Харрикейн — это идеальный, очевидный выбор. И это выбор, который мне совсем не хочется делать. Никогда не хотелось.

— Нет, — слышу я собственный тихий голос. — Я хочу побыть здесь еще немного.

Она хмурится. — Да неужели?

— Тридцать секунд еще не прошли, — шепчу я.

На самом деле прошло уже минуты три, если не пять. Притворство — единственный способ совладать со своими чувствами. Я не имею права испытывать подобное к девчонке, которая продала мой величайший страх врагам. Я не могу так размякнуть. Я должен продолжать ненавидеть её, воевать с ней. Должен… хотя бы попытаться.

— Мне кажется, прошли.

Я опускаю голову, встречаясь с ней взглядом. У неё раскрасневшиеся щеки и обветренные губы. И мне чертовски трудно отвести глаза.

Я придвигаюсь так близко, что она больше не может видеть мое лицо. Её голова утыкается мне в плечо, и я прижимаю её к себе, чтобы она не могла отстраниться.

— Нет, мы только на двадцатой. Еще десять секунд, Хелл.

— Ладно, — парирует она. Я отчетливо слышу дрожь в её голосе.

— Так я хотя бы уверен, что ты не споткнешься и не пришибешь кого-нибудь еще, — тут же добавляю я.

— Понимаю. Значит, я могу продолжать?

Её туфля впечатывается мне в подъем. В третий раз. Я сглатываю стон боли. Она не сдерживалась, ни капли. Вложила в этот удар приличный заряд сил.

— Ты невыносима.

Она собирается что-то ответить, но я ловлю её врасплох и кружу вокруг своей оси. Полагаю, со стороны это выглядит как очередное нескоординированное и лишенное грации движение, но мне плевать. Что угодно, лишь бы она замолчала. Она что-то отвечает, её губы шевелятся, выговаривая слова, но до меня не долетает ни звука.

Я наклоняюсь к её лицу. — Можешь повторить?

Внезапно музыка обрывается на полуслове. И в лабиринте воцаряется кромешная тьма. Мрак поглощает каждый угол, все огни погасли. Тело Хелл ускользает из моих рук, будто её кто-то вырвал силой. Я вытягиваю руки и подаюсь вперед.

— Хелл? — зову я, чувствуя, как подступает тревога. Меньше всего я хочу, чтобы с ней что-то случилось по моей вине.

— Хейвен! — кричит Хайдес в нескольких метрах от меня, прорезая гул возбужденного шепота, поднявшийся в толпе.

Гости перешептываются в предвкушении. Они сообразили раньше меня — пришло время Игры. Я пытаюсь двигаться на ощупь, но натыкаюсь на других людей, и ни в одном из них не узнаю Хелл.

Где она, черт возьми?

Платформа, парящая в воздухе над тем, что раньше было Лабиринтом Минотавра, внезапно вспыхивает огнями. Это стеклянная поверхность квадратной формы, разделенная на клетки поменьше, чередующиеся черным и белым. К ней ведет лестничный пролет, который освещается через пару секунд — словно не желая затмевать главную приманку вечера.

У меня нет времени задаваться лишними вопросами. Зрение подводит, но позволяет заметить деталь куда более пугающую, чем всё остальное. На этой платформе люди. Я насчитываю пятерых, хотя могу ошибаться, и среди них зеленое пятно подтверждает — Хелл там, наверху.

Джек… точнее, Ахилл появляется в моем поле зрения. Она идет неспешно, длинное золотое платье облегает её стройную фигуру. Боковой разрез обнажает ногу, заканчивающуюся босой ступней. У неё к щиколотке ничего не привязано. Она разводит руки и указывает на лестницу.

— Готов поиграть, Арес? — У подножия ступеней меня ждет Танатос, теперь облаченный в черный костюм с золотыми деталями.

У меня вырывается усмешка. — Вы что, оделись в одном стиле? Какая прелесть.

Хайдес в ту же секунду оказывается рядом со мной. — Не вздумай их провоцировать. Там наверху еще Хейвен и Гермес, идиот.

Этого я не заметил. Боже, я же ни хрена не вижу. Делаю шаг к лестнице, но замираю и поворачиваюсь к Джек, которая всё еще сверлит меня своей бесячей ухмылочкой.

— Что это за балаган? Я требую объяснений.

— Поднимайся, и мы их дадим, — вмешивается Танатос. Он указывает себе над голову. — Твои напарники по игре заждались. — Затем он кивает в сторону гостей. — Да и публика жаждет зрелищ.

Я смотрю на него несколько секунд, раздумывая, стоит ли озвучивать то, что вертится на языке. Ладно, Игру организует не он, так что я продолжаю:

— Знаешь, мне дико хочется взять биту и вбивать её тебе в лицо, пока ты не превратишься в сплошное месиво.

Танатос подмигивает мне. — Чтобы попасть по мне, нужно хорошенько прицелиться. Уверен, что видишь достаточно четко?

Это сильнее меня. Я бросаюсь вперед. — Сейчас я тебе череп раскрою об…

Две руки хватают меня за плечи и с минимальным усилием удерживают на месте.

Хайдес. Чертов качок. Как бы я ни пытался вырваться и рвануть вперед, его хватка не дает мне сдвинуться ни на сантиметр.

Он наклоняется к моему уху. — А теперь тащи свою скандальную задницу вверх по этим гребаным ступеням, начинай играть и постарайся выиграть так, чтобы с моей девушкой и моим братом ничего не случилось. Ты меня понял?

Я замираю на миг, а затем дергаю плечами, сбрасывая его руки. Бесит, что все вечно меня отчитывают и заставляют чувствовать себя пятилетним ребенком.

Ладно, иногда я такой и есть, но дело не в этом.

С другой стороны, я понимаю Хайдеса и его беспокойство. Он уже потерял одну сестру. Не хватало еще, чтобы по моей вине он лишился Хейвен и Гермеса.

Под прицелом взглядов всех присутствующих я подхожу к лестнице и, переставляя ноги одну за другой, поднимаюсь, держась за поручень. По ощущениям они не кажутся особо устойчивыми.

Когда я добираюсь до платформы и смотрю вниз, то замечаю, что пол полупрозрачный — сквозь него видно всё, что внизу. У Коэн неестественно сосредоточенное лицо, будто она боится смотреть вниз. Я вспоминаю об этом с опозданием, только сейчас. У неё же боязнь высоты.

Прости, Коэнсоседка. Тебе бы сейчас сидеть в покое и не знать больше никаких бед.

Я изучаю сцену перед собой. Помимо Хейвен, здесь Гермес, Гера и Посейдон. Мое хреновое зрение не обмануло, когда я был внизу: Хелл тоже здесь. Она стоит дальше всех и нервно теребит пальцы.

— Ну что ж, — начинает Ахилл, которая тем временем подошла ко мне. Танатос всё еще стоит у подножия лестницы. — Можем приступать ко второму испытанию Ареса Лайвли? — кричит она.

Гости на балу под нами взрываются восторженными возгласами и аплодисментами. Будь я и правда таким подонком, каким меня все рисуют, я бы спустил штаны и нассал им всем на головы. Но я лучше, чем обо мне говорят.

— Игровое поле — это шахматная доска, — голос Ахилла перекрывает остатки аплодисментов, — на которой ты — Король, Арес. — Пока что звучит не так уж плохо. — А люди, которые тебе дороже всего, — лишь простые пешки, — продолжает она. — Они — твоя ахиллесова пята.

Дело принимает скверный оборот. Джек выхаживает по правой стороне площадки, приближаясь то к остальным, то ко мне, — туда-сюда, так изматывающе, что хочется броситься на неё и столкнуть вниз.

— Гермес не входит в число тех, кто мне «дороже всего», — поправляю я её. Затем смотрю на Герма. — Без обид.

Он вскидывает руки. — Никаких обид. Я сам гадаю, как меня угораздило вляпаться в эту дерьмовую ситуацию.

— Ах, точно. — Ахилл будто только сейчас вспомнила про деталь под названием «Гермес». — Его я добавила, потому что признание в его слабости обещало быть забавным. Слабость Зевса оказалась не такой интересной.

— Зашибись, мне очень приятно, — вполголоса комментирует Герм.

Затем он поворачивается, ищет руку Хейвен, и она сжимает её. Так они и стоят, сцепив руки, не собираясь отходить друг от друга. Ахилл вздыхает и продолжает с того места, где её прервали.

— Цель игры — добраться до последней клетки в левой части доски. Достигнув этого квадрата, ты сможешь узнать нечто о своем прошлом, что от тебя скрывали. Это действительно важно, Арес, я тебе гарантирую.

Она кивает Танатосу, который наблюдает за нами, склонив голову. Тот тоже кивает, подтверждая, что он в курсе.

— Насколько важно? — спрашиваю я, уже начиная нервничать.

Ахилл улыбается. — Достаточно важно, чтобы перевернуть твою жизнь.

— Что я должен сделать, чтобы попасть туда?

Она хихикает, довольная тем, что добилась своего и вызвала у меня нужную реакцию.

— Тебе нужно убрать пешки, которые преграждают путь. Единственный способ добраться до цели, мой дорогой Король идиотов, — это если они прочитают и прилюдно признаются в тех слабостях, что привязаны к их щиколоткам.

Стоило ей произнести последнюю фразу, как у всех присутствующих на доске последовала одна и та же реакция. С той лишь разницей, что кто-то выдал себя сильнее остальных. Гера спалилась больше всех.

Мне нужно выиграть время, чтобы подумать. — Чего, прости?

— Ты всё прекрасно понял, Арес. Если хочешь узнать самую важную вещь в своей жизни, ты должен заставить людей, которых любишь больше всего, признаться в своих слабостях. Здесь, перед всеми.

Ладно. Какая такая слабость может быть у Посейдона? Что он в постели держится десять секунд и знает только позу миссионера? Им вполне можно пожертвовать ради моих целей. Но Хелл? За Геру и Хейвен мне тревожнее всего. Потому что я смутно догадываюсь, в чем они могут признаться, и в этом нет ничего приятного.

— Ты принесешь в жертву свои пешки, заставив их выдать свои слабости, только ради того, чтобы поставить шах и мат? — нараспев произносит Ахилл.

Я не могу.

Нет. Я тот еще говнюк, но…

— Об этом знаем только я и Танатос, благодаря деду Урану. Больше никто не в курсе, Арес. И это твой единственный шанс узнать правду.

— Арес, пожалуйста, — окликает меня снизу Зевс. — Нет. Что бы там ни было, мы это узнаем рано или поздно. Не жертвуй остальными.

Боже, он реально считает меня таким эгоистом? Теперь мне хочется заставить всех во всём признаться просто потому, что меня задело их предвзятое отношение.

— А если я не захочу? Если я откажусь?

Ахилл замирает, и её тело поворачивается ко мне с утрированной медлительностью. Её брови взлетают вверх, пухлые губы приоткрыты. — Ты откажешься?

Я киваю, но не говорю «да». Боюсь последствий.

— Всё очень просто. Если ты отказываешься, правила игры меняются. — Ахилл опускается на колени и впивается взглядом в шахматную доску. — Некоторые клетки здесь — это люки, ведущие в пустоту. Мы дадим тебе сколько угодно времени, чтобы перемещать пешки, пытаясь угадать безопасные места. Но если ты поставишь их не на те клетки, то когда Танатос откроет люки… думаю, полет с пятиметровой высоты им очень не понравится.

Я стою и пялюсь на неё, разинув рот. Это безумие. И всё же какая-то глубоко запрятанная часть меня ценит этот садизм.

— Если ты играешь, то можешь свободно перемещаться по доске, заставляя всех пятерых признаваться по очереди, чтобы добраться до нужной тебе информации, — снова объясняет Ахилл.

— Либо ты отказываешься и полагаешься на случай. На доске шестьдесят четыре клетки, — продолжает Танатос. — Ровно половина из них — это люки, открывающиеся в пустоту. Что выбираешь, Арес?

Глава 22

ВЕЧЕР, КОГДА Я ЗАСТАВЛЯЮ ВСЕХ УНИЖАТЬСЯ

Ахилл воплощает в себе идеал греческого героя с его неустанным поиском славы и противостоянием смертности.

Арес

— Итак, Арес, что выберешь? Испытаешь теорию вероятностей или заставишь своих пешек признаваться? — повторяет Ахилл.

Теория вероятностей.

У меня вырывается усмешка. Самый ненадежный раздел математики из всех существующих.

Расчет вероятностей — это теория неопределенности. Она изучает явления, наступление которых зависит исключительно от случая. Поэтому их называют «случайными событиями»: они не являются ни достоверными, ни невозможными, а находятся точно между этими двумя полюсами. В рамках случайных событий можно выделить ситуации, у которых больше шансов произойти, чем у других. Каждой из них присваивается вещественное число: чем оно больше, тем выше вероятность того, что событие случится.

Очевидно, что я стою перед лицом случайного события: причины, вызывающие его, невозможно объективно контролировать или направлять. Пример случайного события — умная фраза от Лиама. Не то чтобы невозможно, что он скажет что-то дельное, но и уверенности в этом нет никакой.

Я могу рассчитать вероятность, но остальное — чистая воля случая. Никакие математические расчеты моего гениального мозга не помогут мне выбрать правильные клетки. Проще говоря: я в полной заднице.

— Хочешь бинокль, чтобы получше разглядеть лица своих пешек, Арес? — спрашивает Танатос снизу.

Я делаю вид, что расстегиваю пуговицы на штанах. — Я хочу такой, чтобы прицелиться в тебя и нассать тебе на голову.

— Арес, кончай паясничать и сосредоточься на игре, — обрывает меня Зевс.

Я достаточно хорошо его знаю, чтобы понимать: он бы с радостью залез сюда к нам.

— Выбирай! — командует Ахилл.

— Может, дашь мне время подумать, стерва? — огрызаюсь я на неё.

Поскольку между мной и моими пешками приличное расстояние, я подхожу к ним. Остановка перед Герой и Посейдоном. Теперь, когда я вижу их четко, замечаю на их одежде микрофоны — чтобы зрители могли слышать наши разговоры.

— Что мне делать? Скажите вы…

Внезапно Ахилл оказывается у меня за спиной. Первым делом хочется врезать ей ногой, но она реагирует быстрее и машет крошечным микрофоном — точно таким же, как у остальных. Жмет плечами.

— Прости, но мы должны дать гостям на балу возможность слышать нас без проблем.

Я вырываю его у неё из рук и наспех прицепляю, раздраженный этим очередным балаганом.

— Итак, что мне выбрать? Заставить вас признаваться или отправить в полет с пяти метров?

— Ты ведь шутишь? — Хейвен не двигается с клетки, видимо, таковы правила. — Очевидно, что ты должен заставить нас признаться. Попасть на одну из тридцати двух безопасных клеток — это не невозможно, но и не гарантировано.

Гермес усиленно кивает. — Согласен. Как бы тяжело ни было читать то, что написано в наших «пятах»… — Он указывает на ноги. На щиколотке у него та же бумажка, что я видел у гостей. — Мы обязаны. Без вариантов.