Проекция политической власти европейских государств на американские колонии сталкивалась со множеством сложностей, масштаб которых существенно подрывает представление о полном и безоговорочном господстве метрополий над колониальными территориями.
Помимо опасностей, неизбежно сопровождавших атлантическое мореплавание, европейским государствам приходилось справляться с серьезными трудностями в обеспечении безопасности своих судов в открытом океане. Фигура пирата по понятным причинам прочно ассоциируется с американскими водами. Черный флаг с черепом и скрещенными саблями или бедренными костями, известный как «Веселый Роджер», внушал страх тем, кто его видел, символизируя угрозу лишиться груза, а порой и самого судна. Формы морского разбоя были разнообразны, как и названия тех, кто занимался этим промыслом: пираты, флибустьеры, корсары, грабители… Эти «морские волки» преследовали одну и ту же цель – захват чужого имущества, применяя одни и те же методы – угрозу и грубую силу.
Испанцы стали первыми жертвами грабежей: их корабли, возвращавшиеся из Америки, подвергались многочисленным нападениям в XVI веке со стороны английских, голландских или французских протестантов, особенно выходцев из Ла-Рошели и Нормандии, которые, как правило, имели каперские свидетельства или письма репрессалий, выданные королем и разрешающие им атаковать испанские суда. Однако проблема затрагивала не только безопасность морской торговли, но и сам факт присутствия протестантов в Америке – явление, которое испанские монархи стремились полностью искоренить. Испанцы не только обвиняли своих оппонентов в ереси, но и называли их «врагами, общими для всех» (hostis communis omnium). В XVI веке и в течение большей части следующего столетия европейские державы не распространяли обязательства, принятые ими в Европе, на воды Америки. Эти регионы считались своего рода пространством, находящимся вне юрисдикции международного права. Поэтому нападения на испанские суда далеко не всегда воспринимались как преступные действия – по крайней мере, в глазах той стороны, которая извлекала из них выгоду. Так, например, Фрэнсис Дрейк, чьи нападения нанесли Испании огромные убытки в конце 1570-х годов, был ненавистен испанцам как пират, но для Англии он стал национальным героем. В 1581 году королева Елизавета возвела его в рыцарское достоинство, тем самым публично подтвердив ценность его действий для английской короны.
Многие из тех, кто занимался флибустьерством, принадлежали к деклассированным слоям общества: это были обедневшие жители Антильских островов, дезертировавшие моряки, наемники и беглые преступники – одним словом, «недисциплинированные» люди, как выразился летописец Жан-Батист дю Тертр. Они объединялись в группировки, которые базировались в определенных регионах. Наиболее известными пристанищами флибустьеров были Порт-Ройял на Ямайке и остров Тортуга, расположенный к северо-западу от Санто-Доминго. Именно здесь морские разбойники всех национальностей получали каперские свидетельства. Теоретически наличие такого документа отличало флибустьера или корсара от пирата. Однако в реальности разница между ними была весьма условной. Основным их занятием оставался захват испанских кораблей, что являлось самым быстрым, но крайне рискованным способом обогащения.
На просторах Атлантического океана нападения чаще всего совершались на суда, отбившиеся от своих конвоев. Однако наибольшему риску были подвержены одиночные корабли, курсировавшие между американскими портами, а также между Канарскими островами, Мадейрой и Испанией. Таким образом, пиратство в эпоху расцвета флибустьерства выполняло дуалистическую функцию: с одной стороны, это была форма насильственного перераспределения богатства, а с другой – способ для отдельных держав вести непрерывную партизанскую войну против своих соперников. Флибустьеры привлекались даже к крупномасштабным военным операциям. Среди наиболее выдающихся эпизодов их участия в военных кампаниях можно выделить захват Испанской Панамы в 1670 году под предводительством английского капитана Генри Моргана, командовавшего более чем 2000 человек, и нападение на Картахену в 1697 году, организованное губернатором Санто-Доминго Жаном-Батистом дю Кассом, который мобилизовал порядка 600 флибустьеров. Покровительство, активное или пассивное, которым пользовались флибустьеры, свидетельствует о том, что на рубеже XVII и XVIII веков пиратство позволяло принимать участие в партизанской борьбе. Как и в случае с колонизацией, государства делегировали отдельным лицам, мотивированным жаждой наживы, задачу выполнения одной из своих наиболее значимых функций.
Однако влияние морских грабежей выходило далеко за рамки военных акций. Если не рассматривать пиратство исключительно как грабительскую деятельность, становится очевидным, что в определенном смысле оно служило механизмом перераспределения богатств, который позволял колониальным обществам приобретать товары по цене ниже рыночной. По этой причине пиратство нередко воспринималось в колониях даже не как угроза, а как благоприятное явление. Так, например, в Новой Англии, особенно в колонии Род-Айленд, добытая пиратами продукция использовалась для финансирования торговли с Англией. На Антильских островах захваченные грузы перепродавались в местах, где их происхождение особо никого не интересовало, будь то Ямайка, Сент-Томас или остров Тортуга. Более того, золото и серебро, реквизированное в испанских рудниках, использовалось для подпитки местных экономик и накопления капитала, необходимого для создания первых плантаций, что имело место, в частности, на Ямайке и в Санто-Доминго. Однако с началом 1680-х годов ситуация начала меняться. Колониальные державы стали делать ставку на стабильность как на ключевую предпосылку успешного ведения торговли и накопления капитала. Подписание Утрехтского мира в 1713 году, предполагавшего предоставление англичанам права на торговлю с Испанской Америкой, сделало необходимым установление контроля над морскими путями и усиление мер безопасности.
Некоторые воспользовались мерами амнистии, чтобы обосноваться на французских и английских островах и стать колонистами, подобно Вудсу Роджерсу, который занял пост губернатора Багамских островов после карьеры корсара. Другие, более многочисленные, продолжили свою морскую разбойничью деятельность в период, называемый Золотым веком пиратства, с 1713 до 1720-х годов. Отличительной его чертой стало то, что пираты этой эпохи больше не могли рассчитывать на покровительство государств и поэтому действовали вне закона. Такие пираты объявлялись врагами всего человечества (hostis humani generis). Юрист Эмер де Ватель в 1758 году писал, что пираты представляют угрозу «всякой общественной безопасности», поскольку их действия подрывают основы международной торговли и спокойного сосуществования. В условиях появления единой колониальной системы торговли и утверждения принципа всеобщего морского права преступления пиратов начали жестко преследоваться. Все это послужило основой для универсальной юрисдикции в Атлантике, разрешающей любому государству казнить захваченных пиратов. Английские власти первыми приняли самые суровые меры. Так, с начала XVIII века пиратов нередко судили и казнили прямо на борту кораблей Королевского флота. Сообщники и скупщики награбленного также могли быть привлечены к ответственности. В колониях тем временем учреждались адмиралтейские суды, которые занимались разбирательствами дел о пиратстве поблизости от мест, где разворачивались основные события. По оценкам историков, между 1716 и 1726 годами в английских и американских портах было повешено от 400 до 500 пиратов.
Тем не менее пиратство сохранялось, как свидетельствует доклад британского Адмиралтейства от 1730 года: «Моря Америки и Антильских островов кишат пиратскими судами и кораблями, которые совершают частые нападения». Даже могущественный Королевский флот не мог искоренить «морских волков». Ирония заключалась в том, что в некоторых случаях те же испанские власти, подвергавшиеся атаке пиратов, попустительствовали им, если это было выгодно для ослабления позиций Англии.
История владычества метрополий над своими колониями отмечена чередой актов сопротивления и мятежей. Их частота и масштабы наглядно свидетельствуют: подданные короны, обосновавшиеся на американских землях, отнюдь не пассивно сносили предписания и решения, исходившие с другого берега Атлантики. Тем не менее историку следует остерегаться телеологического искушения, которое представило бы малейшее волнение как основополагающий момент и предвестие подлинных освободительных движений, приведших к независимости Соединенных Штатов, Гаити и латиноамериканских республик. Ставкой в этих выступлениях было не столько освобождение от европейского господства, сколько определение форм и методов осуществления этой власти.
В XV столетии иберийским монархам приходилось предоставлять организаторам дальних экспедиций весьма значительные привилегии, чтобы побудить тех рисковать жизнью и состоянием. В испанских владениях вице-короли проводили политику, определенную в Мадриде, и тем самым могли идти вразрез с интересами конкистадоров, полагавших, что имеют неоспоримые права на завоеванные земли и их коренное население. Сопротивление могло принимать различные формы: от оказания давления на местные власти до вооруженного мятежа, как это случилось при попытке введения «Новых законов». Подписанные Карлом I (V Габсбургом) в 1542 году, они стали плодом 20-летних неустанных усилий доминиканца лас Касаса, направленных на упразднение принудительного труда коренных американцев в рамках системы энкомьенды. Однако для энкомендеро (владельца энкомьенды) она была источником богатства и престижа, вознаграждением за участие в конкисте. Таким образом, упразднение энкомьенды воспринималось как нарушение негласного договора между монархом и конкистадорами, приложившими столько усилий для завоевания и освоения Америки.
В Перу Гонсало Писарро, брат покорителя империи инков, в 1545 году поднял восстание против вице-короля. Он сплотил вокруг себя тех, кто рассматривал отмену энкомьенды как лишение их законной собственности. Писарро захватил вице-короля и приказал его казнить, затем открыто бросил вызов власти Карла I, отменив кастильские налоги и начав чеканить собственную монету. В конечном счете он был разбит королевскими войсками и казнен в 1548 году. Однако короне пришлось пойти на уступки и смягчить положения «Новых законов». Ситуация долгое время оставалась напряженной, что объясняет, почему слухи о заговорах воспринимались столь серьезно. Так, в 1566 году распространился слух, приписывавший Мартину Кортесу, сыну завоевателя Мексики, намерение свергнуть там королевскую власть. Помимо вопроса об энкомьенде, на кону стояло, кто будет обладать реальной властью: конкистадоры, ссылаясь на свои заслуги в завоевании земель, или монарх из Мадрида?
Напряженность между властью метрополии и влиянием местных элит красной нитью проходит через всю колониальную историю Америки. Начиная со второй половины XVI века корона стремилась укрепить свою власть над американскими подданными и привести их к повиновению. Однако энкомендеро расценивали это как посягательство на свои права, демонстрирующее, что местные интересы не только игнорируются, но и попираются несправедливыми мерами, что в их глазах оправдывало вооруженные выступления. Так, в 1624 году вице-король Мексики вступил в открытый конфликт с архиепископом Мехико из-за проведения фискальной политики, предписанной Мадридом. Представитель Филиппа IV Испанского, едва избежавший линчевания толпой, был вынужден искать защиты у своего оппонента.
В английских колониях период Гражданской войны (1642–1651) способствовал укреплению местного самоуправления, особенно на территориях, признавших принца Уэльского своим сувереном после казни Карла I в 1649 году (Барбадос, Вирджиния, Мэриленд). В последующие десятилетия вооруженные протесты против мер, принимаемых губернаторами, свидетельствовали о шаткости их власти перед лицом требований колонистов. Так, в 1676 году губернатор Вирджинии Уильям Беркли навлек на себя гнев колонистов, проводя политику умиротворения по отношению к коренным американцам в соответствии с указаниями из Лондона. Однако поселенцы на границе (фронтире), напротив, были полны решимости сокрушить своих соседей, на чьи земли они претендовали. Под предводительством Натаниэля Бэкона они проигнорировали приказы Беркли и атаковали индейские племена. Восстание, объединившее колонистов, законтрактованных слуг (indentured servants), свободных африканцев и рабов, также несло в себе социальные требования. Бэкон составил «Декларацию народа», в которой упрекал губернатора в несправедливых налогах, фаворитизме, монополизации торговли мехами и оставлении фермеров беззащитными перед лицом нападений индейцев. В разгар восстания, 19 сентября 1676 года, мятежники сожгли столицу Вирджинии Джеймстаун. Смерть Бэкона позволила восстановить порядок, однако это было достигнуто ценой жестоких репрессий.
Протест против чрезмерного налогообложения был одним из повторяющихся мотивов колониальных восстаний. Он же лежал в основе восстания под предводительством Джона Калпепера в Каролине в 1677–1679 годах. Колония, основанная в 1663 году, первоначально была освобождена от действия Навигационных актов, которые, однако, вступили в силу с 1670 года. Это изменение спровоцировало восстание, приведшее к тюремному заключению губернатора и формированию новой администрации, избранной колонистами и возглавленной Джоном Калпепером. Уверенный в своей правоте, он отправился в Лондон в 1679 году, где предстал перед судом по обвинению в государственной измене и в итоге был амнистирован.
Напряженность в отношениях с колониальной администрацией часто была сосредоточена вокруг торгового законодательства и налогообложения. Чтобы понять это, не следует забывать, что колонисты зачастую жили в тяжелых условиях, поэтому перебои в снабжении или новые торговые ограничения могли спровоцировать мятеж. Так случилось после установления монополии на торговлю с американскими островами, предоставленной Вест-Индской компании в 1664 году. Колонисты восстали уже в следующем году на Мартинике и в 1670 году в Сан-Доминго. В обоих случаях власти пошли на компромисс, ослабив монополию компании, на которую возлагали вину за все беды. Свобода торговли была частым требованием мятежников, желавших продавать и покупать по наиболее выгодной цене, невзирая на национальность контрагента. Однако именно борьба с контрабандной торговлей с иностранцами входила в число главных обязанностей колониальных администраторов. На Мартинике в 1717 году интендант и губернатор проявили такое рвение в борьбе с запрещенной торговлей, что вызвали враждебность колонистов. Их силой погрузили на корабль и отправили в метрополию во время восстания, известного как «Гаулэ» (Gaoulé). В 1723 году элиты Сан-Доминго подстрекали население к мятежу, требуя налоговых льгот и свободы торговли, монополизированной Королевской компанией Сан-Доминго.
За экономическими лозунгами с начала XVIII века все отчетливее проступали политические требования. Они редко становились первопричиной восстаний, за исключением, возможно, событий 1689 года, когда ирландские законтрактованные слуги на острове Сент-Китс (Сент-Кристофер) восстали в поддержку Якова II, свергнутого в результате Славной революции. Их нападения на плантации, принадлежавшие англичанам, несомненно, также отражали неприятие ими условий своего существования. В целом английские Антильские острова в начале XVIII века были ареной постоянных конфликтов между губернаторами и колониальными ассамблеями, которые претендовали на роль, эквивалентную Палате общин лондонского парламента. На Антигуа ситуация обострилась настолько, что в 1710 году губернатор Подветренных островов Дэниел Парк был убит толпой колонистов, в то время как на Ямайке ассамблея отказалась выделять средства на жалованье войскам.
Во французских колониях суверенные (или высшие) советы, созданные по образу и подобию парламентов метрополии (высших судебно-административных палат), выступали против налоговых нововведений. Претендуя на роль единственных представительных органов колонии, они стремились вести переговоры с королевскими администраторами для расширения своих прерогатив. В 1723 году совет Леогана на юге Сан-Доминго потребовал, чтобы колония пользовалась правами и привилегиями «земель сословного представительства» (pays d’états) метрополии. Следует, однако, отметить, что, как и в английских колониях, королевская власть как таковая не оспаривалась. Речь шла скорее о распределении полномочий; иными словами, на кону стояло установление такого порядка управления, который, с точки зрения колонистов, позволил бы им эффективнее отстаивать свои интересы. Более того, в 1717 году восставшие мартиниканцы направили несколько меморандумов регенту, чтобы оправдать свои действия и продемонстрировать верность королю. Колониальные восстания на Антильских островах обычно подавлялись без излишней суровости, и нередко колонистам удавалось добиться хотя бы частичного удовлетворения своих требований. В 1723 году в обмен на «искреннее раскаяние» наиболее активные участники мятежа из числа членов советов Сан-Доминго были лишь символически «сожжены» (в виде изображений или чучел).
Однако следует остерегаться эссенциализации колониальных мятежей. Они действительно имели много общего с волнениями в метрополиях, где налогообложение и защита нелегальной торговли также были ключевыми факторами недовольства. Подобно тому, как это происходило в Европе, восстания обычно были направлены не против монарха, а против собственников колоний и губернаторов. Напротив, восставшие колонисты нередко апеллировали к монарху, ища у него защиты.
«Надлежит вам знать, – наставлял Людовик XIV губернатора Новой Франции Ла Барра в 1684 году, – что чем далее отстоят от нас ваши владения, тем неукоснительнее вы должны исполнять мои повеления». Однако за этим решительным заявлением монарха скрывалась совершенно иная действительность. Современная историография подвергла сомнению панегирики эффективности управления государств той эпохи. Изъяны, присущие европейским административным системам, за океаном лишь усугублялись, и королевским чиновникам приходилось преодолевать многочисленные трудности при попытке реализовать политику, предначертанную метрополией.
Факторы времени и расстояния представляли собой существенное препятствие. Как правило, проходило не менее шести месяцев, прежде чем колониальные администраторы получали ответ на свой запрос, причем, как в случае с Новой Францией, это было возможно лишь при благоприятных навигационных условиях. Этим и объясняется исполненное досады замечание губернатора Водрёя, который в 1713 году сетовал в письме своему министру: «Зачастую дело успевает завершиться прежде, нежели мы успеваем вас о нем уведомить». Особенно долгим был процесс рассмотрения дел в Испании, что обусловливалось медлительностью процедур в Совете по делам Индий. Вследствие этого администраторы порой бывали вынуждены принимать решения на свой страх и риск, зная, что спустя месяцы эти решения могут быть аннулированы метрополией. Более того, огромные расстояния значительно осложняли контроль метрополии над деятельностью колониальных администраций.
Испания, без сомнения, была той державой, которая разработала, по крайней мере на бумаге, наиболее продуманную систему контроля. Во-первых, практиковались генеральные визитации (visitas generales) – инспекции, назначаемые Советом по делам Индий и проводимые прибывавшими из Испании королевскими ревизорами. Они позволяли утвердить верховенство короны, проконтролировать исполнение законов и, в случае необходимости, рассмотреть жалобы населения. Именно по результатам одной из таких инспекций в 1542 году были обнародованы «Новые законы» (Leyes Nuevas). Затем, по истечении срока полномочий, отставные чиновники подлежали особому разбирательству (juicio de residencia), которое инициировал Совет по делам Индий, а проводил их преемник на посту. Эта процедура отнимала много времени и обычно завершалась лишь спустя годы, что делало ее малоэффективной. В общем и целом колониальная администрация хронически испытывала нехватку материальных, финансовых и людских ресурсов для претворения в жизнь директив метрополии. Особенно остро это ощущалось на начальном этапе колонизации. Так, в период с 1544 по 1547 год в аудиенсии Новой Испании была укомплектована лишь треть штатных должностей. Нерегулярная выплата и без того скудного жалованья также не способствовала привлечению компетентных служащих. Более того, в отдаленных регионах коренное население Америки могло сохранять значительную степень автономии и под предводительством своих касиков оказывать действенное сопротивление испанской власти. На венесуэльском полуострове Гуахира административная слабость позволяла народу вайю беспрепятственно вести внешнюю торговлю вплоть до второй половины XVIII столетия.
Представители монархов в Америке отнюдь не были безропотными исполнителями. На испанских территориях далеко не всегда наблюдалось согласие между решениями, принимаемыми вице-королями или аудиенсиями, и установками Совета по делам Индий. Требования местной действительности и частные интересы побуждали королевских чиновников допускать известную вольность при исполнении приказов. Это стремление символизировала формула «Повинуюсь, но не исполняю» (Obedezco pero no cumplo), позволявшая сочетать лояльность королю с адаптацией к специфике каждой конкретной ситуации. Во французских владениях администраторы нередко вели себя по-вельможному, значительно выходя за рамки своих полномочий. Так поступил губернатор Сен-Кристофа Филипп Лонгвилье де Пуанси, который в 1645 году отказался сложить с себя полномочия и взялся за оружие, дабы противостоять своему преемнику, назначенному королем. Его прочные местные связи позволили ему оказать сопротивление и в конечном счете настоять на своем. Сходное поведение, на сей раз без применения силы, демонстрировал губернатор Новой Франции Луи де Фронтенак начиная с 1672 года. Он проводил политику вельможи, верша правосудие, опираясь скорее на посредничество, нежели на королевские эдикты. До 1675 года, в отсутствие интенданта, он совмещал эту должность с губернаторской, сосредоточив в своих руках значительную власть. Он оставался в Квебеке до 1682 года, невзирая на порой весьма суровые призывы к порядку со стороны Кольбера и самого Людовика XIV. Подобное поведение напоминало умонастроения дворянства времен Фронды, укорененные в особой сословной культуре, рассматривавшей себя скорее в качестве партнера монархии, нежели ее безропотного исполнителя. И не было оснований полагать, что это убеждение исчезнет в колониальных условиях.
Реакция властей на мятежи в метрополии и колониях не всегда была идентичной. В то время как восстание из-за гербовой бумаги, охватившее Бретань в 1675 году, было подавлено с исключительной жестокостью, бунт 1670 года в Сан-Доминго угас лишь после всеобщей амнистии, дарованной губернатором Ожероном. Людовик XIV признавал невозможность проявлять «столь же суровое отношение» к своим подданным, обосновавшимся в Америке, какое он демонстрировал по отношению к жителям королевства. Восстание в колонии воспринималось как отдаленное событие, не наносящее прямого урона королевскому престижу. В малонаселенных американских землях, по словам Людовика XIV, важно было проявлять «сдержанность и мягкость, карая лишь за тягчайшие преступления». Надлежало избегать чрезмерного накала страстей, способного подтолкнуть колонистов к поиску пристанища под иной юрисдикцией. Кроме того, королевским агентам недоставало сил и средств для подавления масштабных волнений. В 1680 году, когда толпа из 300 колонистов собралась в Кап-Франсе, протестуя против табачной монополии, губернатор Сан-Доминго располагал всего 80 солдатами для поддержания порядка.
Перед лицом обществ, переживавших процесс креолизации, администратор из метрополии воспринимался как чужак и наталкивался на мощную местную солидарность. Так, расследование убийства губернатора Парка на Антигуа в 1710 году зашло в тупик из-за отсутствия свидетелей. Королевские агенты должны были демонстрировать гибкость и умение приспосабливаться, не переходя, однако, черту преступного попустительства и коррупции. Уже с XVI века Кастильская корона предпринимала шаги, дабы избежать слишком тесного слияния своих чиновников с креольским миром. В 1575 году было постановлено, что королевские служащие могут вступать в брак с креолкой лишь по получении специального на то разрешения. Необходимо было предотвратить ситуацию, при которой представители короны оказались бы вовлечены в сети родственных и клиентельных связей и стали бы отдавать предпочтение местным элитам в ущерб королевской службе.
Схожие опасения существовали и во французских колониях, о чем свидетельствует королевский ордонанс от 7 ноября 1719 года, запрещавший губернаторам и интендантам владеть плантациями и заниматься коммерцией. Должности королевских администраторов считались несовместимыми с низменной погоней за барышом, но также речь шла о защите королевских агентов от тлетворного влияния колониального мира. Эти установления регулярно подтверждались и в 1759 году были распространены на военных чинов, однако применялись они весьма избирательно. Так, например, маркиз де Шампиньи, губернатор Мартиники (1721–1728), являлся крупнейшим собственником на острове Мари-Галант. Нередко администраторы брали в жены креолок, что неизбежно втягивало их в сложную сеть родственных связей со стороны супруги. Так, граф де Ноливос, креол по происхождению, губернатор Сан-Доминго (1769–1771), владел пятью имениями, к которым прибавились владения его жены. Что еще хуже, некоторые администраторы совершали откровенно противоправные деяния, как, например, Франсуа Дюбуа, губернатор Сент-Круа, обвиненный в 1676 году в контрабандных поставках сахара на Сент-Томас, или его английский коллега с Сент-Кристофа Кристофер Кодрингтон, уличенный в начале XVIII века в торговле с голландцами и французами.
Совокупность этих факторов создает картину коррумпированной и малоэффективной администрации, во всяком случае неспособной преодолеть инерцию колониальных обществ. Таможенная администрация портов Тринадцати колоний снискала репутацию крайне коррумпированной. Чиновники, ответственные за сбор налогов, брали мзду за попустительство при перемещении товаров. Подобная практика во многом объясняет неэффективность некоторых фискальных мер, таких как налог на импорт иностранной патоки, принятый в 1733 году, о котором заместитель государственного секретаря Чарльз Дженкинсон в начале 1760-х годов отзывался как о налоге, что взимался «крайне нерадиво и постыдным образом». В обществах, скрепленных узами круговой поруки и общностью интересов, могли возникать мощные группировки, подрывавшие нормальное отправление правосудия, будь то вынесение приговоров или их исполнение. На Французских Антильских островах члены верховных/высших советов, участвовавшие в отправлении правосудия, зачастую были тесно связаны с торговыми кругами. Маркиз де Буйе, генерал-губернатор Наветренных островов с 1777 по 1783 год, к тому же женатый на креолке и владелец имения на Мартинике, осуждал «дух хищничества и злоупотреблений» среди административных служащих и сетовал, что коммерсанты «возымели привычку диктовать свою волю правительству».
Действительно, общая слабость королевской администрации во многом объяснялась постепенным усилением влияния местных элит, обладавших рычагами для ведения переговоров с представителями короны. В Бразилии власть капитанов-донатариев фактически зависела от их способности находить общий язык с муниципалитетами, контролировавшими местную торговлю. В испанских владениях с начала XVII века вице-короли начали присваивать себе право распределения должностей и милостей, что способствовало расцвету непотизма и клиентелизма. Патронаж позволял им создавать разветвленную сеть поддержки, благодаря которой они могли уравновешивать влияние местных властных институтов, будь то церковь, инквизиция, аудиенсии или муниципалитеты. Однако хронические финансовые затруднения короны вынуждали монархов все шире практиковать продажу административных и военных должностей, что открыло креолам доступ к постам, ранее зарезервированным за уроженцами метрополии (пенинсуларес). Следовательно, преимущественно на муниципальном уровне, произошел процесс «американизации» испанской администрации, что, соответственно, ослабило влияние Мадрида.
Пожалуй, наиболее ярко эта тенденция проявилась в английских колониях континентальной Америки. С конца XVII века члены колониальных ассамблей все чаще воспринимали себя как защитников местных свобод перед лицом губернатора, олицетворявшего власть Лондона. Это чувство лишь укрепилось в течение XVIII века, о чем свидетельствует увеличение числа петиций, адресованных ассамблеям, которые таким образом упрочивали свою легитимность. Наконец, во французских колониях с XVIII века верховные/высшие советы стали уподобляться парламентам метрополии, что придавало им политическую легитимность, которой они были намерены активно пользоваться. Советы использовали свои регламентирующие полномочия для вмешательства в сферу компетенции губернатора и интенданта. Они могли, в частности, смягчать преследование за незаконную внешнюю торговлю (interlope), оправдывая капитанов и судовладельцев, обвиненных в контрабанде. Как и во Франции по отношению к парламентам, колониальные советы регулярно подвергались дисциплинарным взысканиям. В 1726 году Людовик XV отменил ряд постановлений совета Мартиники, расцененных как посягательство на его власть, и подтвердил свой приказ не допускать, чтобы совет «вмешивался в дела, относящиеся к управлению».
В колониях, в еще большей степени, нежели в метрополии, королевская администрация вынуждена была демонстрировать прагматизм и гибкость. И здесь ее представители выступали в роли посредников между местными интересами и центральной властью, стремясь достичь хрупкого равновесия, необходимого для поддержания суверенитета на столь удаленных территориях.