Он, кажется, понимает моё замешательство по взгляду, потому что хватает меня за плечи и усаживает, прислонив спиной к машине.

— Нет, я не Бог. В лучшем случае я Люцифер, пришедший утащить твою задницу в Ад. Но думаю, тебя и там не особо ждут.

Я указываю на какое-то неопределенное место на своем лице. — Ты не видишь, в каком я состоянии? Самое время на меня нападать?

Теперь, когда мой глаз начинает фокусироваться, я замечаю, что на Тимосе ни царапины. Но по резким морщинам на лице видно, что я его нехило напугал. Он дышит неровно, а на смуглом лбу проступил пот.

— Ты раздолбал мою машину, для начала. И едва нас не угробил. У меня есть полное право нападать, и скажи спасибо, что я ограничиваюсь словами, потому что мне дико хочется переломать тебе каждую косточку, — выпаливает он без пауз.

Закончив, он кажется более спокойным.

Что ж, крыть мне нечем. Он прав. Я опускаю голову — виноватый, пристыженный, признающий поражение и покорный. Надеюсь, этого хватит вместо извинений, так как произносить их вслух мне совсем не хочется.

— Я вызову эвакуатор. Завезу тебя в приемный покой и вызову твою семью. — Тимос лезет в карман и достает телефон.

Мои глаза расширяются прежде, чем я успеваю подавить инстинктивную реакцию. Тимос замирает с телефоном в руке, палец завис над экраном.

— Пожалуйста, не надо.

Мне слишком дорого обходится необходимость кого-то умолять, а его — тем более. Но я должен.

— Арес?

— У меня нет серьезных травм. И я не вынесу сейчас встречи с остальными, — признаюсь я шепотом.

Тимос неподвижен, он возвышается надо мной — мастодонт, гора мускулов. В конце концов он опускается на корточки, балансируя на носках, и его карие глаза пристально впиваются в меня.

— Ответь на один вопрос.

Я киваю.

— Ты правда всерьез собирался протаранить машину Урана и выпилиться, лишь бы его убить?

— Если я отвечу «да», ты сочтешь меня храбрецом или тупым придурком?

— Вторым.

Я молчу. Поворачиваю голову влево, избегая его испытующего взгляда. Что-то в траве, в кустах, шевелится. Я наблюдаю, как листья шуршат и плавно колышутся, пока снова не замирают.

— Эй, сопляк, послушай меня. Посмотри на меня.

Неохотно я перевожу взгляд на Тимоса. Он так близко, что я впервые могу рассмотреть каждую деталь его лица.

— Блядь, а ты реально красивый. Раньше как-то не замечал.

Он хмурится, но решает оставить это без внимания.

— Твое прошлое — сущий кошмар. Твоя мать была торчком, она плохо с тобой обращалась и плевать на тебя хотела; она ненавидела тебя, потому что ты был плодом насилия. И ты, если верить твоему деду, попытался избавиться от неё единственным способом, который мог знать ребенок, растущий в полном хаосе. Твое прошлое — дерьмо, Арес, но ты позволяешь ему влиять на твое настоящее. А главное, ты позволяешь Урану отдалять тебя от семьи.

Я кривлюсь. — Они решат, что я чудовище.

— Это лишь твои догадки, а не реальность. Прежде чем бояться монстра в шкафу, убедись хотя бы, что он там правда есть.

Я фыркаю, но только потому, что он прав, а я ненавижу ошибаться. Клянусь, это бесит меня больше всего на свете. Почти так же сильно, как необходимость просить прощения, если вдуматься.

— Я понял, — сдаюсь я наконец. — Но факт остается фактом: мне нужно побыть одному. Это преступление? У всех есть право на одиночество, ясно? Я хочу оставить этот шкаф закрытым — хотя бы на пару дней.

— Если бы ты еще и свой поганый рот прикрыл…

Я закатываю глаза. Пульсирующая боль в виске заставляет меня тихо зашипеть.

— Ты зашел так далеко, и уж точно не благодаря удаче. Ты, конечно, придурок, но в тебе есть крупица мозга и внутренний огонь. Воспользуйся этим и сожги всё к чертям. — Он выдавливает усмешку. — Может, на этот раз даже гробы своих деда с бабкой.

Боже, как же я на это надеюсь. Хотя для них я планирую настоящий апгрейд. Кроноса я, считай, кремировал. А этих двоих…

О, этих старых кусков дерьма я хочу сжечь заживо.

— Уран каждым испытанием хотел довести тебя до смерти. Хотел, чтобы ты, по сути, покончил с собой. Чтобы сохранить свои руки чистыми. Если кто-то так сильно жаждет твоей смерти, твой долг — бороться вдвое усерднее, чтобы остаться в живых. Оставайся. Живым. Арес, — он чеканит каждое слово.

Наши взгляды встречаются, и я снова ловлю себя на том, что киваю. — Я останусь живым. Я постараюсь.

Тимос еще какое-то время смотрит на меня, но затем снова переключает внимание на телефон. Этого жеста достаточно, чтобы в моей голове распахнулся мой личный ящик с паранойями.

Что они скажут? Зевс будет беспощаден, как обычно. Как отреагирует Тейя? Будет бояться, что я и её попытаюсь убить? Гера одарит меня одним из своих нежных, утешительных объятий или будет держаться подальше? А Хелл? Я сказал ей, что я слишком эгоистичен, чтобы отталкивать её и исключать из своей жизни, но теперь она сама может решить бежать без оглядки от этой семьи. Нет, от меня.

— Сейчас я вызову эвакуатор и скорую. Пусть они тебя осмотрят и сами решат, нужно ли везти тебя в больницу. Если всё будет в норме, поедешь ко мне, в мою квартиру рядом с Йелем. Сможешь оставаться там сколько захочешь, при условии, что не будешь слишком уж выносить мне мозг. Может, я прошу слишком многого, но попытка не пытка.

— Ты серьезно? — спрашиваю я хриплым шепотом.

— Да. Но успокойся и дыши, пожалуйста. Не думаю, что вынесу сегодня еще какие-то проблемы.

Тимос поднимается на ноги и подносит телефон к уху; в ожидании ответа он начинает прохаживаться вокруг машины, изучая повреждения. Время от времени я слышу, как он бормочет проклятия вперемешку с оскорблениями в мой адрес. Весьма оригинальными, должен заметить.

Я прислоняюсь затылком к машине и закрываю глаза.

Ты должен сказать ему про Афродиту и ребенка. Он не знает. И кто знает, знала ли она сама. Ты должен сказать. Он делает тебе одолжение. Ты разбил его тачку. Ты чуть не убил его в лобовом столкновении. Ты обязан сказать. Быть честным — это правильно. Чем дольше тянешь, тем хуже будет.

Дерьмо. Ненавижу, когда рациональный голосок оказывается прав, потому что он заставляет меня делать вещи, которых я не хочу, какими бы правильными они ни были.

Я не могу войти в его дом и лгать ему.

Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо.

Уран хотел доказать мне, что в ящике Пандоры полно секретов о семье, о существовании которых мы и не подозреваем. Без этого конкретного секрета об Афродите я бы с удовольствием обошелся.

Очередная игра: скрою я это от семьи или признаюсь. У каждого варианта свои риски.

Я приподнимаюсь ровно настолько, чтобы вытащить сложенный документ из кармана, когда шорох слева заставляет меня насторожиться.

Каждая мышца моего тела каменеет, пока я всматриваюсь в темноту в поисках потенциальной угрозы.

Тимос у меня за спиной ходит взад-вперед, объясняя диспетчеру детали аварии.

Трава в кустах шевелится. Из листвы высовывается черная лапка и тут же исчезает.

Что за чертовщина…

Я барабаню пальцами по земле и издаю тихие звуки, пытаясь выманить любое животное, что там прячется. Спустя несколько секунд, за которые я успеваю почувствовать себя полным дебилом, на сцене появляется черный пушистый комок.

Это абсолютно черный котенок с маленькими острыми ушками. Не думаю, что ему больше месяца. Под защитой темноты он выжидает, гадая, можно ли мне доверять.

Я приближаюсь выверенным жестом и, когда вижу его ближе, едва не взрываюсь смехом. Прикрываю рот рукой, чтобы подавить смех и не напугать его.

У этого котенка открыт только один глаз. Единственная желтая ирида с узким, как лезвие, зрачком. Другой же закрыт, а во внутреннем углу виднеется белая корочка. Несмотря на это, его мордочка — самое милое, что я видел в своей жизни.

— Эй, приятель, — приветствую я его. Указываю на свой глаз. — Ты об этом не знаешь, но я тебя прекрасно понимаю.

Кот замирает. Он слегка дрожит — не знаю, от холода или от какой-то болезни. Должно быть, бродячий, но где его семья? Потерялся? Погибла? Или какой-то человек бросил его на этой дороге и дал деру?

Я протягиваю руку и шевелю пальцами, медленно. Кот отступает, изучая её так, будто это опасное оружие, но через мгновение делает два нетвердых шага в мою сторону.

Я жду, не настаивая, и, когда он оказывается рядом, он начинает обнюхивать кончики моих пальцев. Его влажный носик касается моих подушечек, вызывая приятное ощущение.

— Эй, киса, — бормочу я и осмеливаюсь осторожно погладить его по голове. — Что же с тобой случилось такого скверного? Твой дедушка-кот тоже отправил твою мать на гильотину?

Кот бросает на меня взгляд, полный осуждения, словно называя меня дураком.

Его единственный здоровый глаз блестит, а шерсть грязная и редкая. Он кажется истощенным, если не больным. Честно говоря, сомневаюсь, что он доживет до завтра.

Сердце сжимается при мысли, что это невинное существо может умереть здесь, в одиночестве, на обочине дороги.

Инстинктивно я чувствую непреодолимое желание забрать его с собой. И пусть в общежитиях нельзя держать животных, кто я такой, чтобы соблюдать правила и оставлять его одного?

Затем краем глаза я замечаю приближающуюся фигуру Тимоса, и решение находится само собой. Я могу оставить его у него в квартире.

Он ни за что не согласится, но его одобрение мне не требуется, насколько я понимаю.

Котенок ложится рядом с моей ногой, и я гадаю: как он может уже настолько мне доверять, что позволяет гладить свое костлявое и дрожащее тельце? Должно быть, он так устал от одиночества, что на этом этапе своей короткой жизни готов искать любовь и тепло у любого встречного.

Он просит о помощи.

Прерывая контакт, я снимаю кожаную куртку и использую её как одеяло, укутывая его посередине. Малыш отвечает мурлыканьем. Я прижимаюсь ухом к его тельцу и закрываю глаза, тихо улыбаясь звуку мурчания.

— Будут здесь через двадцать минут, — объявляет Тимос, который наблюдает за этой интимной сценой между мной и котом так, будто это самая абсурдная вещь в мире. — Подружились?

— Мы должны взять его с собой. Он не может остаться здесь один.

— Полагаю, ты хочешь впихнуть его мне, в мою квартиру.

— Именно.

— Можешь об этом забыть, сопляк.

— Решать не тебе.

— Это мой дом, так что я бы сказал, что мне.

— Мы возьмем его к тебе.

Тимос вздыхает и, уперев руки в бока, задирает голову к темному беззвездному небу.

— Боже, дай мне терпения, потому что если ты дашь мне сил, я отправлю его прямо к тебе в объятия, и я уверен, что тебе этот лишний геморрой тоже не сдался.

Я подавляю смешок.

Затем вспоминаю о листке в кармане.

Я должен сказать ему. Он должен знать. И сейчас даже нежность этого найденыша-сироты не может унять сковавший меня ужас.

Сердце колотится как бешеное, когда я вытаскиваю бумагу из джинсов и протягиваю ему, замирая с вытянутой рукой. Тимос смотрит на неё, выгнув бровь, и забирает. Вертит в руках, всё больше недоумевая, не открывая.

— Это то, что тебе дал Уран перед уходом, верно?

— Да. Мне жаль.

Одних моих слов достаточно, чтобы он одеревенел.

Его огромные мозолистые ладони начинают дрожать в приступе такого нервяка, какого я у него никогда не видел. Даже когда мы шли на лобовое, он не был так взвинчен.

Я не готов видеть его реакцию, но и глаз отвести от его лица не могу.

По мере того как он читает, его грудь вздымается. Я чувствую тот самый миг, когда он перестает дышать, замирает и выдыхает, только когда заканчивает. Не говоря ни слова, он складывает листок и возвращает мне.

— Ти…

Он поворачивается ко мне спиной и идет в ту сторону, откуда мы пришли. Шагает по обочине быстрым шагом, будто за ним кто-то гонится. Уходит на несколько метров, пока не превращается в неразличимый силуэт в темноте.

В тишине ночи покой прорезает крик.

Мужской крик, хриплый и полный боли. Звук тянется бесконечно долго; это настолько невыносимо, что мне хочется заткнуть уши, лишь бы больше этого не слышать. Кот тоже с трудом поднимает голову, а затем снова забивается в комок.

Второй крик пронзает мнимое затишье. Он обрывается на полуслове, и эхо звенит у меня в ушах. Уставившись в пустоту перед собой, я вижу, как фигура Тимоса возвращается.

Когда он подходит достаточно близко, его лицо становится бесстрастным, а руки сжаты в кулаки по швам. Как бы он ни старался скрыть свои эмоции, у него самые грустные глаза, что я когда-либо видел у человека. Пустые, потухшие, лишенные света.

Не проронив ни слова, он садится рядом со мной прямо на землю. Его плечи сгорблены, ноги вытянуты. Время от времени по рукам проходит сильная дрожь. От его тела исходит жар и… боль.

Я чувствую её как густой невидимый туман, который окружает нас и окутывает. Становится душно. Мне хочется плакать.

— Ты не знал, — констатирую я. Я не был уверен, в курсе он или нет.

Думаю, он мне не ответит. Но после минутного колебания он заговаривает.

— Нет. И думаю, она тоже не знала.

— Нет?

— Афродита не хотела детей. По крайней мере, не на том этапе жизни. Мне удалось убедить её восстать против отца, и она получила разрешение записаться на курс астрофизики. Мы договорились. Я хотел этого даже больше, чем она. Я бы поехал за ней хоть на край света, лишь бы увидеть, как она воплощает свои мечты. И когда бы она почувствовала себя готовой, я бы с радостью принял идею семьи и… детей.

Боже, сегодняшний день катится от плохого к худшему. Неужели не хватает чего-то еще, чтобы окончательно разрушить наши жизни? Или этого достаточно? Можно нам уже передышку?

— Мне жаль. Самая бесполезная фраза, которую можно сказать страдающему человеку.

— Мне тоже. Самый ужасный ответ, который этот человек может дать.

— Это несправедливо, что они продолжают измываться над Афродитой. Несправедливо, что тебе приходится снова и снова проживать эту боль.