По крайней мере, я надеюсь, что поймет.

Гермес удаляется вприпрыжку, Аполлон медлит пару секунд. Открывает рот, потом закрывает. В конце концов вздыхает и проводит рукой по своим длинным волосам. — Удачи, хотя не думаю, что она тебе понадобится.

В его зеленых глазах горит искра понимания — он догадался, что я задумал. И не говорит об этом прямо, потому что Аполлон такой и есть. Он понимает то, что ты замалчиваешь, и уважает твой выбор не озвучивать это вслух.

— Спасибо, — шепчу я искренне.

Он только успевает отвернуться и сделать шаг, как новый приступ волнения сдавливает мне грудь.

— Аполлон.

Он поворачивается в профиль. — Да?

— Всё ведь пройдет нормально, правда?

— Ну, надеюсь, у тебя припасено что-то еще, кроме этого яблока. Но в любом случае, всё будет просто супер.

Я остаюсь один, всё еще улыбаясь как дурак. Потом до меня доходит: если Гермес уже у Хейвен, мне нужно пулей лететь в западное крыло. Первым делом она испугается, что со мной что-то случилось, и помчится туда как сумасшедшая.

Западное крыло Йеля стало моим любимым местом с той самой минуты, как я впервые переступил его порог почти два года назад. По первой и самой простой причине: там почти никогда никого нет. А я терпеть не могу самовлюбленные рожи, которые ошиваются в этом университете, воображая о себе бог весть что.

Вторая причина — планетарий. Пара лестничных пролетов, и я в самом красивом зале во всем здании. Многие даже не знают о существовании этого крыла или проходят его мимоходом.

В этот час здесь почти нет света. Лишь маленькая лампа на стене отбрасывает тусклый теплый луч на пол. Лестница почти полностью погружена во мрак.

Я дохожу до своего привычного места и прислоняюсь к стене у ступеней. Держу яблоко в руке, на виду. В этот раз я его не ем. Даже не надкусываю. Просто верчу его, подбрасывая в воздух и ловя обратно.

Я чувствую тот самый миг, когда она оказывается здесь.

Со временем я развил в себе невероятную способность чувствовать, когда Хейвен рядом, а когда она уходит. Это как колебание воздуха, что-то, что происходит вокруг меня и, кажется, приводит в движение каждую молекулу моего существа.

Я поднимаю голову как раз в тот момент, когда она открывает рот, чтобы что-то сказать. Она замирает. Наши взгляды встречаются, и сердце делает кувырок.

— Привет, — произносит Хейвен наконец.

— Привет, любовь моя, — отвечаю я с легкой усмешкой.

На её лице тоже расцветает улыбка.

Она делает несколько шагов и останавливается у перил лестницы, опираясь на них рукой и оглядывая меня с головы до ног. С того места, где она стоит, мне видна правая сторона её лица с отметиной — шрамом, который она получила в лабиринте. Он куда заметнее моего.

— Что это у тебя на лице? — подтруниваю я над ней, повторяя тот самый вопрос, который она задала мне при нашей первой встрече здесь.

Она мгновенно понимает отсылку. — Два глаза, нос и рот. Совсем как у тебя.

Она показывает мне язык.

Боже, как же мне хочется сократить дистанцию и поцеловать её прямо сейчас, не теряя ни секунды. Но нельзя. Я должен делать всё постепенно и превратить этот момент в самый незабываемый в её жизни.

Иногда мне кажется, что все незабываемые моменты в её жизни были ужасными и трагичными. Аполлон, собиравшийся нас вздернуть, лабиринт, смерть отца…

Мне хочется дать ей что-то, что врежется в память не из-за шока и травмы, а из-за счастья.

— Эй, Хейвен? — привлекаю я её внимание.

— Да?

Выверенным движением я бросаю ей яблоко.

К счастью, она ловит его, причем обеими руками. Прижимает к груди и несколько секунд смотрит на него, прежде чем снова поднять взгляд на меня. Выгибает бровь. — Опять?

— В этот раз смысл другой, Persefóni mou.

Её разноцветные глазки изучают меня с любопытством. Волосы заколоты привычным карандашом, пара прядей падает на лицо. На ней безразмерное черное худи до середины бедра, оставляющее открытыми бледные голые ноги. В мыслях я уже стою перед ней на коленях, зарывшись лицом ей под юбку.

— Не понимаю, Хайдес, — признается она.

Я решаюсь на шаг в её сторону, затем на второй. Нас разделяют два метра.

— В Древней Греции бросить женщине яблоко означало сделать ей комплимент. Собственно, яблоко отсылает к мифу об Эриде, которая швырнула его на свадебном пиру Фетиды и Пелея. Афродита, Гера и Афина спорили из-за него, потому что на нем было написано: «Прекраснейшей». Помнишь, да?

Она кивает.

Я облизываю нижнюю губу, и её глаза следят за этим движением. Что мне нравится в Хейвен — она никогда не пытается скрыть от меня свои чувства. Я знаю, что она тоже хочет убрать это расстояние между нашими телами.

— Но есть и другая интерпретация, которая идет куда дальше простого желания сказать женщине, что она красива.

— И какая же?

— Чтобы просить её руки.

Я шепчу это, но почему-то эта фраза звучит громче всего, что я говорил в жизни. Мощнее, чем крики от боли после лабиринта, мощнее, чем крики, когда умерла Афродита.

Хейвен замирает. — Ты издеваешься надо мной?

Я подхожу совсем близко, и когда она пытается взять меня за руку, я уклоняюсь. Опускаюсь перед ней на колени, глядя на неё снизу вверх. — Pantrépsou me, Хейвен.

— Что…

— Выходи за меня, — тут же перевожу я.

Она открывает рот.

— Не сейчас. И не завтра. И не через месяц. Давай сразу проясним. Просто скажи, что однажды ты выйдешь за меня. Скажи, что однажды мы станем мужем и женой. Плевать мне на ярлыки, но я хочу, чтобы нас связывала любая херня, какая только может существовать в этом мире. Просто скажи «да».

Хейвен закрывает рот, и губы тут же расплываются в улыбке. Она не дает мне даже мига, чтобы почувствовать страх отказа. Она не позволяет мне усомниться ни на секунду. Единственный человек, который, я знаю, никогда меня не отвергнет, не считая братьев.

— Ты выйдешь за меня, Хейвен Коэн? — повторяю я, на этот раз увереннее. — Позволь мне принадлежать тебе всеми возможными способами.

Она едва заметно качает головой, тихо посмеиваясь. — Только ты мог сделать предложение вот так. Швырнув мне в руки чертово яблоко.

Я жму плечами. — Я парень символичный.

Она наклоняется ко мне и обхватывает мое лицо ладонями. Она молчит, я едва слышу её дыхание.

Я замер, вытянув шею к ней, в ожидании. — Хейвен, я жду «да». Ты же знаешь, я всегда жду твоих слов. Пожалуйста, скажи это, пока я не умер здесь, у твоих ног.

— Да, конечно, да. Да, да, да и еще раз да.

Наши губы сталкиваются в неистовом поцелуе. Я двигаюсь совершенно нескоординированно, ослепленный адреналином момента и страстью, которая поджигает каждое нервное окончание. Одним рывком я поднимаюсь на ноги, ни на миг не прерывая движения языка в её рту, и вцепляюсь руками в её бедра.

Я пытаюсь отстраниться, но Хейвен не дает, целуя меня с еще большим пылом. Каждый раз, когда я пробую отпрянуть, чтобы что-то сказать, она сжимает меня сильнее и целует с еще большим упоением, пока я не начинаю смеяться ей прямо в губы.

Я отдаюсь ей, как человек во власти прилива, уставший бороться с волнами. Природа, побеждающая человека, которую невозможно контролировать или обуздать.

Я настолько теряю голову, что если не отстранюсь в ближайшие пять секунд, то реально натворю дел прямо у этой чертовой стены.

— Знай, что кольцо я тебе не даю, потому что не хочу, чтобы оно привлекало слишком много внимания, — бормочу я ей в губы. — Но я надену тебе на палец самый красивый бриллиант в мире, клянусь.

— Мне плевать на побрякушки, — бормочет она и прикусывает мою нижнюю губу, пытаясь снова углубить поцелуй. — Будь моя воля, я бы утащила тебя в Лас-Вегас прямо этой ночью, чтобы пожениться немедленно.

Я запускаю руку ей в волосы у основания затылка и слегка оттягиваю их назад, чтобы получше рассмотреть её лицо.

— Это не то, чего ты заслуживаешь, ты же знаешь. Я хочу видеть, как ты идешь к алтарю в прекрасном платье. Хочу, чтобы вся наша семья собралась ради нас. Хочу праздника. Хочу наш первый танец, и чтобы все смотрели на нас и думали: это было логично, что для этой пары всё закончится именно так.

Она гладит меня по щеке, там, где шрам, и рассеянно обводит его контуры, глядя на меня глазами, полными слез и любви.

— У меня только одна просьба. Мы поженимся осенью.

Она слегка прикрывает глаза; я почти чувствую, как в её голове крутятся шестеренки в поисках связи с мифологией.

— Это когда Персефона возвращается к Аиду после жизни на Земле, забирая с собой весну и лето. Верно?

— Умница.

— Осеннее равноденствие кажется мне идеальным вариантом, — соглашается она наконец.

Она снова целует меня. Жадно, будто я — её первая еда после недель голодовки. Она хватает меня за куртку и, навалившись, толкает назад, пока я не впечатываюсь в стену. Её хрупкое тельце прижимается к моему, и в ширинке брюк тут же становится слишком тесно.

— Пойдем в комнату, — бормочу я ей в губы. — Сейчас же.

Прядь волос падает ей на лицо, и она сдувает её резким выдохом, заставляя отлететь в сторону.

— А ты разве не хочешь?

Это всего лишь вопрос, но задан он с той напускной невинностью, за которой стоит желание спровоцировать и заставить потерять контроль. Она знает, что мне это нравится. Знает, как я люблю её импульсивную сторону, не знающую тормозов.

И, самое главное, она знает, что я никогда не смогу ей отказать. Не могу устоять перед её запахом, её глазами, тем, как движутся её губы, когда она произносит слова, обращенные только ко мне, перед теплом её маленького тела, прижатого к моему. Я не могу сопротивляться даже тому, как она хлопает ресницами, глядя на меня из-под густых теней.

Я опускаю руку ниже, касаясь края худи. Слегка приподнимаю его и забираюсь под одежду, заставляя её вздрогнуть. Дохожу до края её слипов и оттягиваю резинку, позволяя ей щелкнуть по коже. Подвожу указательный палец к самому центру, где ткань уже совсем промокла, а затем отодвигаю трусики в сторону и провожу кончиком пальца по её влажным губам. Из её груди вырывается судорожный вздох.

Одного этого звука достаточно, чтобы я сорвался. Я хватаю её белье и срываю его, дергая вниз и частично разрывая. Я даже не вижу, какой ущерб нанес, да мне и плевать. Хейвен помогает мне освободить её от трусов, я стаскиваю их с её ног и заталкиваю в карман куртки.

Я подхватываю её на руки и поднимаюсь на несколько ступенек выше, к менее освещенной части лестницы. Прижимаю её спиной к стене и велю стоять смирно. После чего опускаюсь перед ней на колени и снова приподнимаю. Закидываю её ноги себе на плечи, широко разводя их для лучшего доступа.

Её ладони ложатся мне на затылок, пальцы зарываются в мои волосы, и она толкает таз вперед, умоляя продолжать. Я задираю её худи и фиксирую его у неё на талии.

— Держи его, я хочу трахнуть тебя языком с полным комфортом, — предупреждаю я.

Хейвен высвобождает одну руку, вторую оставляя в моих волосах, и невольно дергает меня, сопровождая это отчаянным стоном.

Я устраиваюсь поудобнее и, бросив на неё провокационный взгляд, зарываюсь лицом ей в пах. Высунув язык, я прижимаю его кончик к её самой чувствительной точке, сильно надавливая и совершая круговые движения для стимуляции. Сжимаю её клитор губами, отчаянно посасывая, вызывая её на громкие стоны прямо надо мной. Она сжимает мои волосы, сильно оттягивая их, и эта искра боли заводит меня еще сильнее.

Я провожу языком по всей длине, между влажных складок её губ, смакуя её соки, пачкая ими свою кожу. Делаю это медленно второй раз, но с каждым разом нажимаю всё сильнее.

Хейвен громко стонет; её голос, охваченный удовольствием, наполняет мои уши.

— Обожаю звуки, которые ты издаешь, когда я доставляю тебе наслаждение, но… — говорю я, оставляя поцелуй на внутренней стороне её бедра. — Это точно не сравнится со звуком того момента, когда ты сказала мне «да».

Кажется, на миг она отвлекается от лихорадки момента. — Поднимись сюда, ко мне.

Я снова ставлю её на пол, опускаю худи и выпрямляюсь. Целую её в уголок губ, а затем принимаюсь осыпать её лицо градом поцелуев. Щеки, нос, лоб, линия челюсти и даже закрытые веки.

Она хихикает как девчонка и крепко прижимает меня к себе.

Мы улыбаемся одновременно. Два совершенно разных лица. С зеркальными шрамами.

Невеста.

Теперь она моя невеста.

И однажды она станет моей женой.

Я так сильно хотел иметь семью. Мать и отца, которые бы меня любили. Но у меня их никогда не было. Возможно, потому что мне было суждено самому создать семью. Возможно, мне было суждено стать тем отцом, о котором я так мечтал. И жизнь, в конце концов, оказалась не такой уж ко мне жестокой, ведь она подарила мне идеальную женщину, с которой можно построить нечто великое и чудесное.

Я нежно и медленно поглаживаю её по бедрам. Она оставляет несколько поцелуев в моих волосах, замирая, чтобы вдохнуть мой запах.

— Они так вкусно пахнут.

— Это аргановое масло. Никто меня никогда не слушает, когда я советую его использовать.

Она смеется.

И я тоже смеюсь.

— Нам пора возвращаться в общагу. Останешься спать у меня? — спрашиваю я почти умоляющим тоном.

Она уже собирается ответить, но её прерывает звонкий зевок. Я умиленно даю ей щелбан и жду, пока она поднимет с пола свое красное яблоко.

Беру её за руку, и мы уходим подальше от западного крыла, которое с сегодняшнего дня освящено нашей неспособностью добраться до кровати.

Пока мы преодолеваем короткий путь до комнаты, которую я делю с Аполлоном, Хейвен зевает пять раз. В итоге на полпути я останавливаюсь и подхватываю её на руки. Проверяю, прикрывает ли её платье, учитывая временное отсутствие трусов, и продолжаю путь. Она слабо протестует, но я быстро её затыкаю.

— Сиди смирно, ворчунья. Ты на ногах не держишься.

В паре метров от двери я замечаю, что она приоткрыта, а внутри горит свет.