Необходимость налаживания отношений с коренным населением Америки стала очевидной для первых европейцев, ступивших на этот континент. Завоевание Мексики и Перу строилось как на мощи огнестрельного оружия, так и на искусной дипломатии, благодаря которой удалось использовать внутренние разногласия в империях ацтеков и инков. В ходе своей экспедиции 1519 года Эрнан Кортес высадился в Мексике с армией, насчитывающей всего 500 человек. Кортес сочетал применение силы с дипломатическими ходами, как это было, например, с тлашкальтеками: он сначала одержал над ними победу, а затем укрепил отношения, сделав их своими союзниками в борьбе против ацтеков. В Перу Франсиско Писарро действовал по схожей стратегии. В 1531 году он прибыл на земли инков и искусно воспользовался династической войной за престол, развернувшейся между Атауальпой и его сводным братом Уаскаром. Это позволило Писарро заручиться стратегической поддержкой и в итоге овладеть столицей Куско уже в следующем году. Таким образом, конкистадоры нередко становились своеобразными дипломатами, создавая системы союзов и поддерживая лояльность подчиненных. В Южной Америке на первых этапах контактов с коренными народами европейцам приходилось искать расположения местных вождей (касиков), устраивая дары и даже символически признавая их статус через распределение титулов. Однако, несмотря на стремительность завоеваний, испанцы осознавали, что нуждаются в поддержке местных влиятельных лиц, чью дружбу они старались удерживать с помощью регулярных даров.
На севере континента обстоятельства отличались. В условиях, где численное преимущество оставалось за коренными народами, европейцы были вынуждены учитывать сложившуюся политическую и культурную ситуацию. Так, в 1603 году Самюэль де Шамплен принял участие в «табажи» (праздничном собрании) в Тадуссаке – встрече вождей нескольких индейских народов, отмечавших победу над ирокезами. Его сопровождали представители племени инну, ранее побывавшие во Франции. Они выступили посредниками, засвидетельствовав по этому случаю желание французского короля «заселить их земли» и помочь им в борьбе против врагов, содействуя миру или сражаясь на их стороне. Сочетание колониального проекта и военной помощи позволило французам интегрироваться в празднование индейского союза, к которому они оказались присоединены случайным образом. Примером тому стал конфликт с ирокезами в 1609 году, в который французы были вовлечены через обязательства перед своими союзниками. Все же конечной целью французов оставалось установление мира для продолжения исследований континента и развития торговли. Через эти союзы они обрели доступ к мощной торговой системе, доходившей вплоть до регионов на юго-востоке Гудзонова залива, поставлявших бобровые шкуры.
В английских колониях ситуация развивалась иным образом. В Вирджинии первые колонисты пытались выстраивать альянсы с конфедерацией поухатанов, символом которых стал брак Джона Рольфа и Покахонтас в 1614 году. Однако намерение англичан подчинить индейские племена, отнимая у них земли, неизбежно вело к конфликтам. Войны, длившиеся до 1646 года, завершились победой колонистов, вынудившей коренные племена согласиться с формальной зависимостью в обмен на обещания безопасности и экономических выгод, которые приносил альянс с англичанами. В то же время в Массачусетсе колонисты столкнулись с ситуацией политической раздробленности среди местных племен. Это обстоятельство позволило им активно маневрировать, заключая союзы и стравливая индейцев друг с другом. Так, война 1636–1639 годов привела к уничтожению племени пекотов. Независимо от конкретной тактики – вооруженного противостояния или дипломатических уловок, направленных на союз с одними племенами против других, – целью европейцев оставалось расширение своей территории и установление господства. Общая дипломатическая ситуация изменилась в пользу англичан и французов в 1640-х годах, когда им удалось закрепиться в качестве значимых игроков в своих регионах. Губернатор Новой Франции получил от коренного населения прозвище Ононтио, что символически закрепляло за ним статус «отца» в рамках союза с индейскими племенами. Французы эффективно использовали этот статус, чтобы продвигаться в район Великих озер (Pays d’en Haut), прибегая к практике захвата земель под прикрытием признания независимости тех племен, которые их занимали, и их статуса союзников. Эти символические акты были прежде всего направлены на установление территориального превосходства по отношению к англичанам, а не на осуществление передачи суверенитета над землями, которые французы в любом случае не имели возможности занять.
Французское влияние в районе от Великих озер до долины реки Святого Лаврентия усилилось после удачных военных кампаний против ирокезов и последующего подписания мирного договора в 1667 году, в котором французский монарх Людовик XIV был назван «императором Франции». Эта демонстрация силы открыла период относительного мира с ирокезами, что способствовало увеличению присутствия в регионе торговцев пушниной (coureurs de bois), католических миссионеров, а также военных, занимавших форты в верховьях рек. Такие представители французских интересов становились посредниками в заключении новых союзов между колонией и индейскими племенами, где губернатор Ононтио играл роль арбитра в межплеменных конфликтах. Однако чем шире становилась сеть союзов французов с местными народами, тем сложнее было поддерживать стабильные отношения: разнообразие интересов вовлеченных сторон приводило к постоянным спорам и беспокойствам.
Французская империя в Северной Америке за пределами долины реки Святого Лаврентия была, по сути, сетью союзов с коренными народами, а не территориальным образованием в европейском понимании. Французы не находились в доминирующем положении: индейцы умело манипулировали соперничеством между французами, англичанами и голландцами, угрожая передать свои меха более выгодным торговым партнерам, что позволяло ограничивать условия, навязываемые колонизаторами.
На территории Карибских Антильских островов дипломатия развивалась по-другому. Начало колонизации Малых Антильских островов в 1630-х годах сопровождалось множеством конфликтов между европейцами и коренным населением – карибами. Французы и англичане периодически заключали устные соглашения о перемирии, сопровождая их обменом заложников, подарками, включая промышленные товары и алкоголь. В 1657 году было достигнуто соглашение о разделе Мартиники: за карибами было закреплено наветренное побережье, тогда как подветренное отошло французским колонистам. Однако острова Сент-Винсент и Доминика остались под контролем карибов, служивших защитой как для коренного населения, изгнанного с других островов, так и для беглых африканских рабов. Эти острова также были базами для совершения набегов по всему югу Антильской дуги; некоторые из этих набегов, по-видимому, даже поощрялись колонистами с соседних островов с целью навредить своим соперникам.
В январе 1660 года французские губернаторы Гваделупы и Мартиники, а также английские губернаторы Подветренных островов собрались в Бас-Тере (Гваделупа), чтобы договориться об общем мире с карибами. Первый известный нам по тексту договор с коренными жителями Антильских островов был подписан 31 марта 1660 года. Согласно договору, за карибами было официально признано право на проживание на Сент-Винсенте и Доминике при условии прекращения их нападений на европейские поселения. Это соглашение сопровождалось заключением наступательного и оборонительного союза между французами и англичанами, которые обязались совместно вести войну против карибов в случае нарушения договора.
В отличие от Карибского региона, в Северной Америке соперничество между английскими и французскими колонистами оставалось острым и углублялось с течением времени. Ирокезы, занимавшие стратегически важные территории между Новой Англией, колонией Нью-Йорк и Канадой, стали главными посредниками в дипломатических переговорах обеих сторон. В 1676 году они заключили союз с англичанами, известный как Договорная цепь (Covenant Chain), что позволило последним создать кордон из индейских территорий, защищающий колонии от французского влияния. Ирокезы периодически возобновляли свои обязательства перед англичанами на встречах в Олбани, при этом избегая полного подчинения их воле.
К концу XVII века стало очевидно, что индейские племена все больше втягиваются в европейскую конкуренцию за ресурсы и территории, что ярко проявилось в ходе Войны Аугсбургской лиги (1688–1697). Дипломатия балансирования, которую практиковали ирокезы, привела их к принятию французского посредничества с целью положить конец их непрекращающимся войнам. Они [ирокезы] согласились участвовать в большой конференции, организованной в Монреале начиная с 23 июля 1701 года, на которую собралось 1300 американских индейцев, представлявших около 40 народов. Губернатор Луи-Эктор де Кальер, взяв на себя роль «отца» и посредника, добился заключения договора о всеобщем мире между нациями, враждовавшими более века. Он [Кальер/договор] также признал нейтралитет ирокезов в случае войны между Францией и Англией. Однако ирокезы, верные своей стратегии баланса, проводили параллельные переговоры с англичанами в Олбани, что иллюстрирует гибкость их дипломатии.
История европейско-индейской дипломатии в Северной Америке была пропитана напряжением и конфликтами. Французы выстраивали свои отношения с американскими индейцами в духе покровительства и верности [или вассалитета]. Поскольку колониальные поселения были малочисленны, у них не было больших земельных амбиций, хотя захват священных земель в Луизиане и привел к войне против натчезов (1729–1731). Англичане же, чьи колонии быстро росли, питали земельные аппетиты в логике территориального завоевания. Кроме того, на протяжении всего XVIII века они навязали ряд договоров своим соседям (ирокезам, крикам, чероки), по которым покупали часть их земель. С падением Новой Франции в 1760 году английская политика конфискации земель коренного населения лишь усилилась, что в конечном счете зафиксировало динамику отчуждения индейских земель, продолжившуюся в эпоху независимости США.
К середине XV века португальцы, регулярно посещая побережье Африки, отказались от практики набегов, сделав ставку на регулируемую торговлю. В 1456 году португальский мореплаватель Диогу Гомеш начал вести переговоры с правителями прибрежных районов Сенегамбии, чтобы установить мирные и торговые соглашения. В рамках этих договоренностей особую роль играли передача даров и регулярная выплата натуральных платежей – так называемых кутюмов (от французского coutumes). Эта практика не только обеспечивала безопасность торговли, но и позволяла португальцам получать доступ к местным рынкам. Это было распространением на европейцев практики уплаты дани, обычно налагаемой на побежденные и подчиненные народы.
Португальцы стремились создать обширную сеть союзов, которая связала бы их с транссахарскими торговыми потоками для получения золота и рабов. В 1480-х годах они отправили посольства в крупные африканские государства бассейнов рек Сенегал и Нигер, включая Мали, в надежде наладить контакты с Томбукту и могущественной империей Сонгай. Однако эти амбициозные попытки завершились неудачей, поскольку Португалия была неизвестна крупным африканским державам.
Продвигаясь вдоль побережья Гвинейского залива, португальцы разрабатывали новую тактику взаимодействия с местными лидерами. На этот раз они предлагали подарки, обещали защиту, а также приглашали посольства в Лиссабон, чтобы юноши из королевских семей и элит могли получить христианское образование. Таким образом устанавливались личные связи с африканской знатью, что позволяло ограничивать доступ европейских конкурентов к регионам и поддерживать контроль над ключевыми торговыми путями, ведущими вглубь континента. Эта стратегия была особенно важна для таких ключевых портов, как Эльмина, чей губернатор должен был обеспечивать стабильные поставки золота для португальской короны. Ему, в частности, предписывалось относиться к местным правителям с уважением и предлагать им то, чего они желали.
Наиболее активную дипломатическую деятельность португальцы развернули в королевстве Конго. Первые контакты были установлены в 1483 году, когда Диогу Кан достиг устья реки Конго, и в дальнейшем поддерживались на постоянной основе, о чем свидетельствует посольство, отправленное королем Нзинга а Нкуву в Лиссабон в 1487 году. Король Конго, принявший христианство в 1491 году, в своих посланиях португальскому монарху именовал его «братом». Союз между Португалией и Конго строился на принципах взаимной выгоды. Португальцы оказывали технологическую и военную поддержку, получая взамен разрешение на развитие работорговли, направленной сначала на острова Атлантического океана, а затем и в Бразилию. В 1569 году португальская армия численностью 600 человек впервые вторглась вглубь тропической Африки, чтобы восстановить на троне Конго Альваро I и возобновить работорговые маршруты. Вдохновленные этим успехом, португальцы предприняли вторую экспедицию, на этот раз в Анголу, в 1571 году, стремясь установить прямой контроль над прибрежными районами и прилегающими территориями. Результатом этой экспедиции стало основание в 1575 году форта Луанда. Политика Португалии в Центральной Африке определялась скорее бразильскими, нежели лиссабонскими интересами, что свидетельствует о формировании особой дипломатии в Южной Атлантике. Это нашло отражение в практике, согласно которой африканские посольства сначала прибывали в Бразилию, где встречались с вице-королем, прежде чем (при необходимости) продолжить путь в Португалию.
Европейцы, стремившиеся к торговле, в том числе работорговле, в Африке, должны были вести переговоры с правителями местных королевств. Договоры, как правило, гарантировали свободу и безопасность торговли в обмен на уплату кутюмов. Торговля без дипломатии была немыслима. Так, когда Франция в 1783 году вернула себе владения в Сенегале, губернатор Ле Гардер де Репантиньи был вынужден провести масштабную дипломатическую кампанию, заключив не менее восьми договоров с соседними государствами. Эти соглашения определяли условия торговли в регионе и регулировали выплату кутюмов, позволяя противостоять конкуренции со стороны англичан, обосновавшихся в Гамбии. Вручение подарков было непременным атрибутом различных событий, таких как восшествие на престол, прибытие нового управляющего факторией, похороны, визиты или торговые переговоры. Ассортимент подарков был весьма разнообразен: алкоголь, оружие, ткани, металлические изделия, посуда, мебель. Эти дары имели важное экономическое, политическое и социальное значение для африканских правителей и их окружения. Они служили знаком уважения со стороны европейцев, залогом дружбы и мира, а также признанием прав местного населения на землю, которой иностранцы лишь пользовались, находясь в зависимости от «доброй воли» местных властей, как признавал Совет по торговле (Board of Trade) в 1752 году.
Символическое значение даров объясняет, почему африканские государства столь пристально следили за регулярной выплатой кутюмов. Они навязывали место и частоту пересмотра условий своих соглашений в ходе обсуждений, называемых «палаврами», во время которых торговля обычно приостанавливалась. Изменения цен, которые им [европейцам] навязывались [африканцами], осуждались европейцами, видевшими в этом проявления непостоянства и алчности африканцев, тогда как на самом деле это был скорее коммерческий оппортунизм. Местные правители имели рычаги давления на европейцев: они могли замораживать торговлю, устанавливать блокаду фортов, высылать их комендантов, а иногда и прибегать к силе.
Африканские короли были хорошо осведомлены о политической ситуации в Европе и внимательно следили за тем, чтобы растущая конкуренция между европейскими державами на их берегах не перерастала в открытый конфликт. В 1704 году, во время Войны за испанское наследство, король Уэды (Hueda) Амар I, контролировавший порт Уида, созвал губернаторов французских, голландских, английских и португальских фортов, заявив, что не потерпит никаких военных действий на своей территории. Тем, кто выразил несогласие, он дал час на размышление: либо принять его условия, либо покинуть Уиду. Эта политика нейтралитета порта, направленная на обеспечение бесперебойной торговли, сохранялась на протяжении всего XVIII века. Правители Уиды (хуэда, как и дагомейцы) поддерживали жесткий контроль над европейцами. Они назначали специальных чиновников, которые были единственными представителями для каждой европейской державы. Европейские губернаторы оказывались вовлеченными в местную геополитику. Они часто пытались выступать посредниками между враждующими соседями, особенно на Золотом Берегу, между фанти и ашанти, чьи постоянные конфликты нарушали поставки рабов к побережью. В Сенегале Андре Брю, губернатор французских владений на рубеже XVII и XVIII веков, был вынужден вести сложную дипломатическую игру, которая заключалась в поддержании мира и баланса сил между правителями, проживавшими вдоль реки Сенегал, в привлечении их торговли, в особенности поставок рабов, чтобы предотвратить их переориентацию на англичан в Гамбии, и, наконец, в установлении отношений с маврами, кочевавшими к северу, для обеспечения поставок гуммиарабика, пользовавшегося высоким спросом у европейских текстильных мануфактур.
Выплата кутюмов и других подарков служила инструментом для получения поддержки королевских чиновников и устранения конкурентов, в то время как африканские правители, в свою очередь, были крайне заинтересованы в использовании соперничества между европейцами в своих интересах. Наиболее ярким примером такого подхода, пожалуй, является Джон Банниши Корранте, настоящее имя которого – Эно Байсее. В середине XVIII века он занимал должность «кабосера» (cabocere) – политического лидера, судьи и военачальника – в Аннамабо, главном невольничьем порту Золотого Берега. Но он также был работорговцем и продавал европейские товары во внутренних районах. Он умело использовал соперничество между англичанами и французами. Несмотря на доминирование англичан на Золотом Берегу, Корранте благоволил французам, которые платили более высокую цену за рабов и продовольствие, а также выплачивали более щедрые кутюмы. Он отправил одного из своих сыновей во Францию, а другого – в Англию. По возвращении они помогали ему вести переговоры: в январе 1752 года первый выступал в качестве переводчика при встрече капитана французского военного корабля, прибывшего в Аннамабо, а второй написал лорду Галифаксу, председателю Совета по торговле, с жалобой на губернатора соседнего форта Кейп-Кост, упрекая его в скудности подарков, учитывая благосклонность его отца к Великобритании.
В конце XVIII века характер и структура дипломатических отношений между европейцами и африканцами ясно свидетельствовали о том, что местные правители сохраняли реальное преимущество перед своими иностранными партнерами. Регулярно возникавшие дипломатические инциденты говорили не столько о непонимании, сколько о напряженности, подпитываемой постоянным пересмотром условий взаимодействия, главной целью которого все чаще становилась продажа рабов для американских плантаций.
Прибывая в Африку и Америку, европейцы сталкивались с самобытной дипломатической культурой, к которой им приходилось адаптироваться. В результате складывалась система взаимоотношений, основанная на взаимном влиянии, постоянной адаптации и заимствованиях.
Первым препятствием, с которым сталкивались европейцы, был языковой барьер. Вплоть до Мавритании португальцы могли использовать арабский или берберские языки, но южнее, достигнув Сенегала, им приходилось прибегать к невербальной коммуникации. Так, в 1445 году на пляже Зеленого Мыса португальцы оставили зеркало как символ торговли, еду как символ гостеприимства и начертили крест, символизируя свою христианскую веру. Демонстрация товаров зачастую приводила к обмену, положившему начало торговым отношениям. Однако довольно быстро появились первые переводчики. Ими становились рабы, купленные на месте, похищенные туземцы (например, индейцы Эспаньолы, взятые на корабли Христофором Колумбом) или метисы, носители двух культур.
В свою очередь, некоторые европейцы, особенно миссионеры, жили среди коренного населения. Они выступали не только переводчиками, но и гарантами соблюдения договоренностей, как, например, доминиканец и иезуит, сопровождавшие карибских вождей при заключении Бас-Терского договора в 1660 году. В Северной Америке идеальными посредниками были coureurs des bois (лесные бродяги[19]), такие как Николя Перро, ветеран пушного промысла, служивший переводчиком шести делегациям индейцев на Монреальском мирном конгрессе 1701 года. В Африке, где европейцев, владевших местными языками, было немного, в процессе повседневного общения возник местный креольский язык на основе португальского – lingua da costa (прибрежный язык). Помимо собственно лингвистических навыков, переводчикам требовалось знание культуры коренных народов, поскольку в Африке, как и в Америке, при отсутствии письменности устная речь имела гораздо более глубокое значение, чем просто передача информации.
Для заключения союзов и торговых соглашений европейцы перенимали дипломатические обычаи коренных народов. В 1603 году в Тадуссаке Самюэль де Шамплен отмечал, что следовал «обычаю страны», выкуривая трубку мира, ритуальное значение которого он понимал. Однако заключение союза не устраняло всех противоречий. Индейцы называли «отцами» королей Франции и Англии, с которыми состояли в союзе. Но если для европейцев отцовская фигура была символом власти, то для индейцев отец был прежде всего источником благ. Для них это были отношения покровительства, а не подчинения.
Одним из наиболее сложных для понимания европейцами индейских дипломатических обычаев было использование вампума – ожерелий или поясов из ракушек. Они символизировали союзы и обязательства, имея силу договора. Каждое ожерелье вампум обладало определенным значением и соответствовало конкретной ситуации. Например, в 1613 году соглашение между голландцами и могавками не было оформлено письменно, но сохранилось в виде ожерелья вампум, состоящего из двух параллельных белых и фиолетовых линий, символизирующих общее желание мирного сосуществования. В Африке, как и в Америке, устная традиция договоренностей и священность данного слова контрастировали с европейской традицией письменной дипломатии с ее пунктами и статьями.
Обе практики часто сосуществовали, как это демонстрирует Монреальский мирный конгресс 1701 года. Делегаты индейцев перемежали чтение положений договора речами, которые имели для них не меньшее значение, чем подпись, которую им тем не менее пришлось поставить. Их графические знаки, служившие для обозначения собственности, стали использоваться в качестве подписи. С другой стороны, губернатор Новой Франции Каллиер также использовал ожерелья вампум, чтобы напомнить о старых союзах, и курил трубку мира. Монреальский мир стал скорее моментом встречи различных дипломатических традиций, чем их слияния. По сути, вампум имел для французов не больше значения, чем письменный договор для индейцев, которые к тому же не получили ни одной его копии, тем более что текст не был переведен на их языки. Письменность чаще использовалась в отношениях между европейцами и африканцами, особенно в Сахельском регионе, где существовала практика дипломатических договоров на арабском языке.
Подарки играли важнейшую роль в дипломатических отношениях. К индейцам нужно обращаться «с руками, полными товаров, соответствующих их вкусу», – писал в 1754 году губернатор Луизианы Керлерек. В Новой Франции стоимость подарков могла достигать 5–10 % годового бюджета колоний. Вожди, выступая как дарителями, так и получателями подарков, подтверждали свой статус щедростью и способностью к перераспределению благ. Дарение подарков было необходимо для поддержания союзов и добрых отношений с соседями. Помимо своей ценности, подарок был способом продемонстрировать искренность намерений. Так, в Луизиане в начале XVIII века чокто каждую осень отправлялись в Мобил, чтобы получить дары от французов во время церемонии, сопровождавшейся курением трубки мира, пением, танцами и речами, на которые отвечал губернатор Луизианы. Дары имели разный смысл для сторон. Европейцы были склонны рассматривать их как плату за союз и вознаграждение за военную помощь или продовольствие, в то время как для индейцев подарки воплощали союз и гарантировали ценность данного слова.
Культурные контакты, связанные с дипломатией, проявлялись в том числе через визиты неевропейских послов в страны Европы. Африканские дипломатические миссии принимали такие государства, как Португалия, Испания, Франция, Англия, Нидерланды и даже Бранденбург. Мотивы их приезда часто определялись любопытством, стремлением заручиться военной поддержкой или желанием заключить либо возобновить союз. Еще в 1480-х годах подданные короля Конго прибыли в Португалию, положив начало регулярным отношениям между двумя королевствами. Эти дипломатические миссии способствовали культурному и материальному обмену: послы, возвращаясь на родину, увозили с собой подарки, что особенно способствовало укреплению европейско-африканских связей. Для европейцев, напротив, такие контакты были важным инструментом поддержания отношений с африканскими правителями.
Подписи вождей коренных народов в Монреальском договоре, 4 августа 1701 года
Этот обмен также повлиял на развитие моды среди африканской элиты, которая перенимала элементы европейского костюма, рассматривая их как символы статуса и престижа. Кроме того, во время таких визитов африканские послы нередко принимали христианство и вступали в европейские военные ордены, такие как орден Христа и орден Сантьяго в Португалии. Христианское крещение и покровительство европейской монархии укрепляли символические связи, превращая африканских послов в своего рода клиентов европейских королевских домов. Вместе с тем конголезские делегаты стремились установить прямые отношения с Римом, чтобы добиться признания со стороны папского престола. Лишь в 1608 году первый посол из Конго был принят папой.
В то время как в Африке и Америке европейские дипломатические миссии практически не нуждались в адаптации своего внешнего вида или поведения для успешного ведения переговоров, африканские и индейские послы на европейских дворах должны были носить одежду, соответствующую европейским представлениям о статусе и ранге, что вводило их в контекст европейской дипломатической традиции. Однако нередко таких послов и представляли публике как экзотические фигуры. Например, пятеро послов из Луизианы, прибывшие во Францию в 1725 году, не только исполнили национальные танцы на сцене Итальянского театра, но и устроили охоту на оленя в Булонском лесу, продемонстрировав свой традиционный стиль охоты.
Каждая такая миссия становилась поводом для встречи различных протокольных культур. Так, в 1670 году посланник короля Аллады (на территории современного Бенина) был принят Людовиком XIV во дворце Тюильри. Во время аудиенции он трижды упал ниц, простершись лицом к земле, а затем прикоснулся пальцами к глазам, таким образом выражая почтение и нежелание «оскорбить» взглядом королевское величество. Затем, оставаясь в этом положении, он обратился к Людовику через переводчика. В качестве подарков посланник преподнес редкие предметы – оружие (включая два копья), одеяние и ковер, что являлось традиционными дарами для западноафриканской дипломатии.
В Англии состоялись три важных индейских посольства в начале XVIII века: в 1710 году в Лондон прибыли могавки, в 1730 году – чероки, а в 1734 году – крики. Могавки, получившие аудиенцию у королевы Анны, выразили желание сохранить свой союз с британской монархией. Визиты чероки и криков поспособствовали заключению союзов в Южной Каролине и Джорджии, поддержав усилия местных британских губернаторов и подчеркнув интерес британской короны к этим регионам.
Король могавк Хо Ни Йет Тау Но Ро, правитель Генеретгарика, приехавший в Лондон в 1710 году. Джон Верелст
Успешная дипломатия и заключение союзов открывали возможности для военного сотрудничества, которое, в свою очередь, становилось причиной столкновения различных воинских культур. В Европе война, ведущаяся по установленным правилам, рассматривалась как образец военного противостояния, демонстрирующий доблесть воинов и их верность кодексу чести. В Америке же европейцы столкнулись с иными традициями: индейцы избегали открытых сражений, отдавая предпочтение засадам и военной хитрости. Американские ополченцы, как в Новой Франции, так и в Тринадцати колониях, переняли тактику ведения боя у коренных жителей, что неизбежно вызывало разногласия с офицерами, прибывшими из Европы, которые с пренебрежением относились к такому «варварскому» способу ведения войны. В свою очередь, индейцы также приспосабливали свою военную тактику, используя огнестрельное оружие или изготавливая стрелы с металлическими наконечниками
Хотя европейцы действительно обладали более совершенными военными технологиями, они не всегда были адаптированы к условиям войны в Африке и Америке. Доспехи из металла было тяжело носить в жарком и влажном климате, а огнестрельное оружие XVI века было громоздким и неудобным в использовании, не говоря уже об артиллерии. В Америке вплоть до XVII века соотношение между скорострельностью и разрушительной силой оставалось в пользу метательного оружия, использовавшегося индейцами.