Теперь, однако, у меня возникает закономерный вопрос. Самый важный.

— Слушайте, а насколько вы тупые по десятибалльной шкале? Потому что я видел, как гости сами писали свои слабости на бумажках. Так что, если вы решили выложить что-то личное и интимное, вы сами на это напросились.

Судя по их лицам, что-то здесь не сходится. По идее, это я должен смотреть на них как на идиотов, но всё наоборот — они сверлят меня взглядами, полными изнуренного терпения.

— Мы не знаем, что написано на этих листках у нас на щиколотках, — бормочет Коэн.

Я навостряю уши. Видимо, я вдобавок еще и слух потерял. — Что, прости?

— Когда мы приехали, бумажки были уже готовы, нам просто велели привязать их к ногам, — объясняет Гера дрожащим голосом. Всё ясно. Я почти уверен, что её признание касается инцестуозных чувств к Зевсу, и она бы ни за что такое не написала. Кто-то сделал это за неё.

Дерьмо.

Если Ахилл и Танатос узнали эти секреты от деда Урана, что, черт возьми, написано в остальных бумажках?

Часть меня — та самая, что, к сожалению, преобладает, — начинает испытывать нездоровое и ярое любопытство.

— Давай проголосуем, — предлагает Посейдон, — а ты подчинишься мнению большинства.

Гера не колеблется ни секунды. — Тогда я голосую за случай и теорию вероятностей. — Все смотрят на неё с выражением от полного шока до недоверия.

Гермес подает голос первым: — Она по жизни пришибленная или тетя Тейя её из колыбели уронила?

Гера резко оборачивается и пытается броситься к нему через две клетки. Мы с Посейдоном хватаем её за руки и удерживаем, хотя она и не особо сопротивляется.

— Успокойся, — шепчу я ей на ухо. — Он не понимает, что это значит для тебя. Не заводись. — Секунда колебания. — По крайней мере, если хочешь его приложить, сделай это после игры.

Это было бы забавно. А кто я такой, чтобы мешать веселью и лишать себя зрелища?

— Прости, но если мы голосуем, я выбираю случай, — бормочет Посейдон.

— Ты с дуба рухнул? — инстинктивно наезжаю я на него. — Вы не понимаете, что выбираете. Вы психи!

Гера хватает Поси за руку, будто боясь, что я его переубежу. — Это наш выбор, ясно? В конце концов, разве не ты у нас гений математики? Вот и считай, ищи правильные клетки.

— Гера, — я чеканю её имя, стараясь сохранять спокойствие. — Тебе вместо мозга булыжник вставили? Мы говорим о теории вероятностей. Нет такой математической формулы, которая скажет мне, где эти тридцать две безопасные клетки. Я могу только знать шансы угадать их, выбирая наугад. Ты втыкаешь или мне карандаш с бумагой попросить и нарисовать тебе?

Она порывается возразить, но передумывает.

— Я за признания, — добавляет Коэн, бросая на Геру извиняющийся взгляд. — Мы не знаем, что написано в этих листках. Это тоже прыжок в неизвестность, но в этом случае мы хотя бы не рискуем сдохнуть.

Гермес кивает, подтверждая свой выбор. Осталась только Хелл. Она смотрит во все глаза, как загнанный олененок, но её тело напряжено, она готова драться в случае опасности.

— Я тоже выбираю признания, — шепчет она через мгновение.

Два голоса против трех. Победили «ахиллесовы пяты», судя по всему. И моя сестра этому совсем не рада. Но последнее слово всё равно за мной.

— Подчинишься решению большинства, Арес? — спрашивает Ахилл.

Гера смотрит на меня с мольбой. Мне приходится отвести взгляд, чтобы не поддаться. Я бы не стал делать одолжение никому из братьев, но Гере — другое дело. Гера и Тейя всегда были единственными женщинами, имевшими надо мной власть.

— Прости. — Одних извинений тут явно мало. — Я выбираю читать бумажки.

Ахилл явно довольна. — Отлично, значит, признаваться будут все. Включая Ареса.

Я только открываю рот, чтобы возразить, а она уже вскидывает палец. — А ты как думал? Правила игры действуют на всех. Король не застрахован.

Ладно. Это было предсказуемо. Я и не ждал поблажек. Впрочем, мне-то переживать не о чем. Моя слабость — вода. Об этом уже все знают. Упаду в лужу — утону. Поздравляю, Джек, я прям дрожу от страха.

Я пячусь назад, к своей стартовой клетке. Джек стоит ко мне спиной и возится с кубом, грани которого чередуются черным и белым, как эта доска. Она достает оттуда блок. Альбом для рисования. Нет. Быть не может.

Не может…

Проклятье. Джек ухмыляясь листает его, затем замирает. Поворачивает альбом так, чтобы все видели.

— Это альбом Ареса Лайвли. Вы знали, что этот придурок любит рисовать? А самое главное… — Она продолжает медленно листать, показывая портреты одного и того же человека. — Он обожает рисовать Хейзел Фокс в бассейне Йеля.

Гермес и Посейдон пялятся на меня, неестественно широко разинув рты. Вечно эти сплетницы всё драматизируют.

Хелл слишком далеко, чтобы я мог уловить её реакцию, и впервые с тех пор, как я наполовину ослеп, я этому рад.

Я туплю в носки своих ботинок. Никогда еще не чувствовал себя таким униженным, это новое чувство, и оно пугает. Руки дрожат, и меня подташнивает. Никто не знал о моих рисунках, кроме Хелл. И никто не должен был узнать, сколько портретов я набросал именно с неё.

— Этот портрет Хейз состоит из цифр. Разве не потрясающе? — продолжает Джек, не унимаясь. — Иди и забери их. Сможешь рассмотреть поближе и получше оценить талант нашего Ареса.

— А они реально крутые, — комментирует Гермес. — Эй, Лиам, ты не представляешь, что теряешь тут, наверху! — орет он.

Я вижу только ноги Хелл, которые перемещаются по шахматной доске. Она подходит к Джек, забирает альбом и возвращается на свою клетку. Ни слова не говорит. Я позволяю себе лишь быстрый взгляд: она прижимает альбом к груди, но не листает его. Я благодарен ей за этот крошечный жест доброты.

— А теперь перейдем к пешкам. Арес, двигайся по доске и подойди к первой: Хейвен Коэн.

Я делаю глубокий вдох и подчиняюсь. Всё это скоро закончится. Я доиграю. А потом придушу Джек. Я так решил.

Оказавшись перед гетерохромными радужками моей Коэнсоседки, мы обмениваемся печальными усмешками. Ахилл велит ей отвязать листок от щиколотки и держать его в руке закрытым, пока не поступит приказ читать.

Хейвен вертит его в пальцах, нахмурив лоб. Она оборачивается и смотрит вниз, изучая щиколотки наших напарников по игре, а затем снова переводит взгляд на свою бумажку.

— Что-то не так. Моя отличается от их. Она больше и белоснежная. А у них — светло-желтые, — шепчет она.

— Есть одна большая тайна, которая никогда не была раскрыта, — подхватывает Ахилл на всю ивановскую, специально, чтобы все слышали без проблем. — Тайна, которую Хейвен — эта любопытная девчонка, вечно сующая нос в чужие дела, — никогда не хотела раскрывать. А мы, не желая считаться с её волей, решили выставить её здесь, на потеху публике.

Я понятия не имею, о чем она говорит. А вот Хейвен, похоже, в курсе. Она бледнеет, и я боюсь, что она сейчас грохнется в обморок.

— Кто настоящий отец Хейвен Коэн? Кронос Лайвли или Крио Лайвли? Смелее, Хейвен, прочти ответ и объяви всем. — У Джек ослепительная улыбка.

— Коэн… — тихо бормочу я.

Она сжимает губы в узкую линию. Пальцы едва заметно дрожат, но она всё же разворачивает сложенный вдвое листок. Её глаза бегают по строчкам, снова и снова. Затем она зажмуривается. Я считаю до десяти, прежде чем она снова открывает глаза. Её губы шевелятся.

— Кронос. Кронос — мой отец.

Она роняет листок на пол. Она всегда отказывалась делать тест. Всё потому, что ни один из вариантов не был бы победой. Кронос превратил жизнь своих детей в ад, он был психом. Крио скрывал от неё всё, силой удерживал её мать рядом с собой, а потом удочерил её назло брату. Не говоря уже о том, что в финале Игры Лабиринта он пытался её убить. Не делать тест для неё значило не быть дочерью ни того, ни другого. Теперь ей придется жить с осознанием, что она родилась из сперматозоида Кроноса Лайвли.

Да уж, на её месте я бы тоже был раздавлен.

Гермес обхватывает Хейвен за плечи и прижимает к себе, уткнувшись подбородком ей в затылок.

Гости на балу, в саду под доской, перешептываются всё громче и азартнее. Веселятся, засранцы. Ну, я их понимаю. Мне бы тоже зашел такой спектакль.

— И раз уж мы заговорили об этом… почему бы не перейти к Гермесу Лайвли?

Виновник торжества, всё еще прижимающий к себе Коэн, каменеет. Несколько секунд он стоит неподвижно, а затем нехотя отстраняется от Хейвен.

Гермес подбирает записку со своей «ахиллесовой пятой», и когда разворачивает её, выражение его лица мгновенно меняется.

Я знаю Гермеса всего несколько месяцев, это правда, но мы провели вместе достаточно времени, чтобы я мог утверждать: я никогда не видел его таким потрясенным. Он сворачивает записку и яростно трясет головой.

— Нет, я не буду это читать. Нет. Нет, нет, нет… — начинает он завывать.

Коэн пытается коснуться его руки, но он отшатывается и поворачивается к нам спиной.

— Гермес, читай, — приказывает Ахилл непреклонно. — Если не прочтешь ты, это сделаю я. Хочешь, чтобы все узнали это из чужих уст? От незнакомки, которой на всё плевать?

— Валяй. — Но в голосе Гермеса слышна тень сомнения. — Я не буду читать. Можешь хоть сбросить меня с пятиметровой высоты, я это не прочту. — Его грудь вздымается неровно, я начинаю всерьез опасаться, что у него сейчас начнется паническая атака.

Впрочем, Джек это ни капли не трогает.

— Итак, ахиллесова пята Гермеса Лайвли — это единственный парень, в которого он был влюблен за всю свою жизнь. Его первая большая любовь.

Гермес зажмуривается и низко опускает голову, отчаянно ею мотая. — Нет, нет, прошу, нет, умоляю, нет…

Сцена настолько драматичная, что что-то надламывается даже во мне, в черством эгоисте. Гермес — это тот самый парень-позитив. Дай ему тысячу причин для грусти, он найдет хоть пол-основания для радости. Он — то самое солнце, которое упрямо висит в небе даже в ливень.

— Парень, который мертв, потому что Гермес сам его убил.

Даже Хейвен не может скрыть шока. И это меня поражает: я был уверен, что она знает о Герме всё.

— Что? — вырывается у меня. К счастью, никто меня не слышит, ну или всем не до меня. Гермес убил человека, в которого был влюблен?

— Как и когда — не мне раскрывать, — продолжает Ахилл с издевательской ухмылкой. — Я ведь не такая уж и злая.

Публика внизу орет во весь голос. Танатос призывает всех к тишине и требует дать Игре продолжаться без помех.

Боже, да как такое возможно, чтобы Гермес кого-то убил? Гермес? Мы строили планы, как избавиться от этого чертова геккона, но он и мухи не обидит.

— Арес, двигайся по доске дальше и остановись перед своими братом и сестрой. Гера и Посейдон. — Джек посмеивается над самой идеей вскрыть и их слабости тоже. — Предоставляю тебе право выбрать: вывалить на нас самое скабрезное сразу или оставить на десерт.

Ладно. В бумажке Геры стопудово написано про её инцестуозные чувства к Зевсу. Без вариантов. И ей придется признать это перед всеми. Перед самим Зевсом и нашими родителями. В микрофон, который усилит её голос. Если подумать, мои рисунки — это вообще невинная херня, и мне не на что жаловаться.

— Всё будет нормально, — обещаю я ей.

Она презрительно выгибает бровь. — Из всех ободряющих слов, что ты мог выбрать, ты выбрал самое фальшивое.

— Твоя правда. Ты же знаешь, я не умею утешать людей.

Я раздумываю над этим, пока она наклоняется за листком. Вертит его в руках, собираясь с духом.

— Давай так: что бы ни случилось, мы разберемся. Все вместе. — Глаза моей сестры мгновенно наполняются слезами.

— Я боюсь его потерять, — говорит она так тихо, что даже микрофон не позволил бы тем, кто внизу, услышать. — Боюсь, что он больше никогда не заговорит со мной.

За Гермеса мне было почти неловко. За Хейвен — стало не по себе. За Геру… это просто разрывает душу. Моя сестра заслуживает лучшего. Она никогда не делала ничего плохого. Она просто любила не того человека, молча, оберегая свои чувства. Почему её заставляют так выставлять себя на показ? Ах, точно. Потому что я подпалил гроб и разозлил Урана. Как всегда, ответ на вопрос «кто виноват?» — Арес.

— Ну же, Лиззи, — издевается Ахилл. — Я начинаю скучать.

Гера даже не разворачивает листок. Сминает его в кулаке. — Я испытываю чувства к своему брату. К Зевсу.

Она говорит не очень громко, но, судя по реакции гостей в лабиринте, фраза долетела громко и четко. Посейдон имеет совесть сохранять каменное лицо, чтобы не заставлять её чувствовать себя еще хуже.

Наш кузен Гермес, напротив, кажется, мгновенно приходит в себя после собственного признания и вскидывает голову, разинув рот в форме огромной «О».

— Вот почему она предпочла бы положиться на теорию вероятностей, — подает голос Ахилл. Она обращается к Танатосу, который стоит на середине лестницы. — Ты бы мог подумать, что её слабость окажется именно такой?

— Честно говоря, эта семейка уже не может удивить нас своим безумием, — парирует она.

Что-то не сходится. Это замечаем только мы с Коэн — на её лице застыло то же выражение, что наверняка и на моем. Сердце пропускает удар, когда она кивает мне, подтверждая мою догадку. Даже Ахилл, Танатос и Уран этого не знали.

Велика вероятность, что эта записка пуста и Ахилл пошла ва-банк, надеясь заманить Геру в ловушку. Но неужели сестра с того самого момента, как ей её вручили, ни разу её не открыла и не прочла?

Неважно, говорю я себе. Главное, чтобы она не узнала и…

Но моя сестра не дура. Может, она не так быстро соображает, как я, но рано или поздно до неё доходит.

Щеки её еще мокрые от слез, но взгляд становится жестким. Она протягивает открытую ладонь Посейдону. Тот забирает записку и разворачивает, стараясь не порвать. Она пуста. В ней ничего не написано. Смех Ахилла и Танатоса разносится в ночи — оглушительный и резкий.

На помощь Гере приходит Хейвен. Она обнимает её и уводит на клетку Гермеса, поменявшись местами. Посейдон уже развязал свою записку; челюсти сжаты, вид разъяренный. Никогда не видел брата таким злым.