности на Сан-Томе. В следующем столетии Бразилия и Ангола стали местами ссылки для португальских осужденных. Они обеспечивали рабочей силой королевскую администрацию, а также частных лиц. Число ссыльных увеличилось в XVIII веке, и среди них стало больше женщин. Хотя в 1553 году Виллеганьон (Villegagnon) вынужден был просить у короля Франции заключенных для пополнения своей экспедиции в Бразилию, французы редко прибегали к ссылке осужденных. Около тысячи человек было отправлено в Канаду, в то время как депортированные в Америку проститутки составляли лишь незначительную часть мигранток. Некоторые малопривлекательные регионы, такие как Луизиана или Гвиана, принимали осужденных в XVIII веке.
Англия использовала этот вид принудительной миграции наиболее активно. Великая революция 1640-х годов привела к депортации роялистов, а также ирландцев и шотландцев, 12 000 которых были отправлены на Ямайку после 1655 года. В 1718 году принятие Закона о депортации (Transportation Act) открыло возможность ссылать преступников, нарушителей закона и даже нищих – преимущественно в район Чесапикского залива, где их впоследствии выставляли на аукционы и продавали. На 7–14 лет они оказывались в положении наемных работников, но избегали смертной казни. В период с 1700 по 1775 год осужденные составляли 9 % всех переселенцев в английские колонии. Эта практика рассматривалась скорее как мера социального контроля, чем как миграционная политика. Однако эта рабочая сила не внушала доверия колонистам, которые предпочитали нанимать обычных контрактников или использовать рабов.
Но не все европейские переселенцы были бедняками, вынужденными бежать от нищеты и преследований. Уже в первой половине XVI века врачи, юристы, инженеры и другие квалифицированные специалисты, получившие образование в Испании, находили новое пристанище в городах на американских территориях. Эта миграция представителей городской элиты Старого Света способствовала переносу и воссозданию привычного социального порядка метрополии на дальних берегах Атлантики. В определенной мере и мастера-ремесленники, воспользовавшись спросом на свои умения, свободно отправлялись в Новый Свет в поисках лучших возможностей.
Квалифицированные мастера и ремесленники, переселившись в колонии, зачастую получали возможность значительно повысить свой социальный статус. То же самое можно сказать и о тех, кто отправлялся за океан, чтобы представлять интересы короны. Некоторые из них находили на новом месте свой дом, обзаводились семьями, невзирая на существовавший запрет на браки с креолами. Для других же пребывание в Америке становилось лишь временным этапом служебного пути. Занимая ключевые административные посты, такие чиновники редко путешествовали в одиночку – их обычно сопровождали родственники и клиенты, вместе с которыми формировалась своеобразная местная элита. Эта сплоченная группа играла заметную роль в экономической и общественной жизни колоний, оказывая на нее весомое влияние.
Как правило, самые высокие административные должности доверялись выходцам из метрополии. Французские губернаторы происходили из дворянства королевства, за двумя исключениями: Пьер де Водрей, родившийся в Квебеке, губернатор Луизианы (1743–1753), а затем Новой Франции (1755–1760), отец которого уже занимал эту должность, и Луи-Шарль Ле Вассор де Ла Туш, родившийся на Мартинике, генерал-губернатор Наветренных островов (1761–1762).
Солдаты, направленные в Америку, составляли особую категорию мигрантов. В период с 1739 по 1798 год из Испании в Новый Свет было отправлено около 60 000 военных. Их присутствие играло не только военную, но и значимую демографическую роль, несмотря на предусмотренные контрактами возможности возвращения на родину. Солдаты полка Кариньян-Сальер, прибывшие в Новую Францию в 1665 году для борьбы с ирокезами, поощрялись к постоянному обоснованию – треть из них, более 400 человек, выбрали остаться в Канаде. В 1720–1730-х годах в Луизиану были направлены военные рабочие из Швейцарии и Германии, многие из которых впоследствии ассимилировались с местным населением. Подобно ситуации в Африке, колониальные губернаторы осознавали важность разрешения браков солдат с местными женщинами, стремясь тем самым закрепить их присутствие на новых землях. Однако присутствие военных имело и другую сторону: оно могло восприниматься как обременительное, как, например, английские войска, содержавшиеся после Семилетней войны в Тринадцати колониях за счет средств местных жителей.
Наконец, миграционные процессы порой определялись исключительно религиозными мотивами. Прежде всего это касалось миссионеров и иных представителей христианских церквей, отправлявшихся либо с целью обращения коренного населения в новую веру, либо для духовного окормления самих поселенцев. Однако не только миссионерская деятельность лежала в основе подобных переселений: значительную часть мигрантов составляли люди, вынужденные покидать родные земли вследствие религиозных притеснений. Такой тип переселения был характерен значительным представительством семейных групп. Так, в 1635 году женщины составляли 39 % вновь прибывших в Новую Англию, тогда как в Вирджинии их доля не превышала 13,5 %, а на Барбадосе – лишь 6 %. Доля детей в возрасте до четырех лет также была наивысшей среди переселенцев в Новую Англию, достигая 11,2 %, в то время как в Вирджинии этот показатель равнялся лишь 0,7 %, а на Барбадосе в тот год не было зарегистрировано ни одного ребенка столь юного возраста.
История переселения людей по религиозным мотивам хорошо известна прежде всего благодаря истории отцов-пилигримов – пуритан с корабля «Мэйфлауэр», высадившихся в Америке 11 ноября 1620 года. Однако, как подчеркивал аббат Рейналь, подобных примеров было немало: «Эта толпа ирландцев, евреев, французов, вальденсов, жителей Пфальца, моравов, зальцбуржцев, утомленная политическими и религиозными притеснениями, которым подвергалась в Европе, искала покоя в этих отдаленных краях». Так, для примерно 2500 французских гугенотов, пересекших Атлантику, Америка стала убежищем, где можно было свободно исповедовать свою веру и начать новую жизнь. Некоторые из них достигли заметного успеха, как например семья Фаней из Ла-Рошели, ставшая одной из самых состоятельных в Бостоне.
Историки до сих пор расходятся во мнениях относительно того, можно ли считать стремление к религиозному убежищу по-настоящему решающим фактором, определявшим решение об эмиграции, даже когда речь идет о Новой Англии. Многие исследователи переосмысливают роль экономических мотивов и все больше внимания уделяют влиянию социальных сетей и личных связей как на само решение покинуть родину, так и на выбор конечного пункта назначения.
Прибытие в Америку далеко не всегда становилось завершающим этапом пути для переселенцев. Многие мигранты продолжали скитания в пределах обширного Атлантического пространства Нового Света – как вскоре после высадки на новом континенте, так и по прошествии многих лет. Так, исследование, охватившее 532 эмигранта, отправившихся из Ла-Рошели в Новую Францию в период с 1627 по 1700 год, свидетельствует о том, что 38 % из них не задержались на месте первоначального поселения. Вернулись ли они во Францию, нашли ли пристанище в иных уголках Америки – эти вопросы остаются во многом без ответа, равно как и масштаб альтернативных миграционных потоков, протекавших параллельно главным перемещениям населения между Европой и Новым Светом, в достаточной степени не поддается точной оценке. Подобные мобильные группы состояли из людей, которые уже успели познакомиться с американской реальностью, но по каким-либо причинам так и не нашли себе подходящего пристанища. Завоевание Мексики, а затем и всего континента увлекло за собой значительную долю испанских переселенцев, прежде обосновавшихся на Эспаньоле или Ямайке.
В португальских владениях колонисты также покидали острова африканской Атлантики, направляясь на континент или в Бразилию. Аналогичное явление наблюдалось в конце XVII века в Мэриленде и Вирджинии, губернатор которой отмечал отток «многих семей, и особенно молодежи» в Пенсильванию, где земля стоила дешевле. Исследование, посвященное заселению Детройта с момента его основания в 1701 году до 1752 года, показывает, что из 297 человек, чье происхождение удалось установить, лишь 10 % прибыли непосредственно из Франции, тогда как 60 % – из Монреаля и его окрестностей.
На Антильских островах экономические трудности служили постоянным источником миграционных потоков различной интенсивности. Так, на Барбадосе быстрый рост населения, обострившаяся конкуренция за землю и сосредоточение земельных угодий в руках крупных сахарозаводчиков к середине XVII века привели к массовому оттоку табаководов, устремившихся в поисках новых возможностей и избавления от конкуренции в Вирджинию и Каролину. Мелкие землевладельцы, утратившие свои земли, а также наемные работники, не располагавшие средствами для обустройства на острове, составили значительную часть первых переселенцев, обосновавшихся на Ямайке после 1655 года.
Наиболее целостную и широкую картину миграционных процессов, происходивших в регионе, предлагает Ричард Данн. По его данным, из 593 человек, покинувших Барбадос в 1679 году, 39 % направились в континентальные колонии, 24 % переехали на другие острова Антильского архипелага, а 34 % возвратились в Англию. Данные миграционные потоки способствовали формированию разветвленных социальных и экономических связей внутри англоязычной Атлантики, а также способствовали распространению специфической плантационной модели, присущей островным владениям, на территории Вирджинии и Каролины. На Мартинике между тем экономический подъем начала XVIII столетия обусловил демографический рост, и колониальные власти относились с пониманием и даже поощряли переселение малоимущих семей и других «лишних ртов» (gens inutiles) на менее освоенные острова, такие как Доминика и Сент-Люсия.
Военные завоевания зачастую приводили к перемещению населения. В первую очередь это касалось коренных жителей, хотя точные оценки здесь получить крайне сложно. Известно, например, что 4000 тупинамба покинули португальские поселения на бразильском побережье, переселившись вглубь страны. Ослабленные болезнями и неспособные противостоять вооруженным европейцам, коренные народы Северной Америки были вынуждены отступать на запад, за Аппалачи, а на Антильских островах – искать убежища на островах, заброшенных колонистами.
Войны также вызывали миграции европейцев. Так, в XVII веке на острове Сент-Китс, поделенном между французами и англичанами, вторжение одной из сторон на чужую территорию вызывало отток населения на французские или английские острова региона, за которым, в зависимости от обстоятельств, следовало возвращение. Более устойчивый характер имело переселение жителей Флориды в другие британские владения в 1763 году. Это событие спровоцировало отток населения, в особенности бывших рабов из Южной Каролины африканского происхождения, получивших свободу после обоснования в испанской колонии.
Два наиболее ярких и значимых по своим масштабам и последствиям примера связаны, во-первых, с исходом сотен голландских евреев, многие из которых происходили с Пиренейского полуострова и с 1630 года обосновывались в Бразилии (тогдашней Новой Голландии). После португальского завоевания в 1654 году им пришлось покинуть страну: часть переселенцев возвратилась в Соединенные провинции, другие направились в Новый Амстердам и прежде всего на Антильские острова. В тот же период на Антильские острова, главным образом во французские колонии, мигрировали несколько сотен голландских плантаторов и их рабов, ранее поселившихся в Бразилии; вместе с ними в регион были перенесены и методы производства сахара, заимствованные у португальцев.
Второй эпизод – депортация более 10 000 акадийцев, французских жителей провинции, переданных под власть Великобритании в 1713 году, но так и не сумевших избавиться от подозрений со стороны Лондона. С 1755 года они стали жертвами насильственного переселения, вошедшего в акадийскую историческую память под названием «Великий переполох» (Le Grand Dérangement). Разбросанные по всему Атлантическому миру, они оказались в британских колониях, Луизиане и на Антильских островах, а треть из них прибыла во Францию. Впоследствии некоторые из изгнанников приняли участие в колонизационных предприятиях во Французской Гвиане и на Фолклендских островах. К демографическим потерям Франции в результате Семилетней войны следует добавить и около 4 000 канадцев, покинувших родные края, чтобы избежать власти Британии.
Хотя основной поток переселенцев устремлялся из Европы в Новый Свет, не следует забывать и об обратном движении – ручейках репатриации, которые также играли значимую роль в плетении ткани атлантических связей. Для многих путешествие за океан представлялось не эмиграцией в полном смысле слова, а временным предприятием, овеянным ореолом заморского успеха, – возможностью обрести состояние и вернуться на родину. Возвращение в Европу диктовалось множеством причин: зовом семьи, крушением надежд и деловыми неудачами, необходимостью завершить образование или торговые операции. К примеру, в Эстремадуре XVI столетия доля возвращавшихся достигала десятой части от числа отбывших, однако лишь для половины из них это возвращение оказывалось окончательным. Поворотные исторические события также могли послужить мощным толчком к репатриации: так, изменение политического и религиозного ландшафта в Англии после революции 1640-х годов вызвало заметную волну возвращений. Примечательно, что французские колонисты в Канаде демонстрировали большую склонность к возвращению, нежели англичане из соседних владений. По оценкам, до двух третей из примерно 27 000 французских мигрантов в конечном счете вернулись во Францию, что стало одной из существенных причин демографической уязвимости Новой Франции.
Не только европейцы пересекали океан, чтобы вернуться на родной континент. В Европе на более или менее продолжительный срок оказывались выходцы из Америки и Африки. Примерно 3700 индейцев прибыли в Европу, в основном в Кастилию, между 1493 и 1790 годами, причем более тысячи из них были проданы в рабство. Первые индейцы были захвачены на американских берегах, чтобы служить доказательством открытия новых земель и обучаться в качестве переводчиков.
Они вызывали любопытство и могли быть выставлены напоказ, как, например, в 1550 году во время визита короля Генриха II в Руан в сопровождении посла Португалии. Около 50 тупинамба вместе с французами, переодетыми индейцами, разыгрывали сцены, изображавшие жизнь в Бразилии. Само присутствие этих заморских гостей было событием. «Весь Париж взбудоражен», – писал капуцин Клод д’Аббевиль о шести индейцах, которых он привез из Бразилии в апреле 1613 года. Присутствие индейцев также зафиксировано в Германии и Италии в ту же эпоху.
Иначе обстояло дело с африканцами, присутствовавшими в Европе с античных времен. Их число начало расти с XV века, с началом португальской экспансии в Африке. В середине XVI века в Лиссабоне насчитывалось более 10 000 африканцев, что составляло около 10 % населения города. Чернокожее население увеличилось и в других странах Европы в течение XVIII века. Около 1750 года в Англии проживало от 15 000 до 20 000 чернокожих и мулатов (1/400 жителей), а во Франции – от 4000 до 5000 (1/5500). В обоих случаях они прибывали прежде всего с Антильских островов и из Африки. В течение XVIII века пребывание чернокожих на французской земле неоднократно регламентировалось с целью обеспечить его временный характер и даже было полностью запрещено в 1777 году. В Португалии ввоз рабов был запрещен в 1761 году, а всеобщее освобождение состоялось в 1773 году. Учитывая малочисленность чернокожих женщин, родившиеся в Европе цветные, как правило, были потомками смешанных браков.
Подавляющее большинство чернокожих, оказавшихся в Европе, находились в зависимости от своих хозяев и, как правило, исполняли обязанности домашней прислуги либо помощников. Владение темнокожими слугами считалось символом высокого социального положения – подобная практика была распространена вплоть до Швеции и России, что подтверждается множеством портретов аристократических и буржуазных семей того времени. Вместе с тем некоторым удавалось достичь определенной степени самостоятельности, занимая положения моряков, торговцев или даже военных – примечателен, в частности, пример 97 уланов в первой кавалерийской бригаде Морица Саксонского, сформированной в 1740-х годах. Во Франции чернокожие официально считались свободными, как напоминал в своей декларации 1691 года Поншартрен, государственный секретарь по морским делам. В Англии же, напротив, положение было иным: вплоть до 1760-х годов на страницах газет крупнейших портовых городов, участвовавших в работорговле, регулярно публиковались объявления о продаже африканцев.
Путешествия индейцев и африканцев в Европу нередко были связаны с представителями племенной или региональной элиты. Уже в XVI веке Испанию посещали индейские касики, чьи визиты становились частью установления трансатлантических политических и дипломатических связей. Так, в 1528 году Кортес возвратился на Пиренейский полуостров в сопровождении примерно 15 представителей мексиканской аристократии, их семей и многочисленной свиты. В период пребывания в Испании индейская знать могла быть удостоена титула «дон», что свидетельствовало о почтении со стороны европейских властей к их высокому положению на родине. Известны и эпизоды прибытия индейцев во Францию, однако зачастую трудно установить, приезжали ли они по приглашению или были вывезены против своей воли. Подобные вопросы особенно актуальны в случае сыновей вождя Доннаконы, которых в 1534 году Жак Картье вывез во Францию. Уже с 1580-х годов представители коренных народов появляются и в Лондоне; один из самых известных примеров – Покахонтас, дочь вождя Паухатана из Вирджинии, посетившая столицу Англии в 1616 году вместе с мужем, Джоном Рольфом. В 1620–1630-х годах, благодаря усилиям реколлектов и иезуитов, несколько молодых людей из числа индейской знати были отправлены из Канады во Францию для получения образования.
В других местах также было не редкостью, что молодые африканцы приезжали в Европу для получения образования. Посольство Португалии в Конго в 1488 году позволило юным мальчикам обучаться в монастыре Святого Элигия в Лиссабоне. Там они предоставляли информацию миссионерам, которые собирались отправиться в Африку. Эти молодые люди, происходившие из знатных семей, например, как один из сыновей короля Афонсу I, затем возвращались в Конго. Франция также принимала таких гостей: в 1687 году сюда прибыли два племянника короля Эссума Ака Сане из страны Ассоко, чтобы завершить образование. Их крестил Боссюэ, и они стали офицерами королевского полка. Такие поездки организовывались благодаря сложившимся во время работорговли связям между европейскими капитанами и представителями местной элиты. Первые, будучи уверены в своем превосходстве, надеялись таким образом обрести союзников среди местного населения; вторые же стремились собрать информацию и лучше узнать тех, кто стал для них деловыми партнерами.