— Вкусные, — прошептал он.

— Ты никогда не ел мармеладных мишек?

— Я никогда не ел конфет, — поправил он буднично. — Хотел попробовать.

Гиперион прикусил щеку изнутри, чтобы не разрыдаться. — Завтра… сходим в супермаркет, и я дам тебе попробовать другие. Есть еще что-то, чего ты никогда не пробовал? Купим всё.

Кайден поднял голову, уставившись своими черными глазами на нового отца. В них читались волнение и недоверие, но он всё равно оставался настороже.

— Много чего.

Гиперион не хотел пугать его или давить, поэтому просто сел напротив и стал наблюдать, как тот ест. Он сразу заметил, что Кайден копается в пакете, выбирая только красных мишек — знак того, что вишневые были его любимыми. Других он не трогал. Это так его растрогало, что пришлось отвести взгляд, чтобы не расплакаться как ребенок.

Когда Кайден закончил, он встал и направился к двери. — Пойду спать.

— Спокойной ночи, Ар… Кайден.

Ему было так страшно его задеть. Кайден сморщил нос. — Мне нравится Арес. Кайден напоминает мне о матери.

Больше он ничего не добавил, повернулся спиной и ушел.

Гиперион так и остался сидеть, неподвижно, сцепив руки и глядя в пустоту в течение долгих минут.

Он подобрал пакетик с конфетами и закрыл его зажимом. Из шкафчика достал еще одну упаковку, нераспечатанную, и открыл её. Взял пластиковый зип-пакет и принялся перебирать конфеты в поисках вишневых мармеладных мишек.

Он соберет их все и положит в отдельную упаковку, чтобы отдать Кайдену завтра. Да, несмотря на боль и неопределенность будущего, он был счастлив той песне, которую жизнь сочинила для него.

ТИШИНА

Со временем Кэт это поняла. Её определение было неполным. Песни состоят не только из куплетов, припевов и бриджа. Есть элемент, о котором почти все забывают — это тишина.

Тишина, предшествующая началу песни.

Тишина, следующая за её концом.

Каким-то образом тишина значит не меньше, чем аккорды и ноты, чем слова и гармония. Это часть музыкального опыта. Ожидание перед открытием новой песни и радость, когда она заканчивается.

Тейя всегда будет тосковать по Гипериону, но она также поймет, что тишина его отсутствия — это часть песни, которую жизнь создала для них.

Глава 48

ПО ТУ СТОРОНУ ДВЕРИ

Хотя её роль в греческой мифологии не является центральной, Тейя всё же остается важной фигурой, так как считается богиней, от которой берет начало свет.

Хелл

Я не люблю числа, я всегда их ненавидела.

Не любила за то, что они фиксировали мой вес на весах — значение, никогда не соответствовавшее той форме, которую мать считала идеальной для пловчихи.

Не любила за то, что они отсчитывали лишние секунды, которые я тратила на преодоление дорожки в бассейне, вызывая разочарование тренера.

Не любила за то, что из класса в двадцать человек на мои дни рождения всегда приходило лишь трое.

Числа — это даты по истории, которые никак не задерживались в памяти и портили мне оценки; это условия задач по математике, которые я не могла решить; это прекрасные формы, которые мне не удавалось вычерчивать так же искусно, как слова.

И всё же… теперь я знаю, что прошло ровно пять часов с тех пор, как я видела Ареса в последний раз. Триста минут. Восемнадцать тысяч секунд. Так же, как я знаю, что Танатос нанес Аресу двадцать четыре удара кулаком. И что, когда умер Гиперион, Арес кричал десять секунд подряд, без единого намека на паузу. Теперь я могла бы сидеть здесь и высчитывать оставшееся время, фиксировать каждое ускользающее число до того момента, когда снова увижу Ареса и смогу убедиться, что он пришел в себя.

Я просто хочу его видеть.

Хейвен кладет руку мне на колено — моя нога безостановочно подергивается в нервном тике. Она едва заметно улыбается мне, хотя её глаза полны слез и печали.

— Хочешь, я заварю тебе ромашковый чай? — мягко спрашивает Аполлон.

— Нет, спасибо, я в порядке.

Аполлон отходит в кухонный уголок и начинает открывать все ящики подряд. — Я поищу ромашку и всё равно заварю. Кто-нибудь еще будет?

— Я бы предпочел чистый спирт. Только алкогольная кома поможет мне успокоиться, — бормочет Гермес, сидя на полу в углу.

Его взгляд прикован к телескопу сестры. Хайдес позвонил ему после того, как Арес потерял сознание, а Танатоса, который продолжал его избивать, оттащили силой. Гермес приехал сюда вместе с Лиамом.

Когда Ареса втащили в квартиру, Посейдон и Гера закрылись с ним в ванной; она вышла спустя какое-то время, чтобы дать Поси возможность быстро обмыть брата под душем.

Час назад приехал и Дионис — самый странный брат во всей этой семье. А это уже о многом говорит. Он с нами даже не поздоровался. Сразу выскочил наружу, на пожарную лестницу, и остался там плакать. Мы слышали его всхлипы. Но когда он вернулся к нам, на его лице не отражалось ни единой эмоции. Он тоже зашел в тесную ванную и больше не выходил.

Все они там, внутри, и оттуда не доносится ни звука. Тимос стоит снаружи, у двери, прислонившись к стене и скрестив руки на груди. Застывший, как изваяние, он ни с кем не проронил ни слова.

Мы ждем только одного человека. Тейю. Потому что Зевс физически не может сюда добраться.

Змея, всё еще запертая в террариуме на кухонной стойке, издает шипение. Аполлон, стоявший к ней спиной с чайником в руке, вздрагивает от испуга и ударяется головой об открытую дверцу шкафа.

— Черт.

Гермес с трудом сдерживает смешок. — Спасибо. Нам нужно было хоть что-то забавное.

— А мне не смешно, — отрезает Афина.

— Потому что у тебя вечно лом в заднице.

Пока перепалка продолжается, я поворачиваюсь к Хейвен. Она не следит за разговором. Её взгляд блуждает в пустоте, а рука, лежащая на коленях, слегка подрагивает. Тот же нервный тик, что и у меня, только в другом месте.

Я беру её за руку и переплетаю наши пальцы, возвращая её в реальность.

Она медленно фокусирует на мне взгляд и улыбается.

— Ты как? — шепчу я.

Она пожимает хрупкими плечами. — Я переживаю за Ареса. И пытаюсь не плакать из-за Гипериона. — Из её груди вырывается прерывистый вздох. — Мы теряем слишком много людей. Слишком много. И я боюсь, что это только начало.

— Мы не позволим больше никому пострадать, — вмешивается Афина, вклиниваясь в наш разговор. — Мы не потеряем больше ни одного члена семьи. Единственные трупы, которые мы увидим, будут трупами Танатоса и Урана.

Гермес закрывает лицо обеими руками. — Это какой-то кошмар.

В тот же миг Хейвен сжимает мою ладонь сильнее, и я понимаю, что она хочет что-то сказать.

— Я хотела попросить Гипериона вести меня к алтарю.

Шепот Хейвен звучит оглушительно. Он бьет мне по барабанным перепонкам и застревает где-то в районе сердца.

— Что? — восклицает Афина. Аполлон тоже замирает, повернувшись к нам с дымящейся чашкой в руке.

— Некоторое время назад я попросил её выйти за меня, — подтверждает Хайдес. — Мы официально помолвлены. Свадьба будет не скоро, мы подождем, пока всё станет проще и спокойнее.

— Я даже не успела его попросить, — продолжает Хейвен. По её щеке катится слеза. — Он всегда заботился обо мне. С того самого момента, как мы познакомились. Он понимал мою боль, понимал, как одиноко и потерянно я себя чувствую, не имея родителей. Ему было важно, чтобы я чувствовала себя частью семьи, важно быть рядом, давать мне знать, что он всегда за меня. И теперь он никогда не узнает, что я хотела, чтобы именно он вел меня к алтарю. Не… — Она обрывает фразу и опускает голову.

Я тут же встаю с дивана, уступая место Хайдесу, чтобы он мог быть рядом с ней. В его глазах я вижу желание обнять её и утешить. Он благодарит меня кивком, полным признательности, и спешит заключить свою невесту в объятия.

Я устраиваюсь на полу рядом с Лиамом, и мы обмениваемся печальными взглядами.

Я знаю эту семью совсем недолго, но страдаю за них так, будто мы знакомы всю жизнь. Не потому, что я претендую на глубокое знание каждого из них, а потому, что их связь настолько сильна, что её невозможно не почувствовать.

Они транслируют это без слов. Ты видишь, ты чувствуешь, как сильно они любят друг друга и как дорожат семьей. Невозможно не сострадать Лайвли.

Гермес шмыгает носом. Я и не заметила, что он плачет. Он поворачивается к Хейвен. — Я поведу тебя к алтарю. Это не то же самое и это не изменит фактов, но тебя поведу я.

Хейвен замирает с открытым ртом. Хайдес рядом с ней слабо улыбается.

— И я тоже. — Аполлон оказывается среди нас с подносом, полным чашек с ромашковым чаем. — Мы сделаем это вместе.

— Ребята… — шепчет она, голос дрожит от эмоций. Новые слезы катятся по её лицу. — Спасибо.

Между ними тремя происходит интимный обмен взглядами, свидетелем которого я стараюсь не быть. Однако я чувствую мгновенное облегчение от этой общей боли.

Минута призрачного покоя длится недолго. Три взмаха ресниц, шуточка Гермеса — и в дверь громко стучат.

Тимос срывается с места даже быстрее Аполлона.

В квартиру врывается Тейя. Её волосы собраны в растрепанный хвост, на ней простая одежда. Лицо без макияжа, и, хотя она остается красавицей, из-за тревоги она будто постарела на пятнадцать лет.

— Где он?

Аполлон отвечает первым. — В ванной с остальными. Ты уже знаешь про…

— Я всё знаю, — обрывает она его и пытается пройти мимо.

— Ты знаешь и про…

— Аполлон, я знаю, что мой муж мертв. Знаю про Игру. Знаю всё. Меня предупредил Нис. Ты дашь мне пройти? — Её тон остр, как лезвие.

— Не хочешь присесть на минутку, перевести дух? У меня тут ромашковый чай, — предлагает Аполлон, указывая на поднос, уставленный чашками.

Тейя на мгновение закрывает глаза, её грудь высоко вздымается в попытке сделать глубокий вдох.

— Аполлон, если ты не дашь мне пройти, эти чашки полетят в окно. Мне не нужен гребаный ромашковый чай. Спасибо.

Аполлон тут же отступает, поджав губы. Кажется, его это задело. Наверное, ему просто нужно чувствовать себя хоть кому-то полезным здесь, в этой квартире.

Поэтому я слегка машу рукой, привлекая его внимание. — Я бы с удовольствием выпила чашку, пожалуйста.

Его не нужно просить дважды, он тут же спешит ко мне. Ставит поднос на столик в центре гостиной и протягивает мне черную чашку; ниточка от чайного пакетика лениво покачивается над краем.

Теперь Тейя стоит перед Тимосом. — Ты уверен, что тебе не нужно время, чтобы прийти в себя?

Тейя качает головой. — Для моей боли сейчас нет времени. Сначала я должна позаботиться о детях.

Она проходит мимо него, и больше никто не пытается её остановить. Дверь в ванную открывается и закрывается. Снова тишина.

Тимос вздыхает и садится за кухонный стол.

Я прихлебываю чай и жду, отсчитывая время с помощью цифр, которые когда-то так ненавидела. Ничего другого мне не остается.

Через двадцать минут Лиам начинает храпеть, заснув прямо на полу; его голова покоится на диване, а шея выгнута под неестественным углом. Афина, сидящая рядом с ним, бодрствует, её глаза широко распахнуты. Будто она боится, что может случиться еще что-то ужасное.

Через сорок минут Гермес укладывается на пол, используя колени Аполлона вместо подушки. Я наблюдаю, как он засыпает. Это происходит быстро — усталость мгновенно проваливает его в глубокий сон.

Через час и две минуты Хайдес зевает. Хейвен сжимает его руку. Он подносит её ладонь к губам и целует.

Через час и десять минут Аполлон говорит мне: — Тебе стоит поспать, Хаз.

Я улыбаюсь ему. — Я хочу дождаться его, — повторяю я.

Через час и двадцать минут дверь ванной распахивается.

Один за другим выходят Поси, Гера и Нис. Последней — Тейя. По раскрасневшимся и опухшим лицам братьев и сестры понятно, что плакали все до единого. Но мать… Она выглядит безупречно, точно так же, как когда пришла. Женщина, которая не позволяет себе оплакивать мертвого мужа только ради того, чтобы дать место горю своих детей.

— Арес хочет… — начинает Тейя.

Я чувствую, как все взгляды устремляются на меня.

— Хейвен, — заканчиваю я фразу за Тейю. Потому что я знаю, в чем Арес нуждается в эту минуту.

Хейвен смотрит на меня с недоумением. — А я думаю, что он хочет видеть тебя.

— Нет, ты была его первым другом. Ты — его лучшая подруга. Иди сначала ты.

Когда я встречаюсь взглядом с Тейей, она кивает и улыбается мне в знак одобрения.

Иногда любовь — это не значит всегда быть первым. Любовь — это, пожалуй, способность мгновенно понять, в чем нуждается другой человек, и дать ему это.

Я наблюдаю, как Хейвен встает и идет в ванную, оставляя дверь приоткрытой.

Тем временем Тейя подходит к подносу с уже остывшим чаем и берет одну чашку. Из кармана жакета она достает маленькую стеклянную бутылочку водки — формат «мини» — и выливает содержимое в чай. Осушает смесь в два глотка под ошарашенным взглядом Аполлона.

Поси и Гера следуют её примеру, но пьют обычный чай, ничем его не разбавляя.

Тейя садится рядом с Тимосом и замирает. Гера тут же оказывается подле неё, и обе застывают в объятиях, которые, кажется, не намерены прерывать.

Я встаю, чтобы подойти к Поси, оставшемуся одному. Он утыкается мне в плечо, пряча лицо в изгибе моей шеи.

— Мне так жаль, — шепчу я.

— Мы справимся.

— Ты был просто молодцом сегодня, — говорю я ему. — Ты сохранил хладнокровие и защитил своих братьев и сестер.

Посейдон дрожит в моих руках, и я понимаю, что он снова плачет. — Хватит, Хаз, я больше не могу реветь.

Свои слова он сопровождает хриплым смешком.

Хайдес поднимается с дивана и хлопает Посейдона по спине. — Эй, Пос, иди сядь туда. Может, удастся хоть немного поспать. Тебе нужно, давай.

Посейдон не сопротивляется. Напротив, кажется, он испытал облегчение от того, что ему это предложили. Будто он чувствовал себя обязанным бодрствовать, будто не заслужил права хоть на миг закрыть глаза и восстановить силы.