В её голосе слышны явные нотки тревоги. И как её винить? У меня в любой момент может случится паническая атака колоссальных масштабов. Я — бомба с часовым механизмом.

— Потому что…

Я вздыхаю, и какое-то время нас сопровождает только стук подошв по деревянным доскам мола.

— Потому что я так и не преодолел страх перед водой, эту ненависть к морю. И пока этого не случится, я могу лишь пытаться связать эти места с какими-то счастливыми воспоминаниями.

Она не отвечает, но крепче сжимает мою руку.

— Во время шестого подвига я кое-что понял, Хелл. У меня никогда не было возможности рассказать тебе о своем детстве и том инциденте в море. Ты узнала о том, почему я отказываюсь плавать, очень… сложным… путем. И это несправедливо.

— Я всегда хотела спросить тебя об этом, но не могла. Не хотела быть навязчивой.

Я улыбаюсь. Конечно нет, Гений, ты идеальна.

Дойдя до конца мола, мы садимся, свесив ноги. Наши руки всё еще переплетены, и я кладу их обе себе на колени.

Хелл придвигается еще ближе и кладет голову мне на плечо. — Что бы ты ни хотел мне сказать, я слушаю.

Я делаю глубокий вдох. Или, может быть, два. А лучше три. Четыре? Пять. Определенно, шесть.

Я вдыхаю и выдыхаю в течение времени, которое кажется вечностью, прежде чем обрести голос.

— Я помню море и запах соли. Свою руку, зажатую в руке матери, когда мы гуляли по берегу. Я был счастлив. Счастлив, потому что это был первый раз, когда мать вывела меня куда-то и была со мной. Это было первое настоящее «детское» дело, которое она мне позволила. Помню только, что она молчала. У неё было каменное выражение лица, она не смотрела на меня. Но какое это имело значение, когда у меня была возможность насладиться морем? Я даже не знал, как оно выглядит. Не знал, каков песок на ощупь между пальцами. Я был по-настоящему счастлив. Надеялся, что это знак — мать выздоравливает, начинает меня любить.

Воспоминания о том дне врезаны в мою память. Но они не столько визуальные, сколько связаны с обонянием и слухом. Я помню запахи и звуки лучше всего остального, но с такой силой, что они кажутся яростнее любых картинок.

— Она предложила искупаться. Я не отказался. Мы заходили всё глубже, преодолевая сопротивление воды, пока она почти не коснулась моей шеи. А потом… Помню шум взбаламученной воды. Глухой удар. Брызги соли на лице. Крики матери. Мои собственные. Помню ощущение, что не могу дышать. Помню её оскорбления. Помню, как она подстрекала меня не бороться, чтобы всё поскорее закончилось. Вода. Соль. Соленый вкус во рту. Легкие в огне. Широко распахнутые глаза. Сердце, которое отказывает. Голова, готовая взорваться. Отчаяние. И… звук сирены. Пустота. Стерильный свет больничной палаты. Незнакомые, расплывчатые лица. Белые пятна. Писк аппаратуры. Кислородная маска, из-за которой мое дыхание стало шумным. Вот и всё. — У меня вырывается горький смешок.

Оказывается, это я начал.

Это я пытался убить её, чтобы освободиться. А она защищалась от меня.

Я дал ей финальное доказательство того, что она была права, не любя меня, не желая моего появления. Я доказал, что я — проклятая душа, пришедшая на Землю, чтобы заставлять её страдать.

Может быть, в глубине души, я это заслужил.

Я рассказываю ей и о том, что было «до».

О заброшенности, нищете, проблемах с наркотиками, о цифрах, которые я записывал в тетрадь, когда у неё был «откат» и я не смел даже дышать рядом. Рассказываю об одиночестве, голоде, грязной и поношенной одежде, об учителях, которые смотрели на меня с жалостью, и о том, что правосудия для нас никогда не существовало.

На самом деле мне стыдно. Стыдно рассказывать другим об условиях, в которых я жил. И всё же, это единственный способ изгнать эту боль.

— Тебе было всего одиннадцать лет, Арес. Ты не знал ничего, кроме боли и упадка. Никто не ставит тебе это в вину, кроме твоего деда, который просто хочет выставить тебя монстром, которого нужно бояться.

Монстр.

Я задерживаю дыхание.

— В моей истории, Арес, ты не злодей, — шепчет она самым нежным тоном, который я когда-либо слышал в своей жизни.

Затем она повторяет это второй раз, словно желая закрепить мысль, которая, как она боится, звучит слишком банально.

Это не так.

В моей истории, Арес, ты не злодей.

Пять слов. Я мог бы слушать их до тошноты. Пять слов, которые возвращают немного света и дают мне надежду.

Я опускаю голову и сдерживаю слезы. Скоро мне придется прощаться с ней, не зная, увижу ли я её снова, и не стоит оставлять ей на память жалкую сцену того, как я хнычу, как младенец.

— Ладно, — мой голос почти срывается. — Мне не важно быть героем. И злодеем быть, на самом деле, тоже не важно. В твоей истории, Хелл, я просто хочу быть парнем, в которого ты влюблена. Чего бы мне это ни стоило.

Я поворачиваю голову. Встречаюсь с парой влажных глаз, смотрящих на меня в ответ. Хелл гладит меня по лицу, а я прижимаю её ладонь к своей щеке, наслаждаясь каждой секундой этого контакта.

— Мне жаль, — добавляю я.

— За что?

— Я заставил тебя потратить столько времени, прося научить меня плавать. И так и не смог даже окунуться в бассейн. Даже сейчас я борюсь с желанием сбежать и забиться в какой-нибудь угол, чтобы меня там пронесло.

Она качает головой. — Я просто пыталась, без каких-либо претензий. Любовь не может исцелить всё, Арес, особенно такие глубокие и серьезные травмы. Я не твоя сестра милосердия. Я просто девушка, которая хочет быть рядом. Я не заставлю тебя перестать считать, но я буду считать вместе с тобой. Я не заставлю тебя полюбить воду, но буду рядом, пока ты пытаешься терпеть её чуточку дольше. Ты меня понял?

Она обхватывает моё лицо ладонями, заставляя нас столкнуться лбами.

— Я горжусь тобой и тем путем, который ты прошел.

Одна слеза всё же скатывается, и она стирает её подушечкой пальца. Я киваю.

— Спасибо, что не сдалась.

— Я об этом даже не думала, мой антигерой.

Мы оба улыбаемся этому прозвищу. Мы так похожи: делаем всё, чтобы не давать друг другу слащавых прозвий, от которых сводит зубы.

Она сама сокращает дистанцию и целует меня. Обожаю, когда она проявляет инициативу, ведь мне пришлось так долго ждать, пока она поцелует меня первой. Тот самый настоящий поцелуй, которого я так хотел и просил.

Я прерываю его первым, потому что пришло время сказать ей то, что я скрываю.

— Скоро сюда приедут две машины, — сообщаю я ей. — В одной будет вся семья, водитель везет их в аэропорт. Мы вылетим в Грецию, вернемся на Олимп, и я пройду седьмой подвиг. У другой же машины цель — Йель.

Хелл хватает ртом воздух.

Вот ситуация, в которую я не хотел её втягивать.

— У меня нет сил требовать, чтобы ты осталась здесь ради твоей безопасности. Но и быть настолько эгоистом, чтобы просить тебя поехать с нами, я не могу. Просто знай, что для тебя есть лишний билет, и ты вольна сама решать: лететь с нами или остаться здесь.

— Арес.

Я прикладываю указательный палец к её губам и медленно провожу по ним, лаская. Они обветрены, как и всегда.

— Никто, включая меня, не станет тебя осуждать. С самого начала ты твердила, что не хочешь быть втянутой в наши игры и безумие Лайвли. Я это понимаю, понимаю настолько хорошо, что никогда не смогу разозлиться, если ты решишь не садиться в этот самолет. Хелл, ты меня понимаешь? Пожалуйста.

Хелл отстраняется и встает ко мне спиной, глядя в сторону моря. Она поднимает руку, будто стирая что-то с лица. Слезы?

В глубине души я знаю, что она не хочет присутствовать на очередной игре. Тем более когда мы не знаем, насколько это может быть опасно для неё. Тот же разговор я провел со своими братьями и кузенами — в точности те же рассуждения, что сейчас изложил ей.

Они решили поехать. Включая Лиама. И если Хелл примет иное решение, я пойму. Буду просто надеяться, что увижу её снова.

Мой телефон звонит, но я не отвечаю. Достаю его из кармана только для того, чтобы сбросить вызов. Я и так знаю, что это Хайдес. Мы договорились, что он маякнет, как только они приедут на пляж. Мне достаточно бросить взгляд назад, чтобы заметить два черных фургона, припаркованных там же, где раньше остановилось такси.

— Нам пора, Гений, — бормочу я.

Она поворачивается ко мне, на лице ни следа слез. Мы идем быстрым шагом, и я сжимаю её руку так же, как и когда мы шли сюда, давая ей понять: между нами ничего не изменилось. Я люблю её в любом случае.

Возможно, какая-то часть меня даже испытывает облегчение от мысли, что хоть один из нас останется здесь, в безопасности.

В нескольких метрах от фургонов дверь ближайшей ко мне машины отъезжает в сторону.

Голова Аполлона высовывается наружу, он переводит взгляд с меня на Хелл. — Хелл, нет ничего плохого в том, чтобы бояться.

— Верно, — добавляю я. — Не все же мы двинутые на всю голову, как Коэн.

Хелл не смеется. И моё сердце пропускает удар.

Она начинает резко и растерянно вертеть головой во все стороны, руки едва заметно подергиваются, будто у неё куча дел, но она не знает, за что хвататься. Паника искажает её черты, и я понимаю, что теряю её.

— Хелл? — осторожно зову я её.

Она даже не смотрит на меня.

— Мне нужно идти, прости. Я не могу. У меня не получается… Я не могу… Я чувствую… Прости, — бормочет она в полном замешательстве, так что я с трудом разбираю звуки, вылетающие из её рта.

Я снова зову её, пытаюсь поймать, но она оказывается быстрее и в несколько прыжков достигает другого фургона. Распахивает дверцу и исчезает внутри, оставляя меня без слов и с тяжелым камнем на груди.

Я не понимаю: то ли я ошибся и, поставив её перед этим выбором, лишь заставил чувствовать себя еще более виноватой, чем раньше. То ли она думает, что разочаровала меня, решив вернуться в Йель.

— Хелл! — кричу я.

Когда я пытаюсь броситься к ней, Аполлон ловко перехватывает меня и силой затаскивает в минивэн. Как бы я ни протестовал и ни осыпал его оскорблениями, толкая локтями, он меня не отпускает. Он велит Хайдесу и Посейдону помочь ему усадить меня, пока Гера закрывает дверь.

— Мы рискуем опоздать на рейс. Нам еще контроль проходить. Времени больше нет, — говорит мне Аполлон.

Глава 60

ОЧЕРЕДНОЙ ДЕРЬМОВЫЙ ДЕНЬ

Хотя традиция отождествляет его с богом войны, Арес не так уж часто возвращается победителем из битв, в которых принимает участие.

Арес

Когда Лиам садится рядом со мной у гейта в аэропорту, Гермес тут же заставляет его встать.

— Друг, я тебя люблю, но боюсь, если ты скажешь ему хоть слово, он попробует отвесить тебе пощечину. Пошли доставать кого-нибудь другого. Аполлона, например, а?

— Не разговаривай с ним так, — гавкает Зевс, сидя в своей инвалидной коляске неподалеку.

Щеки Лиама вспыхивают подозрительным румянцем. Гермес, вместо того чтобы обидеться на замечание, лишь хитро ухмыляется.

До посадки остался час. Час до вылета в Грецию. Час до начала моего конца, скорее всего.

Не в силах ждать, я достаю телефон и пишу сообщение Хелл.

Я на тебя не злюсь. Пожалуйста, скажи мне, что ты это знаешь.

Я патетичен, это официально. Какая гадость.

Оставляю телефон разблокированным, на открытом чате с Хелл. Мое внимание отвлекает движение, которое я улавливаю краем глаза слева от себя. Хайдес идет мне навстречу.

О нет. Только не он с его отцовскими нотациями.

Я вскакиваю, готовый сбежать, но две сильные руки вцепляются в мои плечи и усаживают обратно.

— Не дергайся, — приструнивает Хайдес, садясь рядом. — Я не буду тебя доставать.

— Меня достает сам факт твоего существования, Малакай, так что представь масштаб трагедии.

Я бросаю быстрый взгляд на чат с Хелл. Ответа нет.

Хайдес прослеживает за моим взглядом, и я не успеваю заблокировать экран. У него хватает такта тут же отвести глаза, чтобы не давить на меня, но он не может скрыть легкую ухмылку.

— Ты вроде так не считал, когда ответил на мой поцелуй тогда, помнишь?

Меня чуть не выворачивает. — Я никогда не отвечал на тот поцелуй.

— О да, еще как.

— Тебе приснилось.

— Ври себе сколько влезет, дорогой, — он отмахивается.

Скрещиваю руки на груди и вжимаюсь в спинку кресла. — Ну, и чего тебе надо? Ты здесь только потому, что думаешь, будто твоя болтовня отвлечет меня от невыносимой боли, раздирающей грудь?

— Ты стал таким романтиком, — говорит он тоном, которым разговаривают с маленьким ребенком.

Мы сидим молча. Точнее, я жду, когда он заговорит. В конце концов, это Хайдес подошел ко мне и заставил остаться на месте.

Когда я поворачиваю голову, чтобы изучить его и понять, что у него в голове, я замечаю: хотя он здесь, со мной, его серые глаза прикованы к Хейвен. Она сидит в ряду перед нами и смотрит что-то в телефоне Херми, который приобнимает её за плечи и нежно прижимает к себе. Аполлон за ними заглядывает им через головы.

— Я бы хотел, чтобы она была здесь, — шепчу я, сам удивляясь тому, что озвучил мысли.

— Знаю.

— Я хотел попросить её об этом, но знал: если я это сделаю, её чрезмерная доброта заставит её согласиться, даже если она этого не хочет.

Фыркаю. Всё это слишком сложно для моего мозга размером с лесной орех.

— Знаю. Ты повел себя на редкость зрело. Я действительно впечатлен и горжусь тобой.

Его рука опускается мне на плечо, он хлопает меня по-братски.

— Теперь я боюсь, что она чувствует себя виноватой. Или что ненавидит меня. Или что…

— Ты не сделал ничего плохого. Предоставить кому-то свободу выбора — лучший подарок, который ты мог сделать, — перебивает он. Кривится. — Ну, конечно, ты мог бы сказать ей об этом раньше, чтобы у неё было время подумать. Но мы ведь не можем требовать от тебя слишком многого, верно?

Это, как ни странно, заставляет меня улыбнуться. — Да уж, пожалуй.