Она заглатывает воздух. — Серьезно? Да. Да! Конечно, я согласна! Но почему ты поднял сумму? Восемнадцати вполне хватило бы.

Я снимаю клубничку с края своего пустого бокала и откусываю половинку. Сладкий вкус ягоды наполняет рот, на мгновение отвлекая меня.

— Я избавляю тебя от лишнего месяца работы здесь. Чтобы у тебя было время подготовить всё для переезда в колледж.

Робкая улыбка кривит её полные губы.

— Могу продолжать?

Она забирает у меня из рук оставшуюся половинку клубники и отправляет её в рот, подмигивая мне. Принимаю это за «да».

— Не знаю, знакома ли ты с самой известной моральной дилеммой — «проблемой вагонетки», мысленным экспериментом в области этики, придуманным в шестидесятых. В любом случае, я предложу тебе слегка измененную версию. Она может оказаться как проще, так и сложнее — зависит от того, что ты за человек.

Незнакомка разворачивается ко мне всем телом и закидывает ноги на диванчик. Носок её туфли слегка задевает мое бедро. — Я слушаю.

— Представь, что есть два разных пути, две дороги, по которым может проехать поезд. Ты привязана к одной из них, в одиночестве. На другом пути заблокированы пять незнакомых тебе людей. Поезд несется к твоему пути, грозя убить тебя. Но тебе дается возможность нажать на рычаг и перенаправить его на другой путь, где он убьет пятерых незнакомцев. Что бы ты сделала? Пожертвовала бы собой, потому что пять жизней ценнее одной, или придала бы своей единственной жизни большее значение, чем остальным?

Наши глаза встречаются, и её взгляд настолько пронзительный, что я не могу отвести глаз от её зеленых радужек. Лучи софитов блуждают по её лицу, создавая игру света и подчеркивая нежные черты.

Она морщит нос, видимо, сосредоточенно обдумывая ответ. Что-то подсказывает мне, впрочем, что он у неё уже готов. Так же, как он был готов у меня, когда мне впервые задали эту дилемму. Разница лишь в том, что ей нужно просто ответить, исходя из гипотетической ситуации, а я прожил это и столкнулся с последствиями.

Она ответит, что пожертвует собой ради других. Все так говорят. Все бы так сделали. Даже если она так не думает, даже если она неискренна — человеку нужно чужое одобрение. Ему нужно показать добрую сторону, которой у него слишком часто нет.

— Я бы спасла себя.

— Что?

Она облизывает губы. — Если спрашивать здесь, в этой обстановке, было бы проще простого состроить из себя героиню и сказать, что я спасу пятерых. Я бы даже могла подумать, что это именно тот ответ, который ты хочешь услышать, чтобы убедиться, какая я хорошая, и дать мне денег. Но если бы я оказалась в такой ситуации на самом деле, инстинкт самосохранения взял бы верх. И я бы спасла свою шкуру, не раздумывая дважды, к сожалению.

Киваю, изумленный. Правой рукой достаю бумажник из кармана костюма и открываю его под её внимательным и любопытным взглядом. Извлекая чековую книжку, вписываю сумму, которую обещал. Двадцать одна тысяча долларов. Ставлю подпись и кладу чек на стол, ровно посередине между моей рукой и её.

— Серьезно? — спрашивает она, округлив глаза.

— Я тоже выбрал себя когда-то, когда мне задали эту дилемму. И с тех пор я время от времени предлагаю её своим знакомым. Все говорят, что хотят спасти пятерых. И я злюсь, я впадаю в отчаяние, потому что никогда не нахожу такого же дерьмового человека, как я сам. Ты, судя по всему, именно такая. Без обид, — добавляю я с грустной ухмылкой. — Деньги, которые я тебе даю, — это доходы от игр и махинаций, столь же низких и эгоистичных. Ты их заслужила. Мы их заслужили. Распорядись ими с умом.

Я встаю, не прощаясь, позволяя себе лишь последний взгляд в её сторону.

Она сидит с открытым ртом, и я не понимаю — то ли она просто в шоке от двадцати одной тысячи долларов, которые только что выиграла, доказав, что она эгоистка, но честная, то ли ей стало обидно оттого, что я назвал её дерьмовым человеком.

Поэтому я склоняюсь к ней и шепчу на ухо: — Не парься, прелесть. Всё человечество прогнило и эгоистично. Но у нас двоих вдобавок к этому есть честность.

Я не даю ей времени ответить, да и сомневаюсь, что она нашла бы подходящие слова. Выхожу из своего заведения с туманным ощущением внутри.

Смотрю на небо. Звезд нет. Лишь черный мрачный свод, готовый поглотить меня. Мне хочется плакать, но мне нельзя. Я — шут, тот самый вечно веселый парень, который отпускает неудобные шуточки. Проблема второстепенных персонажей, вписанных в историю ради смеха, в том, что очень часто они никем большим так и не становятся.

Застрявшие в лимбе видимого счастья, вечно присутствующие в каждой сцене, но никогда не являющиеся главными героями событий.

Меня это всегда устраивало. В конце концов, именно главные герои страдают больше всех, и поэтому я сам выбрал для себя жизнь персонажа второго плана. Но я точно знаю: если бы свет софитов переместился на меня, и я оказался бы в центре сцены, он бы осветил часть истории настолько же прекрасную, насколько и ужасную.

Глава 24

ПОКУПАЮ ВСЁ, ВСЕ РАВНО ПАПИНА КАРТА ПЛАТИТ

Эрот в некоторых традициях — сын Ареса и Афродиты. Тот факт, что Арес, бог воинственный и жестокий, является отцом бога любви, кажется интересным противоречием и свидетельством сложности его характера.

Арес

Ладно, игры Ахилла навели шороху и вытащили на свет признания, которые вполне могли бы оставаться секретами. Все, кроме одного.

И это то открытие, которое я сделал во время стычки с Харрикейн. Я никогда не понимал, почему Хелл ходит обедать в два часа дня. Конечно, народу меньше, а она вроде как интроверт и не особо жаждет социализации.

Но я всегда сомневался, что это истинная причина, ну или хотя бы главная. Она ходит туда, потому что к этому времени уже не остается кусков торта. Мне стоило догадаться еще тогда, когда я был здесь с матерью, а Хелл, несмотря на время, как вкопанная пялилась на витрину с парой оставшихся ломтиков.

Идея, которая родилась у меня в голове, может быть как гениальной, так и полным провалом. Но раз уж я не умею адекватно оценивать последствия своих поступков, то в случае сомнений — никогда не отступаю.

Подойдя к стойке кафетерия, я слишком поздно замечаю, что Аполлон застрял у кассы.

— Привет, Джаред, — бросаю я мимоходом. — Хлеб к тайной вечере с апостолами покупаешь?

У него в руках белый пакет, из которого, кажется, торчит сэндвич.

Он не отвечает, лишь сверлит меня вопросительным взглядом. И, на мою беду, парень за стойкой решает обслужить меня первым.

Он сияет мне лучезарной улыбкой, давая понять, что помнит, кто я такой. Он явно всего на пару лет старше нас, волосы цвета морковки и массивная черная оправа очков.

Меня прошибает холодный пот. Пожалуйста, только не при Аполлоне.

Очевидно, мысли он читать не умеет. Вытаскивает из холодильника огромную коробку и открывает её, демонстрируя содержимое и показывая, что выполнил заказ.

— По одному куску каждого вида, итого — двенадцать кусков торта!

Я чешу затылок в приступе нервного тика, переводя взгляд с парня на торты и на Аполлона, который застыл, разинув рот в форме буквы «О».

Он не дурак, но и не лезет не в свое дело. Вопросов не задает.

— Спасибо, да, всё верно, — выпаливаю я баристе. Достаю бумажник и машу банковской картой отца.

Пока я оплачиваю двенадцать кусков — итого девяносто шесть долларов — этот зануда Аполлон не перестает на меня пялиться.

— Хочешь, кое-что скажу? — нарушает он тишину, когда транзакция проходит.

— Нет.

Он награждает меня тяжелым взглядом.

— Нет, спасибо за предложение, — пробую я снова.

Аполлон опирается на стойку. Его длинные каштановые волосы распущены и непокорны, одна прядь падает на лицо, и он убирает её, просто дунув вверх.

— Если у Хелл есть некоторые проблемки с вредной едой, то, при всей милости твоего жеста, тебе стоит рассмотреть другие варианты на будущее.

Ладно, допустим, мне интересен этот разговор. Даю ему три минуты, а потом свалю. — Объяснись, Тарзан, — отвечаю я.

Он указывает на себя. — Я повар, помнишь? В основном по десертам. Торты — моя специализация. Вот это, — он кивает на коробку со всеми купленными кусками, — набито ненужным сахаром и консервантами. Я мог бы испечь тебе торт из свежих продуктов, с сахарозаменителем вместо сахара и какими-нибудь фруктами, чтобы было полезнее.

Теперь уже я стою с разинутым ртом, как идиот. Аполлон только что сказал дельную вещь. А главное — сам вызвался сделать что-то хорошее, чтобы помочь мне. И это при том, что еще три месяца назад он притворялся, будто хочет вздернуть половину семьи.

— Я… — заикаюсь я. — М-м-м. Да. Похоже на годный вариант. Наверное.

Он ждет, когда я попрошу об этом прямо. На губах играет кривая ухмылка.

— Ну же, Арес, переступи через гордость. Можешь ты отбросить её ради Хейзел Фокс, хотя бы со мной?

Да. Пожалуй, да.

— Можешь приготовить один? С вишней.

— Вишня и горький шоколад, — предлагает он.

— Идеально, — подытоживаю я.

— Ничего не забыл? — спрашивает он.

Я раздумываю пару секунд. И тут на меня снисходит озарение — настолько внезапное, что я хлопаю ладонью по стойке, отчего Аполлон вздрагивает.

— Точно! Надпись. Можешь написать что-то типа: «Ты ешь торт, а я съем твою ки…»

Аполлон выпрямляется и тут же меня обрывает.

— Нет, вообще-то я ждал простого «спасибо». Забудь. — Он уже поворачивается ко мне спиной, собираясь уходить.

— Стой, стой, так надпись-то сделать реально?

Не знаю, по-моему, идея прикольная. Зная Хелл, она бы поржала. И притворилась бы, что считает меня дебилом, просто чтобы поспорить. Аполлон закатывает глаза.

— Ты безнадежен, Арес.

— Я твоя заблудшая овечка, о мой Господь?

Он машет рукой в воздухе на прощание. Не дает мне вставить и слова, его длиннющие ноги доносят его до выхода из кафетерия за считаные секунды.

Я спешно забираю свои двенадцать кусков торта, аккуратно уложенные в коробки, и ищу один из тех столов, за которыми обычно обедает Хелл.

Когда я прохожу мимо Коэн и остальных, сидящих своей компанией, замечаю, что все они пялятся на меня, вытаращив глаза. Лиаму и Гермесу даже рта открывать не надо. Я знаю, о чем они хотят спросить, и опережаю их.

— Нет, я вам ни куска не дам, клоуны. Это для Хелл.

Прибавляю шагу и, стараясь не врезаться в диванчики, успеваю занять место. Открываю упаковку так, чтобы сразу было видно содержимое, и замираю в ожидании.

Я узнаю Хелл мгновенно. Несмотря на то что из-за своей полуслепоты вижу я хреново, я научился узнавать её слишком широкую выцветшую одежду и голубой рюкзачок, с которым она вечно таскается. У меня нет сомнений: фигура, которая направляется к стойке и останавливается, чтобы заказать свой обычный здоровый обед — это она.

Пока жду, телефон сигнализирует о новом сообщении. Это отец.

«Мне пришло уведомление из банка. Ты потратил девяносто шесть долларов на торты в кафетерии Йеля. Почему, Арес? Объяснись».

Точно. У Гипериона и Тейи есть доступ к нашим картам, и они контролируют все наши траты после той выходки Диониса. Я прикусываю губу, не зная, что ответить.

«Это для Хелл. Доверься мне».

Тем временем Хелл заканчивает расплачиваться. Когда она оборачивается в поисках места, я вскидываю руку как можно выше и машу ей. Она колеблется, но всё же начинает идти в мою сторону.

Она останавливается перед столом, но тортов не замечает.

— В чем дело? — спрашивает она каким-то странным тоном.

Всё её тело говорит о том, что ей не по себе. Не пойму, в чем причина. В Греции, конечно, много чего произошло, но она меня уже знает. Почему она так напряжена?

— Садись. Пообедай со мной.

— Но у тебя же нет еды.

— Ладно, тогда просто сядь и пообедай, пока я на тебя смотрю, — переформулирую я со вздохом.

И если она и на это начнет возражать, я просто заору, потому что другого способа сказать, что я хочу её компании, я не знаю.

Хелл не шевелится. — Оу. Серьезно?

— Ладно, — вздыхаю я. — Что с тобой? Я чего-то не догоняю?

Хелл бросает взгляд за спину, на стол, где обычно сидим мы, Лайвли. Оттуда Герм, Лиам, Хейвен и Хайдес машут ей все одновременно. В конце концов она прекращает эту пытку и садится напротив меня.

Хмурится, и её губы кривятся в мимолетной улыбке. — Симпатичная новая повязка.

Ах, да. Я купил новую, с нарисованным фальшивым глазом. — Спасибо.

Когда Хелл опускает взгляд, она замечает коробку, битком набитую тортами. Шумно выдыхает.

— Что это за хрень, Арес?

— Торты.

— Я знаю. Ты понял, о чем я.

Я чешу затылок. Дела идут не очень, я уже предчувствую катастрофу.

— Я взял их для… тебя.

Она откидывается на спинку диванчика, упирается локтями в стол и прячет лицо в ладонях. — Пожалуйста, нет, Арес, не заставляй меня их есть. Умоляю.

Что это за боль, которую я сейчас чувствую? Она не физическая, но явно связана с сердцем.

— Эй, Хелл. Посмотри на меня, пожалуйста. — Но она меня не слушает, поэтому я осторожно перехватываю её запястья и убираю её руки от лица. Она не сопротивляется, и я кладу её ладони на стол, не выпуская их. — Посмотри на меня.

— Я смотрю.

— Я не хочу тебя заставлять, — успокаиваю я её. Киваю на коробку. — Просто я бы хотел, чтобы ты не лишала себя того, чего хочешь, только потому, что кто-то годами твердил тебе, будто ты этого не заслуживаешь. Еда — это не то, что нужно зарабатывать, не награда за хорошее поведение. Еда нужна нам, чтобы жить. И, самое главное, никто другой не вправе решать, что…

Она морщится. — Меня так учили.

— Я наблюдаю за тобой, Хелл. И замечаю, как ты колеблешься перед витриной с тортами. Я тебя вижу, — делаю я упор на последнем слове. — Видел, по крайней мере. Но уверен, что даже с половинным зрением я всё равно это замечу. Или нет?