Миновав пляж, я сворачиваю налево и ныряю в секретный проход — один из немногих, что мы с Афродитой обнаружили вместе, когда мелкими бродили по острову. Мы с ней знаем их все, в отличие от наших братьев. В нескольких метрах впереди, среди листьев кокосовых пальм, показывается вывеска моего заведения. Золотая, сияющая, обрамленная парой крыльев. Верх благоразумия.

— Ты с ума сошла!.. — доносится знакомый женский голос.

Мой радар сплетен мгновенно активируется.

Если я еще не окончательно спятил, это был голос Афины. Я тут же оглядываюсь, пытаясь понять, откуда он донесся. Затем ноздри щекочет запах табака, принесенный порывом ветра. Замечаю огонек зажженной сигареты. Афина стоит, прислонившись к стволу дерева в укромном уголке в стороне от главной дороги. Перед ней — Дженнифер Бенсон Ареса, она же наша Цирцея. Или Джунипер. Господи, у этой девчонки куча имен.

Они стоят слишком близко друг к другу, и это мне не нравится. Цирцея — явно не тот добрый человечек, которого хочешь видеть рядом с кем-то, кого любишь и кто тебе дорог.

Но прежде чем я успеваю разузнать что-то еще, обе начинают идти в противоположную от меня сторону. Их поглощает ночная тьма и гомон толпы, бродящей по острову.

Вздыхаю и решаю за ними не идти. Прятаться и подслушивать — это одно, но слежка — это уже патология.

Пора рассказчику заняться своими делами и попробовать пожить собственной жизнью, пусть она и куда более пресная, чем жизни героев его истории. У входа в «The Lust» вышибалы приветствуют меня, а люди в очереди, ждущие своего часа, выкрикивают мое имя.

В моем клубе идеальный микс клиентов. Здесь никто не должен стыдиться того, кто он и что предпочитает. А еще это единственный игровой зал, где никогда не было проблем и где охране ни разу не приходилось вмешиваться.

Внутри — огромный танцпол с золотыми полами. По краям зала — мраморные греческие колонны, увитые плющом и украшенные маленькими желтыми тюльпанами. Прямоугольные стеклянные столы и жемчужно-белые диванчики. Барной стойки как таковой здесь нет. Официанты принимают заказы и готовят всё в вип-зоне, которую я переделал в кухню. Я хотел, чтобы максимум пространства использовалось для танцев и веселья.

Сегодня, правда, мне не хочется бросаться в гущу событий. Кто-то из сотрудников пытается меня уговорить, хватая за руки и таща туда, где музыка орет громче всего. Я отказываюсь, раздаю дежурные ухмылки и шуточки и иду садиться в укромный уголок.

Официант приносит мой обычный напиток — «Мимозу». Апельсиновый сок и шампанское, с клубничкой на краю бокала. Осушаю его в два глотка, едва не подавившись от жадности, съедаю клубнику и машу другому официанту в паре метров от меня, потряхивая пустым бокалом.

Кто-то может не поверить, но даже в собственном клубе я не чувствую себя главным героем истории. Всегда есть кто-то, кто на меня смотрит, кто-то, кто пытается провести со мной ночь, кто-то, кто строит мне глазки или засыпает комплиментами. Меня все любят, и это правильно, потому что, в отличие от моих братьев, я не деспотичный и невыносимый зануда. Меня все любят, но я не могу полюбить никого.

— Всё такой же позер, а?

Перед столом вырастает массивная фигура, с грохотом ставя стакан виски на стекло.

Тимос усаживается на диванчик, изучая меня взглядом, в котором смешались веселье и раздражение.

Я широко распахиваю рот.

Я не видел его несколько месяцев; его не было даже на похоронах Афродиты, хотя я писал ему время и место, настойчиво приглашая прийти. Знаю только, что мать связывалась с ним по поводу оглашения завещания.

— О, Термос, — приветствую я его, изумленный. — Сколько лет, сколько зим. Я почти соскучился, знаешь ли.

Тимос делает глоток и кривится. — А я по тебе и твоему дебильному прозвищу — нет.

Я шутливо пинаю его под столом. — Да ладно тебе! Мы же отлично провели лето, в конце-то концов. Если не считать жутких убийств и безликих трупов.

Его тело вздрагивает, а затем каменеет. Пальцы сильнее сжимают стакан, и я понимаю, что ляпнул лишнее. Его кадык дергается — не один, а дважды. Он не может сглотнуть. Помогает себе, вливая еще порцию алкоголя. Только сейчас я замечаю круги под глазами, потухший взгляд темных глаз и осунувшееся лицо. Каштановые волосы, похоже, не видели расчески пару месяцев. Одежда, которую он обычно носил с безупречной строгостью, теперь мятая.

— Тимос…

Он вскидывает руку. — Не надо. Я зашел просто поздороваться, хотя бы с тобой. Я здесь, чтобы забрать остаток денег, которые… которые… В общем, я улетаю завтра утром.

Когда Афродита умерла, она оставила добрую часть своих сбережений, накопленных за всю жизнь, Тимосу. Судя по всему, его отец болен, а лекарства стоят слишком дорого для простой семьи с кучей детей. Но есть экспериментальный метод лечения, и Афри специально указала, чтобы её деньги отдали Тимосу именно на это. Добавила, что если он откажется, деньги останутся заблокированными в банке и никто никогда не сможет ими воспользоваться. Хитрая уловка — она знала, что Тимос попытается отказаться, как он и делал, пока Рея его не убедила. Тот факт, что у моей сестры в двадцать лет было завещание, которое она обновляла каждые три месяца, стал для всех нас жутким открытием. Пожалуй, нам стоит взять с неё пример, учитывая наш образ жизни.

— Ты как, в порядке? — спрашиваю я его.

Что бы ни было между ним и моей сестрой, они умело это скрывали. Конечно, от моего любопытства это не укрылось, но для них я сделал исключение и старался не лезть слишком активно.

Не в счет то, что однажды утром я взял бинокль, чтобы убедиться — это именно они трахаются на берегу моря. Это предел моей деликатности.

Он качает головой и смотрит в сторону. — Давай не будем начинать этот разговор, пожалуйста. — Голос у него севший.

Боже, если я еще и Тимоса сегодня плачущим увижу, значит, я видел в этой жизни всё.

— Тебе не хватает моей сестры так же сильно, как и мне, — шепчу я, надеясь, что он услышит меня сквозь музыку.

— А тебе её не хватает так, словно у тебя вырвали кусок сердца? — парирует он, и его глаза превращаются в черную лужу боли.

Проклятье, теперь и мне плакать хочется.

— Всем сердцем, Тимос. Всем моим сердцем.

Мы смотрим друг на друга несколько мгновений, после чего он вздыхает и допивает виски. Он встает и лезет в карман брюк, доставая бумажник. Выуживает две купюры и протягивает мне.

— Оставь. За счет заведения, — успокаиваю я его.

Он делает благодарный жест. — Ну, тогда…

— Это прощание? — опережаю я его. — Я уж думал, ты так и не придешь со мной повидаться.

Он кусает губу и сжимает челюсть, напряженный как струна. — Я любил и люблю твою сестру больше жизни. Но я был привязан и к вам четверым, а к тебе — особенно. У меня никогда не получалось… Я не… — Он выдыхает. — Ты так на неё похож. Смотреть на тебя — всё равно что видеть её глаза.

Этого я не ожидал. Грудную клетку сдавливает тисками, воздух становится удушающим. Он мог сказать мне что угодно, но выбрал именно то, что ранило сильнее всего. Наверное, лучше просто дать ему уйти, и пусть наши пути разойдутся навсегда.

Его сердце со временем заживет. Она не будет единственной женщиной в его жизни. А вот для меня… она — единственная сестра-близнец, которая у меня когда-либо была. Если чье-то сердце и будет страдать вечно, так это моё.

Тимос бросает мне хмурое прощание: — Не твори лишних глупостей и береги себя.

Я машу рукой, не в силах вымолвить ни слова. Наблюдаю, как он уходит, пробираясь сквозь танцующие тела и людей, которые пытаются втянуть его в танец.

Он исчезает из виду — еще одна закончившаяся история этой ночи. Пожалуй, самая грустная. Потому что, пока у остальных еще есть шанс дописать новую главу, книга Тимоса закрыта.

АКТ VI

Жизнь — это только тень, комедиант,

Паясничавший полчаса на сцене

И тут же позабытый; это повесть,

Которую пересказал дурак:

В ней много слов и страсти, нет лишь смысла.

Уильям Шекспир

Официантка заменяет мой пустой бокал новым — с «Мимозой». На этот раз я приканчиваю его в три глотка.

Когда я вскидываю руку, чтобы заказать еще один, кто-то приближается ко мне. У меня нет времени понять, кто это, и уж тем более осознать, что сейчас произойдет. Огни в клубе меняются, гаснут на несколько секунд, и в наступившей темноте меня вжимают в диванчик.

Теплое и хрупкое тело садится ко мне на колени, плотно прижимаясь пахом к моему. Чьи-то руки обвивают мою шею, притягивая к незнакомке, от которой пахнет мятой.

У меня есть всего пара мгновений, чтобы мельком увидеть её лицо, прежде чем она меня целует.

Пара полных и обветренных губ движется против моих в дерзком и ни разу не целомудренном поцелуе. Как раз из тех, что мне нравятся. Её язык проникает в мой рот, и я даю ей полный доступ, совершенно завороженный этим из ряда вон выходящим контактом.

Я обхватываю её за талию, еще сильнее прижимая к себе. Наши языки преследуют друг друга, точнее, я преследую её язык, который, кажется, всеми силами пытается ускользнуть — просто чтобы свести меня с ума. Устав от её игр, я перемещаю ладонь ей на затылок. Пальцы зарываются в шелковистые кудри, и я сжимаю их, оттягивая голову назад, чтобы получить лучший доступ к её рту.

Когда незнакомка замечает мою эрекцию, она прижимается к ней — возможно, невольно — и стонет мне в губы.

Это уже слишком.

Я прерываю поцелуй, но остаюсь в считаных миллиметрах от её лица. — Слезай, пока я не трахнул тебя прямо здесь на глазах у всех, и пойдем в приват.

Её смех взрывается у меня в ушах — звонкий и забавный. Я невольно улыбаюсь в ответ. Девушка остается сидеть у меня на коленях, но отклоняет голову, чтобы мы могли посмотреть друг другу в глаза. Густые каштановые кудри обрамляют одно из красивейших лиц, что я видел. Кожа оливковая и сияющая, два огромных круглых зеленых глаза смотрят на меня, выставляя напоказ невинность, которой в ней нет и в помине. Тело, которое так близко ко мне, миниатюрное, но формы пропорциональные. Я провожу ногтями по её обнаженным бедрам и останавливаюсь у кромки её шорт.

— Добрый вечер, — приветствую я её наконец, раз уж она молчит. — Чему я обязан такому подарку?

Она устраивается поудобнее. Моя эрекция и не думает исчезать. — Я хочу сыграть с тобой.

Я иронично выгибаю бровь. — Могла бы просто попросить.

Не то чтобы мне не понравился поцелуй, который я только что получил. Наоборот, будь моя воля, я бы повторил.

— Здесь все пытаются привлечь твое внимание. Все хотят Гермеса Лайвли. Я подумала, что такой подход даст мне небольшое преимущество. — Она склоняет голову набок. — Я ошиблась?

Я улыбаюсь ей и накручиваю одну из её кудряшек на указательный палец.

— Можешь не сомневаться — моё внимание полностью принадлежит тебе. Удиви меня, прелесть.

Она едва заметно вздрагивает, когда я произношу это ласковое прозвище. Моя улыбка становится еще шире. Обожаю флиртовать. Обожаю физический контакт и тот эффект, который он оказывает на людей. Обожаю поцелуи, секс и, больше всего на свете, — женщин. Я не делаю различий между мужчинами и женщинами, но женщин мне нравится баловать больше.

— Мне нужны деньги. И я хочу сыграть с тобой, чтобы их выиграть.

Я замираю в недоумении, чувствуя легкое разочарование. Когда она заикнулась об «игре», я думал, речь о том, чтобы перепихнуться. А не о настоящих Играх, которые мы тут проводим, в залах Олимпа. Только сейчас я замечаю, что она одета как одна из моих сотрудниц.

— Ты кто? Не помню, чтобы я тебя видел. Тебя недавно наняли?

Она кивает. — Две недели назад. Ждала, когда ты вернешься.

— И зачем тебе деньги?

— Чтобы оплатить учебу в университете.

Благородно. Я из тех, кто свято верит в право на образование. Но я также верю, что эта девчонка ни за что не выиграет в моих играх и в итоге просто расшибется в лепешку.

— Как тебя зовут?

Она задумчиво убирает светлый локон с моего лба. — Не скажу.

— Это еще почему?

— Чтобы у тебя остался повод для любопытства. Не хочу, чтобы ты потерял ко мне интерес.

Я улыбаюсь. Я не настолько переменчив, чтобы терять интерес к людям с такой скоростью.

— На кого хочешь учиться?

— Музыка.

— Ты певица? Или играешь на каком-то инструменте?

— Пою только в душе, потому что стесняюсь делать это на людях. И играю на пианино. — Мое любопытство растет.

— Мне жаль, прелесть, но я не играю с сотрудниками. Таково правило Олимпа.

Она выпрямляется, и блеск, что зажигал в её глазах лукавые искорки, гаснет.

— Ты ведь шутишь? То есть, чтобы сыграть с тобой, мне нужно уволиться?

Я киваю. — Правила.

Она отодвигается в сторону, скользя по сиденью, пока не оказывается на месте прямо рядом со мной. На её лице проступает детская обиженная гримаса.

— Это невозможно. Я всё рассчитала. Стипендия покрывает лишь часть обучения. У моей матери нет денег, чтобы оплатить остальное, но с зарплатой в этом заведении до августа и выигрышем в твоих играх я смогла бы наскрести недостающую сумму. Неужели нельзя сделать исключение?

Вздыхаю. Честно говоря, сегодня ночью мне совсем не до игр. В моих планах было выпить и, если повезет, лечь с кем-нибудь в постель.

— Какова сумма обучения, не покрытая стипендией?

— Тридцать три тысячи долларов.

— Зарплата здесь — три тысячи долларов в месяц, умножаем на количество месяцев, оставшихся до августа… — Я прикидываю в уме. — Тебе не хватает восемнадцати тысяч, верно?

— Да.

Если мои игры в Йеле считаются сложными, и никто никогда не принимает вызов, потому что тамошние студенты — трусливые слабаки, то здесь, на Олимпе, всё еще жестче. И я не могу позволить этой девчонке так рисковать.

— Предлагаю альтернативную игру: я задам тебе моральный вопрос, а ты дашь на него ответ. Тот, который почувствуешь, Похитительница поцелуев. Если он мне понравится, я выпишу тебе чек на двадцать одну тысячу долларов. Идет?