Лжет Синтия? Или же Лесли? Давайте-ка разберемся.

Шагая домой по Виселичному переулку уже в сумерках, в том жутковатом, что-то нашептывающем сумраке, в котором птицы гомонят перед сном, Дик Маркхэм пытался во всем разобраться.

Шел уже девятый час. Даже если умыться и побриться наспех, он все равно опоздает на ужин к Лесли. Это походило на мелкое предательство, раз уж Лесли грядущее событие кажется таким романтическим. Однако, если иметь в виду такую мелочь, как убийство, кто же лжет: Синтия или Лесли?

Все это проклятое дело слишком сильно его задевало! Слишком личное! Слишком наэлектризованное эмоциями! Оно как будто превратилось в весы, на одной чаше которых оказалась Лесли Грант, а на другой – Синтия Дрю. И чаши весов никак не могли прийти в равновесие.

Одна из девушек, если рассматривать все именно под таким углом, честная и ясноглазая, чистосердечно говорит правду. Другая скрывает за хорошеньким личиком множество уродливых мыслей, и выражение ее лица может оказаться совершенно иным, если застать ее врасплох.

Обеих девушек ты хорошо знаешь. Обеих недавно сжимал в объятиях – хотя в случае с Синтией только для того, чтобы ее утешить, само собой, – и связывать подобные мысли с любой из них кажется фантастической глупостью. Однако же игла шприца выскочила, словно кобра, капающая ядом, и держала ее чья-то рука, и кто-то смеялся.

Не то чтобы его верность Лесли пошатнулась. Он влюблен в Лесли.

Но предположим, в конце концов, всего лишь предположим…

Чепуха! У нее не могло быть никаких мотивов!

Точно не могло?

Но в случае с Синтией все почти так же скверно. Он же сам понаписал кучу разной популярной ерунды о вытеснении из сознания – весьма полезной, если нужны сюжетные ходы для пьесы или книги. Но если такое случилось у тебя на заднем дворе, прямо перед твоим носом, ты подобен человеку, который балуется черной магией, а потом обнаруживает, что его на самом деле преследует дьявол.

И в любом случае как же все совершилось в этой самой запертой на замок и щеколду комнате?

А Фелл явно знает, хотя и не скажет ни словечка. На самом деле доктор Фелл с Хэдли удалились для совещания в узком кругу в дальнюю часть дома, откуда доносились частые крики и гроханье кулаков по столу, но никаких внятных пояснений. Дика туда не позвали. Их с Синтией даже рассадили по разным комнатам под недреманным оком Миллера. Но теперь?..

Понуро шагая по переулку, Дик завернул в калитку перед собственным коттеджем. Темный дом возвышался впереди, ромбики стекол в рамах припудрены сумерками.

К черту все, ему надо спешить! Его же ждет Лесли. Ему просто необходимо побриться, он должен сменить эту мятую одежду…

Дик закрыл переднюю дверь в сумрачной прихожей. Двинулся в полумраке по коридору в кабинет, где контуры книг и театральные афиши пока еще не до конца потонули в тенях. Он нащупал выключатель у двери. Щелкнул рычажком, потом щелкнул еще раз, прежде чем понял, что рычажок уже опущен, однако свет не загорается.

Опять это дьявольское изобретение – электрический счетчик, в который нужно кидать шиллинги!

Миссис Бьюфорд, женщину, которая «ходила» за ним, Дик обычно снабжал изрядным запасом шиллингов, чтобы кормить это чудовище. Но накануне ночью он сам оставил свет гореть до утра, денежный запас истощился, и электричество отключилось.

На ощупь пройдя по кабинету, Дик выбрался в кухню, а оттуда – в буфетную, окна этой комнаты выходили на восточную сторону, как и окна его кабинета. Благодаря редкой удаче – такое с ним почти не случалось – удалось отыскать среди монеток в кармане шиллинг. Шаря рукой под раковиной, он нащупал счетчик, повернул рукоять, впихнув внутрь монету, услышал, как она громыхнула.

И в его кабинете зажегся свет.

В кабинете зажегся свет.

Он уже поднялся и стоял рядом с раковиной в буфетной, глядя в окно комнатки, когда заметил это. Он увидел яркое свечение, залившее его боковой садик: точно такое же свечение из окон чужой гостиной он наблюдал несколькими часами раньше…

Выключателя он не трогал, однако же свет загорелся. Дик Маркхэм ухватился за край раковины.

– Ничего себе! – сказал он вслух.

Он вернулся в кабинет, оглядел его и обратился к печатной машинке.

– Хочешь знать, старушка, – спросил он у печатной машинки, – как создать иллюзию, что свет зажегся внутри запертой на замок и щеколду комнате?

Дик осекся.

Потому что у двери в прихожей стоял майор Гораций Прайс с изумленно вскинутыми песочными бровями.

На круглом веснушчатом лице майора с подстриженными песочными усами и светло-голубыми глазами отражалась снисходительность. Его дружелюбная манера означала, что для автора нашумевших пьес вполне нормально по-приятельски беседовать со своей пишущей машинкой – и, пусть сам бы он так делать не стал, он все понимает.

– Что вы сказали, дружище? – переспросил майор.

– Хотите знать, майор Прайс, – ответил Дик вопросом на вопрос, – как создать иллюзию, что свет зажегся внутри запертой на замок и щеколду комнате?

Теперь уже не было нужды хранить тайну. Ему особенно хотелось выдать именно этот секрет.

В заметно выпученных глазах майора Прайса отражался неподдельный интерес. Торопливо обернувшись через плечо и убедившись, что никто не подслушивает, майор вошел в кабинет и закрыл за собой дверь. Дик по-прежнему был полностью поглощен и увлечен своей идеей.

– Я вчера вечером подумал, – продолжал он, – что все три дома в нашем переулке оснащены электрическими счетчиками, работающими за шиллинги. Бог мой, так вот для чего он это сделал! Вот почему свет был включен во всех комнатах и горел всю ночь!

Майор Прайс разволновался:

– Дружище, притормозите-ка на минутку! Просто хорошо бы понять, кто и что сделал?

– Берт Миллер, – пояснил Дик, – проезжал мимо вчера ночью на своем велосипеде и видел, что за задернутыми шторами в том доме во всех окнах горел свет.

– В самом деле, дружище? И что же?

– Кто-то, – сказал Дик, – включил везде свет и оставил, чтобы закончился весь оплаченный запас.

– Ничего себе! С вашего позволения…

– Свет отключился. Затем кто-то перевел все выключатели в доме в положение «выключено», кроме выключателя в гостиной, который так и остался нажатым. А в нужный момент сегодня утром кому-то было достаточно всего лишь кинуть шиллинг в счетчик в буфетной. И свет зажегся, как будто нажали на выключатель в гостиной.

Майор Прайс озадаченно хмыкнул.

Оглядывая по очереди театральные афиши на стенах – «Ошибка отравителя», «Переполох в семействе» и «Никогда бы не заподозрил», которые всегда вызывали у майора тихое изумление, хотя он видел их уже столько раз, – он продолжил, пройдясь по комнате и опустившись на неприбранный диван, обитый твидом.

– Может, расскажете мне обо всем? – предложил он. – Боюсь, я не имею ни малейшего понятия, к чему вы клоните.

И тут Дик заметил промашку.

Догадка насчет света была верной. Доктор Фелл знал, как это можно было проделать, поскольку сам туманно высказывался по поводу электрического счетчика в том коттедже.

Однако загадки это все равно не объясняло.

– Это не объясняет, – громко заявил Дик, – как убийца в своем физическом теле выбрался из запертой комнаты, оставив Сэма де Виллу внутри! А комната по-прежнему заперта. И Сэм, могу в этом поклясться, умер всего за несколько минут до того, как я пришел.

В точности как и прежде. Загадка осталась неразгаданной.

Майор с ленцой вынул свою трубку и кисет с табаком. Голова с песочными волосами, стриженными, как у пруссака, подалась вперед, в глазах отразился страстный интерес.

– Кто такой, – спросил он немного резко, – этот Сэм де Вилла?

И тут Дик очнулся:

– Послушайте, майор, вы должны меня извинить! Я так ошеломлен некоторыми недавними событиями, что просто начал болтать вслух. А дело в том, как вы понимаете, что никаких прав рассказывать об этом у меня нет. Если вы поймете, почему…

– Дорогой друг! Все это не мое дело! Если только…

– Если только?

– Если только это не касается кого-то из моих клиентов, разумеется. – Майор Прайс большим пальцем заправил табак в трубку. – Мнения деревенских жителей, похоже, разделились, самоубийство это или убийство. Я… э-э… не могу решить.

– Да меня тут просто осенила одна идея, – пояснил Дик. – Однако, боюсь, это ни к чему не ведет. Нет, забудьте об этом! Единственным человеком, выдвинувшим разумное предположение, был Билл Эрншоу.

Китовая спина майора Прайса окаменела.

– Эрншоу, – повторил он, – выдвинул разумное предположение?

– Именно! И я не понимаю, почему доктор Фелл пропустил его мимо ушей! Эрншоу сказал…

– Дружище, – прервал оцепеневший майор, – на самом деле, кажется, я не хочу об этом слушать. Меня просто удивило, что Эрншоу выдвинул, как вы это называете, разумное предположение.

– Послушайте, майор! Неужели вы с Биллом до сих пор на ножах?

Песочные брови поползли вверх.

– На ножах? Не понимаю. Но действительно прискорбно, в конце-то концов, когда парень, который гордится своим чувством юмора, не в силах вынести безобидной шутки и считает ее личным оскорблением.

– Речь о той шутке, которую вы сыграли с Эрншоу вчера в тире? Между прочим, а что это была за шутка?

– Не имеет значения! Вообще не важно! – Трубка была набита, к полному удовлетворению майора Прайса, но вот на лбу дружелюбной физиономии залегла красная складка. Он так и сидел на диване с окаменевшей спиной. – Я пришел сюда говорить не об этом. Я пришел к вам… если вы меня извините…

– Боюсь, майор, это вам придется меня извинить. Я уже опоздал на ужин с Лесли, а сам до сих пор даже не одет.

– Именно, – сказал майор, заглянув в свою трубку. Затем он поднял глаза. – Вам известно, сколько сейчас времени?

Дик поглядел на свои бесполезные наручные часы.

– Без двадцати девять, – сообщил ему майор. – А мне кажется, вы были приглашены на коктейли к половине восьмого? Нет, погодите! – потребовал майор, вскидывая руку, когда Дик сделал попытку рвануться по лестнице наверх. – Конечно, самое время поторопиться. Самое время! Однако вопрос, дружище: застанете ли вы ее дома, когда окажетесь там?

Дик так и застыл:

– Что это значит?

Мотнув головой, майор Прайс сосредоточил все свое внимание на трубке.

– Я говорю, – сказал он, – как человек достаточно поживший, чтобы годиться в отцы вам обоим. А еще как друг. Так что без обид. Да черт побери, чего уж там! Пора бы вам уже сделать выбор – или-или! Это правда или нет, что миссис Рэкли видела вас сегодня с Синтией Дрю в двусмысленной позе в разгромленной спальне Лесли?

Фраза прозвучала настолько чудовищно в данный момент, что Дик был ошарашен.

– Говорю вам, – произнес он, – не было абсолютно ничего…

– Разумеется, не было, дружище! Я вполне понимаю! Но в то же время…

– Миссис Рэкли рассказала об этом Лесли?

– Да. Особенно когда вы не появились в половине восьмого, и в восемь, и даже в половине девятого. И еще один момент. – Майор Прайс сунул трубку в рот. – Синтия была там, – он кивнул в сторону соседнего коттеджа, – была там с вами все это время?

– Синтия ушла оттуда с Биллом Эрншоу час назад.

– Если бы вы только догадались позвонить, дружище!

– Послушайте, майор Прайс. В этом деле произошли кое-какие весьма серьезные подвижки, которые грозят снова перевернуть все с ног на голову. Больше я вам ничего рассказать не могу, кроме того, что Хэдли теперь уже нагрянет к Лесли в любой момент… – он заметил, как коренастая фигура майора Прайса снова оцепенела, – чтобы задать ей несколько вопросов.

– В самом деле? Но вы мне ничего не говорили!

– И я сам только что ускользнул оттуда, поскольку Хэдли с доктором Феллом увлеклись спором и…

– Спором о чем?

– Об одном моменте, о возможности дистиллировать синильную кислоту. И насколько просто это сделать из безопасных ингредиентов, которые можно купить в аптеке. Но по большей части было плохо слышно или непонятно. В любом случае я все с легкостью объясню Лесли!

Майор Прайс крутанул колесико зажигалки и раскурил трубку.

– Мой дорогой друг, – начал он, – все, что я могу сообщить вам: девушка очень расстроена и почти в истерике. Должно быть, она многое пережила за этот день, хотя она и не станет… – лоб его потемнел, – она не призна́ется в этом даже своему доверенному лицу. Если хотите сослужить ей хорошую службу, отправляйтесь туда немедленно.

– В таком виде?

Майор был непреклонен:

– Да. В таком виде. С дипломатической точки зрения, как вы понимаете, поздновато уже прибегать к помощи телефона.

Дик пошел.

Когда он снова свернул в переулок и направился на запад, в сторону деревни, до него донеслось слабое бормотание голосов, приближавшихся за спиной. Голоса принадлежали доктору Феллу и суперинтенданту Хэдли, которые до сих пор спорили.

Если эти двое прямо сейчас тоже направляются к дому Лесли, чтобы снова задавать вопросы девушке, которая, по словам майора Прайса, и без того уже очень расстроена и даже на грани истерики, Дик просто обязан оказаться у нее первым. А потом… что потом?

Он не знал. Никаких сомнений, что существовало какое-то вполне невинное объяснение тому, что Берт Миллер, готовый в том поклясться, видел Лесли у коттеджа среди ночи; Дик отключил разум, отказавшись думать об этом, потому что иначе, твердил он себе, его ждут все те же терзания, после чего он получит естественное объяснение – второй раз за один день. Но он все равно ускорил шаг.

Минуты через три-четыре он был на Хай-стрит. До дома Лесли оставалось всего ничего.

Призрак розового заката еще медлил над крышами этих домов, поблескивая на сланце тут или вырисовывая силуэт дымовой трубы там. Но сумерки опускались на Хай-стрит, совершенно пустынную. Те обитатели Шести Ясеней, которые не коротали вечер в «Грифоне и ясене», сидели по домам, готовясь включить телевизоры для девятичасовых новостей.

Дик завернул направо, выйдя из Виселичного переулка, перешел улицу и, широко шагая, двинулся по вымощенной кирпичом дорожке, служившей на Хай-стрит тротуаром.

Вот уже дом Лесли, в глубине, за рядом каштанов, с широкой полосой газона по обеим сторонам. Из-за плотных, задернутых сейчас занавесок не пробивалось света, за исключением окна спальни, зато над входной дверью на крыльце сияла крошечная лампочка. Дик остановился перед калиткой, поглядев по сторонам.

Единственным жилищем по соседству (если это можно называть жилищем) было почтовое отделение. Дик, поглядев вправо, увидел это маленькое, обшитое досками для защиты от непогоды строение во всей его неприглядности.

Два окна с грязными зеркальными стеклами, между ними дверь, под одним из окон с видом на Хай-стрит щель для писем и бандеролей. В переднем помещении мисс Лора Фезерс сочетала свои обязанности почтового работника с эпизодической торговлей тканями, которые, кажется, никто и никогда не покупал. Сама мисс Лора Фезерс обитала в тесных комнатушках в задней части строения. Почтовое отделение всегда закрывалось в шесть – злые языки утверждали, что раньше, – и сейчас оно было закрыто, уличные жалюзи опущены на двери и окна, бросая вызов посетителям, как крепостная стена – атакующей армии.

В мягких летних сумерках Дик поглядел на почту без всякого интереса.

Где-то неподалеку сонно жужжала припозднившаяся газонокосилка. Дик выбросил мисс Лору Фезерс из головы. Он открыл калитку. Шагнул на дорожку, намереваясь увидеть Лесли.

А потом кто-то выстрелил в закрытом почтовом отделении. Есть такая ужасная история о двух влюбленных, которые обречены вечно проталкиваться во вращающиеся двери одного и того же отеля с разных сторон. Нечто подобное – ощущение двери, вращающейся только для того, чтобы снова вернуть его в ту же кошмарную реальность, – всплыло в душе и сердце Дика Маркхэма.

Это точно было огнестрельное оружие. Пистолет или даже, может, винтовка. И он знал, откуда донесся выстрел.

Дику хотелось бежать прочь, бежать, не разбирая дороги, отделаться от того, что вечно преследует его. Но он с предельной ясностью понимал, что не может так поступить. Он обязан идти туда, куда его ведут, хотя бы ради Лесли. Он развернулся и помчался по кирпичному тротуару к почтовому отделению. Его собственные шаги глухо отдавались от кирпичей, и это был единственный звук на всей Хай-стрит.

Совсем близко виднелись бледные полоски электрического света из-за закрытых ставнями окон и двери.

– Эй! – кричал он. – Эй, вы там!

Он не ожидал ответа, но в некотором смысле получил его. За закрытой дверью раздались удаляющиеся по голым доскам шаги, быстрые, осторожные шаги на цыпочках, отступающие в сторону жилого помещения в глубине почты.

Дик взялся за дверную ручку. Хотя эта дверь никогда не открывалась после шести – только для Генри Гарретта, почтальона, приходившего в девять за вечерней выемкой писем, которые мисс Фезерс успевала сложить для него в холщовую сумку, – сейчас она оказалась не заперта.

Образ мисс Фезерс, которая никогда не говорила ни о чем, кроме своего гастрита и бесчинствах посетителей, возник сейчас перед мысленным взором Дика. Он распахнул дверь, ощутив запах порохового дыма.

Внутри маленького и грязного почтового отделения запыленная электрическая лампочка освещала затянутый металлической сеткой прилавок почты по правую сторону и торговый прилавок с полками для тканей слева. Этот свет отражался в досках пола, отполированных и почерневших за годы. В недрах почты Дик увидел открытую дверь, ведущую в жилое помещение, откуда доносился свист и хлопанье крышки кипящего чайника.

Но туда он посмотрел не сразу.

Ящик, куда попадали с улицы письма и бандероли, находился на той же стороне, где и прилавок с тканями. И его маленькая деревянная дверка была сейчас широко распахнута. Письма опускали в щель со стороны улицы, и они падали в ящик внутри, однако в данный момент в ящике их лежало всего несколько штук.

Зато пол с этой стороны был усеян затоптанными конвертами всех размеров, как будто их выдуло из ящика порывом ураганного ветра. Свернутый в плотный рулон журнал в упаковке до сих пор катился по неровному полу, и синяя марка все переворачивалась и переворачивалась, пока он не стукнулся о прилавок на противоположной стороне.

А за прилавком с тканями, пошатываясь, стояла сама мисс Лора Фезерс.

Ее темные глаза, остекленевшие и невидящие, все равно горели дикими электрическими огоньками. Она выглядела невероятно уродливой, невероятно жалкой со своими седыми волосами, затянутыми в пучок над искаженным лицом, и в бесформенном темном платье. В нее стреляли с близкого расстояния, и она крепко прижимала пальцы правой руки, окровавленные пальцы, к груди слева. Должно быть, она смутно осознала появление нового человека. Потому что левой рукой, кажется, с зажатым в ней клочком бумаги она непрерывно махала, исступленно указывая на дверь в глубине.

Еще мгновение она указывала туда, хватая ртом воздух и тряся рукой, силясь заговорить, прежде чем повалилась мешком за прилавок.

И наступила тишина, если не считать свиста и хлопанья крышки кипящего чайника в дальней комнате.