Он вскидывает руку. Его глаза плотно, до боли зажмурены, он умоляет меня замолчать. Одна слеза всё же прорывается, и он смахивает её резким движением.

— Нет, пожалуйста. Я не хочу больше об этом говорить, — произносит он умоляющим тоном. И я понимаю, как дорого ему обходится такая просьба. — На сегодня хватит.

Поэтому я затыкаюсь и возвращаюсь к ласкам моего нового друга, который ни на секунду не переставал мурчать.

— Решил, как назовешь? — спрашивает Тимос через некоторое время.

Может, ему нужно отвлечься.

Пожимаю плечами. — Не знаю. Хотел бы назвать чем-то, что мне нравится, но сомневаюсь, что «Сиськи» — подходящая кличка для животного.

Тимос смотрит на меня с приоткрытым ртом и видом человека, который с удовольствием оставил бы меня здесь одного гнить.

— Ты придурок. Назови его Тринадцатый.

— Тринадцатый? Как число? — спрашиваю я.

Тимос бросает на меня измученный взгляд. — А как еще? Ну конечно.

— Но тринадцать же приносит неудачу, — возражаю я неуверенно.

На самом деле в моей голове это начинает обретать тот же смысл, что и в голове Тимоса.

— Тринадцать — это эталон невезения. Знаешь историю из вашей любимой греческой мифологии? — начинает он рассказывать. — Говорят, что Филипп II, царь Македонии и отец Александра Македонского, был убит своим телохранителем после того, как велел воздвигнуть свою статую рядом со статуями двенадцати олимпийцев. Его смерть стала карой за гордыню и заклеймила число тринадцать печатью несчастья.

— Вау, да ты у нас гора мускулов и кладезь знаний.

Он фыркает.

— Всё равно мне не очень нравится, что мы связываем его с невезением. Он же такой крошечный, беззащитный и милый, — говорю я на октаву выше, почесывая котенка за носик.

— Ага, — бормочет Тим. — Черный кот, брошенный посреди полей, истощенный, с закрытым глазом, который первым встретил именно тебя. Я бы сказал, что нет никого более невезучего и подходящего под имя Тринадцатый.

Глава 57

ПОРЯДОК ХАОСА

Прежде, чем море, земля и небо, что всё покрывает, были, — природа была в целом мире однообразна. Хаосом звали её: нестройный и грубый порядок, тяжесть инертная лишь, разрозненных семена вещей, плохо в одну сложенных кучу. Овидий

Хелл

Прошло два дня с шестого подвига Ареса, и он исчез. Или, точнее, он не хочет, чтобы его нашли.

Мы искали его в квартире Тимоса, но тот отказался нас впускать. Оправдание было простым: Аресу нужно побыть одному и разобраться со своими проблемами. Мы все это понимаем, но невыносимо больно не получать даже короткого ответа на сообщения. Так же больно, как было видеть, как он исчезает в ту ночь, не оставляя вестей.

Зевс, Посейдон и Гера не знают покоя. Они снова и снова стучатся в дверь Тимоса, но результат почти нулевой.

Я стискиваю зубы и стараюсь дать ему время, потому что так правильно, хотя внутри мне хочется кричать как безумной.

Когда я выхожу из душа, я кутаюсь в большое полотенце и замираю, глядя на свое отражение в запотевшем зеркале. Постепенно легкая дымка рассеивается, обнажая мелкие детали моего лица.

У девушки, которая смотрит на меня, залегли тени под глазами, губы обветрены, а во взгляде застыла тревога. Я не могу стряхнуть с себя это беспокойство.

Я просто хочу, чтобы он был здесь. Хочу видеть его улыбку и слышать одну из его дурацких шуточек, над которыми смеюсь только я.

Со вздохом я беру масло для волос Хайдеса и наношу на влажные кончики. Жить в одной комнате с Хейвен означает, что её парень время от времени проводит здесь ночь, и утром ему под рукой нужен готовый набор для ухода за волосами и кожей. Он и не заметит, что я немного стащила.

Сегодня я одна, поэтому выхожу из ванной, не одеваясь, прямо в полотенце. Когда я переступаю порог и заглядываю в гостиную, я едва не вскрикиваю от испуга.

Он здесь.

Арес прислонился к входной двери, словно пытаясь загладить тот факт, что вошел без стука.

Его руки скрещены на груди, голова опущена; на нем простая белая футболка с коротким рукавом, подчеркивающая рельефные мышцы.

Я не могу пошевелиться, парализованная волной облегчения. Но секунды идут, он молчит, и я начинаю чувствовать острое раздражение.

Я злюсь. Не из-за того, что он захотел побыть один, а из-за того, что он не соизволил хотя бы сказать, что он в порядке.

— Привет, Гений.

Звук его голоса заставляет мои колени едва ли не подогнуться от облегчения.

— Привет, — отвечаю я тоном, который должен дать ему понять, как сильно я раздосадована.

Он издает слабый смешок. — Делаю вывод, что ты на меня зла.

— С чего ты вз…

Он медленно поднимает голову и впивается в меня взглядом. У меня вырывается вздох изумления: я замечаю гематому на его лбу и внушительный пластырь на носу.

Повязки на нем нет: глаза потухшие и уставшие, но в зрачках горит какой-то странный огонек, и я никак не пойму, что это.

Его взгляд на несколько секунд задерживается на моем лице, а затем опускается ниже, лаская всю мою фигуру. Он смачивает губу языком и прикусывает её, не в силах оторвать глаз от моего обнаженного тела, прикрытого лишь полотенцем.

Внезапно мне хочется послать к черту все вопросы, которые я собиралась задать, и поддаться желанию, написанному на его лице. Я откашливаюсь.

— Что с тобой случилось?

— Я завел кота. Его зовут Тринадцатый.

Я на мгновение теряюсь от этой новости. Уж точно это не первое, что я ожидала услышать после двух дней отсутствия и после того, как он увидел смерть своей матери.

— Ты мог бы сам предупредить, а не перепоручать всё Тимосу.

— Хелл, я тебя л…

— Ты ни разу не ответил. Мог бы хоть смс прислать: «всё ок, оставьте меня одного, я в безопасности».

— Я тебя л…

Я снова его перебиваю.

— Ты обещал, что не будешь меня отталкивать. Говорил, что ты слишком эгоистичен, чтобы держать меня в стороне, в безопасности.

Печаль, копившаяся последние два дня, начинает вскипать во мне, превращаясь в ярость, от которой я дрожу.

— Хайзел, я те…

— Я волновалась! — Я делаю два шага вперед. — Я места себе не находила! — признаюсь я, открывая сердце. — Я сходила с ума, представляя тебя раненым, где-нибудь в глуши, винящим во всем себя.

Он тоже делает шаг ко мне, но его шаг втрое шире моих.

— Ты можешь заткнуть свой рот хоть на одну гребаную секунду и дать мне сказать, что я люблю тебя?

Я уже собираюсь бросить в ответ очередное обвинение, когда произнесенные слова доходят до моего сознания и заставляют меня окаменеть.

Арес смотрит на меня со смесью раздражения и нежности. Он продолжает ласкать меня глазами, и каждый сантиметр моей кожи, кажется, вспыхивает под этим взглядом.

— Что? — шепчу я.

— Я люблю тебя, — повторяет он тихо. — Теперь можешь продолжать злиться, прошу.

Я не могу вымолвить ни звука. Что, черт возьми, сейчас произошло?

Пользуясь моим замешательством, Арес подходит всё ближе — осторожно, мелкими шагами, пока нас не разделяют считаные сантиметры.

Я чувствую, как меня окутывает жар его тела, а знакомый парфюм щекочет ноздри.

— Тебе кажется, что сейчас подходящий момент говорить такое?

Он улыбается. — Да. Есть возражения по этому поводу?

— Да! Да! У меня их полно. Целая куча. Очень много…

— Я люблю тебя, Хелл, — шепчет он, перебивая меня.

Я с силой закусываю губу, слишком поздно вспомнив, что она и так обветрена и вот-вот треснет. Арес тоже это замечает; он протягивает руку и касается пальцем моего рта, заставляя выпустить губу из плена зубов.

— Тише. У тебя кровь идет.

Он осторожно проводит подушечкой пальца по моей коже, бережно промакивая кровь.

Я уже забыла и про злость, и про отчаяние, и про грусть. Но я достаточно горда, чтобы не бросаться в его объятия и не целовать первой.

Руки Ареса ложатся на мои бедра, поверх влажной ткани полотенца, и прижимают меня спиной к стене.

Он прислоняется своим лбом к моему и вздыхает. Его горячее дыхание обжигает меня, разжигая желание.

— Ты заставил нас волноваться. Всех.

— Я боялся, что вы будете меня пугаться. Боялся, что стал злодеем и в ваших историях тоже. Монстром, которого нужно победить, — признается он.

Я позволяю себе поднять руку и запустить пальцы в его темные пряди.

— Вы оба жертвы, Арес. Но ты был всего лишь ребенком, с которым жестоко обращались и которого бросили на произвол судьбы. Никто не считает тебя монстром. И уж точно не я. Тебе следовало вернуться к нам.

— Мне жаль. — Он тут же кривится. — Боже, как же я ненавижу извиняться и признавать, что я неправ.

Это выжимает из меня слабую улыбку.

— Арес.

Он поднимает на меня взгляд. Черт, в очках он выглядит еще более притягательным, чем раньше. Это просто невыносимо. Требуются титанические усилия, чтобы держать руки при себе и не поцеловать его.

— Я всегда буду на твоей стороне, даже когда все будут в тебе сомневаться. С тобой — до самого конца, — обещаю я.

В его глазах вспыхивает новая эмоция, настолько чистая и невинная, что у меня едва не наворачиваются слезы. — Серьезно?

Приподнявшись на цыпочки, я касаюсь губами его лба, а затем приникаю к уху и целую мочку. Я чувствую, как его тело расслабляется и он вверяет себя мне, позволяя себе довериться и безмолвно благодаря.

— Хелл, я люблю тебя, — повторяет он. — Не то чтобы я был экспертом в любви, но я не нахожу других слов, чтобы описать то, что чувствую к тебе. Весь этот хаос, который ты творишь в моей голове и в моем сердце. Я люблю тебя, и пусть я никогда не любил ни одну девчонку и понятия не имею, как лучше всего показать человеку, что его любишь, — я всё равно люблю тебя. Пусть я не буду заваливать тебя слащавыми прозвищами от которых начнется диабет, и любая моя попытка сделать романтический жест всегда будет идти по пизде, — я всё равно люблю тебя. Пусть я не могу отдать тебе свою куртку вечером, потому что сам начинаю дрожать от холода, — я люблю тебя. Пусть я самый худший парень, который мог тебе попасться, — я люблю тебя. Я люблю тебя так сильно, что даже считаю тебя красивее себя. А это, Хелл, чертовски огромный комплимент, учитывая, что я всегда был самым сексуальным человеком на планете.

На этот раз я запрокидываю голову и смеюсь, не в силах больше злиться на него ни секунды.

— А теперь, если позволишь, в моих объятиях самая красивая девушка на свете, причем практически голая, — бормочет он, и его тон уже напоен безудержным желанием. — Ты вся моя. Полностью и безвозвратно моя.

В мгновение ока его губы накрывают мои в поцелуе, от которого перехватывает дыхание, а ноги становятся ватными, как желе. Я едва не падаю от той страсти, с которой Арес меня целует; его язык врывается в мой рот, двигаясь медленно и глубоко.

Он обхватывает мой затылок — волосы всё еще влажные — и заставляет меня отклонить голову назад, чтобы проникнуть еще глубже. И пока он прижимает меня к себе, объясняясь в любви лучшим поцелуем в моей жизни, я понимаю, почему я так без ума от Ареса Лайвли.

Арес — самый сломленный человек из всех, кого я знала, и всё же ему удается исцелить каждую мою трещину. Своей болью он лечит мою. И как бы сильно он ни был разбит на миллиарды осколков, он всегда здесь, готовый собрать меня воедино и вернуть мне целостность.

Высокомерный, раздражающий, со своим сарказмом, из-за которого он не раз еще получит по роже в этой жизни, но… мой. Всё то, в чем я нуждалась, сама того не ведая. Тот самый бесячий сосед по комнате, который каждое гребаное утро врубал музыку на полную мощь, изводя весь этаж общежития.

Руки Ареса распахивают полотенце, и оно падает к нашим ногам. Я замираю и смотрю на него.

— Мы же посреди…

— Я не намерен тратить время на поход в спальню, — бормочет он, тяжело дыша, а его руки ласкают мои бедра и поднимаются выше по животу. — Я был без тебя сорок восемь бесконечных часов.

Его рот снова находит мой, но на этот раз поцелуем управляю я. Арес подхватывает меня за бедро, побуждая запрыгнуть на него и обхватить ногами его талию.

Он ловит меня на лету, крепко удерживая. Совершенно нагая и влажная, я прижата к его телу, скрытому под одеждой.

Аресу хватает пары шагов, чтобы уложить меня на диван. Он оставляет меня там лишь на миг, пока сбрасывает одежду и предстает обнаженным, во всем своем великолепии — только для меня.

Он достает презерватив из кармана брюк и разрывает упаковку зубами, прежде чем надеть его. Наступает момент, когда мы оба замираем, не приближаясь, просто изучая друг друга.

Мои глаза блуждают по его телу, восхищаясь формами и красотой, а он делает то же самое со мной. И когда наши взгляды встречаются, я точно знаю: в моем — то же обожание, что и в его.

Я никогда не чувствовала себя такой желанной. И никогда не желала кого-то так сильно.

Арес склоняется надо мной, упираясь рукой в диван, чтобы не придавить меня своим весом. Его эрекция задевает внутреннюю сторону моего бедра, и мне приходится сдерживаться, чтобы не раздвинуть ноги и не дать ему оказаться там, где я хочу.

— Почему ты не скажешь, что любишь меня, Хелл? Я же вижу это в твоих глазах, — шепчет он, и его голос звучит хрипло и горячо. — Скажи мне это.

Я прикусываю щеку изнутри.

— Боишься? — продолжает он. Попалась. — Боишься стать «одной из многих»? Боишься, что я неискренен? Что рано или поздно всё закончится?

Он озвучивает каждое сомнение, что коварно таится в самых темных закоулках моего сознания.

— Я…

Свободной рукой он ласкает мои влажные пряди.

— Знаешь, каково истинное определение хаоса, Хелл? Многие думают, что хаос — это синоним беспорядка, неразберихи и разрушения. Но это не так.

Он прерывается, чтобы поцеловать мою шею, его язык касается кожи, посасывает её, а затем спускается к груди. Он покусывает сосок, прежде чем захватить его целиком, заставляя мои глаза закатиться от наслаждения. Я сжимаю его затылок, умоляя не останавливаться, и он смеется прямо мне в кожу, довольный тем, как он на меня действует.