Слишком длинная череда потрясений, притупивших чувства, вызвала некое подобие ступора, который легко принять за спокойствие.

– И в чем смысл шутки? – спросил Дик Маркхэм.

Он сознавал, что на него смотрят все трое: Эрншоу с разинутым ртом, горестно перекошенный Миддлсворт и доктор Фелл, столь искренне полыхавший от негодования, что его выпяченная нижняя губа едва не касалась разбойничьих усов.

– Никаких шуток, – отозвался Миддлсворт.

Затем Дик прокричал:

– Это не сэр Харви Гилмэн?

– Это самозванец, – просто ответил Миддлсворт. – Я не мог поделиться с вами накануне вечером своими подозрениями, поскольку не хотел подавать ложные надежды. Однако же… – Миддлсворт очнулся. – Прошу прощения, Билл, – обратился он к Эрншоу, – но разве вас не хватятся в банке?

Высказанный мягким голосом Миддлсворта, даже такой прозрачный намек не нес в себе ничего оскорбительного. С другой стороны, об учтивости Эрншоу, или о его благодушном характере, или о том и другом сразу свидетельствовало то, что банковский управляющий в ответ лишь кивнул.

– Да, – согласился он, – я и без того уже опоздал. Боюсь, вынужден откланяться. Увидимся позже.

Он развернулся и зашагал прочь, словно под гипнозом, хотя внутри он наверняка сгорал от любопытства.

Миддлсворт выждал, пока прямая спина, шляпа а-ля Энтони Иден и ладный темно-синий костюм окажутся на достаточном расстоянии.

– Объясните ему, доктор Фелл, – предложил Миддлсворт.

Доктор Фелл, могучий галеон, сделал разворот, чтобы взглянуть Дику в лицо.

– Сэр, – начал он нараспев, покрепче насадив на нос пенсне, – вас выбрали жертвой – причины сказать не могу – самой жестокой и грубой мистификации на моей памяти. Я бы хотел заверить вас, что эта мисс… мисс…

– Лесли Грант, – подсказал Миддлсворт.

– Ах да. Именно. – Лицо доктора Фелла раскраснелось от негодования, щеки надулись. – Мисс Грант никакая не отравительница. Она вообще, насколько я понимаю, не преступница. Я объясню подробно, что я имею в виду.

Он принялся загибать пальцы:

– Она никогда не была женой Бертона Фостера, не убивала его и вообще не имела никакого отношения к американскому юристу – по той великолепной причине, что подобного человека вовсе никогда не существовало…

– Что?

Доктор Фелл махнул рукой, требуя тишины.

– Она не виновна в отравлении престарелого мистера Дэвиса из Ливерпуля ни в запертой комнате, ни где-либо еще, поскольку мистера Дэвиса тоже никогда не было на свете. Она не приглашала к себе домой Мартина Белфорда из Парижа на ужин по случаю помолвки, чтобы затем отправить его к себе умирать, ведь он так же является частью мистификации. Короче говоря, сэр, вся история о мисс Грант не что иное, как нагромождение лжи с самого начала и до конца.

Если боль можно ощущать как-нибудь отстраненно, то именно так и ощутил Дик Маркхэм укус между указательным и средним пальцами правой руки. Он до некоторой степени пришел в себя, осознав, что это догорела до конца сигарета. Он уставился на окурок, затем отшвырнул его.

– Ну же, очнитесь! – выплыл откуда-то из тумана голос Миддлсворта.

И именно дружелюбная, сердечная улыбка Миддлсворта разрушила заклятие.

– В таком случае, – проговорил Дик, – кто он, господи помилуй, такой? В смысле, кем был?

Словами невозможно было передать, какая буря бушевала у него в голове. И Дик Маркхэм перешел на пантомиму, словно дитя. Он указал на окно гостиной, на зловещую картину с нехорошо ухмылявшимся трупом на заднем плане.

– Отвечая на вопрос, кто он, – отозвался доктор Фелл, – могу лишь повторить, что не имею понятия. Никогда его раньше не видел, несмотря на тот факт, что он вроде бы похвалялся знакомством со мной. Но был он, как я подозреваю, в некотором роде гением.

– Но зачем, – возопил Дик, – он наплел всю эту ложь? Зачем? Какую цель он преследовал?

Доктор Фелл насупился:

– Не желаю даже думать о том, что все это было просто замысловатой шуткой.

– Шуткой это не было, – сухо подтвердил Миддлсворт. – Видели бы вы его лицо прошлой ночью.

И снова доктор Фелл развернулся к Дику с тяжеловесной и чудаковатой благожелательностью, в которой угадывалась извиняющаяся нотка.

– Видите ли, молодой человек, эта его история была в своем роде настоящим произведением искусства. Нацеленным исключительно и только на вас одного, на любой просвет в вашей броне, на любой не защищенный маской фрагмент вашей души.

(Верно! Верно! Верно!)

– Каждое слово было призвано породить в вас определенную реакцию. И он набросал психологический портрет юной леди, в который вы смогли поверить; с иронией, уязвившей вас до глубины души, обрисовал ситуацию, которую ваше собственное воображение дополнило, позволяя вам ее принять. Идеальная картина, кхе-кхе, драматург, подорвавшийся на собственной петарде. Но я немало удивлен…

Зычный голос доктора Фелла умолк, и он нахмурился. Дик, которому теперь вспоминались некоторые мелочи, поглядел на Миддлсворта.

– Мне так хочется пожать вам руку, доктор, – произнес он.

– Ну что вы, – смущенно отозвался Миддлсворт.

– Вы же с самого начала решили, что он какой-то жулик?

– Н-ну, – протянул Миддлсворт, – не вполне так.

– Но вчера вечером вы…

– Я не стал бы утверждать, будто бы с самого начала понял, что он жулик, нет. Но я и не сильно обрадовался по поводу… Когда майор Прайс представил его мне и сказал, что сэр Харви взял со всех нас слово хранить пока в тайне его настоящее имя…

– Я мог бы побиться об заклад, что он заставил вас пообещать нечто подобное, – мрачно заметил доктор Фелл. – Разрази меня гром, если бы «сэр Харви» да не заставил!

– Мне стало любопытно, – продолжал Миддлсворт. – Я спросил об одном знаменитом случае из его практики. Он ответил вполне убедительно. Однако при этом грандиозно оговорился, упомянув «две полости» сердца. Это меня несколько насторожило. Поскольку любой студент-медик знает, что у сердца четыре полости. А потом добавились те истории, которые он рассказывал вчера вечером.

Дик заговорил, ощущая горечь во рту.

– Неужели я купился, – произнес Дик, – на какую-нибудь совершенную дичь в его криминальных историях?

Миддлсворт призадумался.

– Не дичь, нет. Ничего невероятного. Просто едва ли возможное. Когда министерского патологоанатома вызывают, чтобы он поработал в качестве судмедэксперта в Лондоне… Или, в ливерпульской истории, показания давались в Зале святого Георга, тогда как преступление совершилось на окраине, на Принц-парк-уэй… Я всего лишь семейный доктор, – пояснил Миддлсворт извиняющимся тоном, – и все же… черт побери!

Он сунул в рот свою пустую трубку и затянулся.

– В любом случае, – прибавил Миддлсворт, ссутулив плечи, – я подумал: было бы неплохо связаться с доктором Феллом. – Он заморгал, мягко глядя на Дика. – Вам лучше, старина?

Лучше?

Как же ему объяснить, что он так и не отделался пока от ночного кошмара? И что гипнотический взгляд так называемого сэра Харви Гилмэна – слишком уж гипнотический, понимал он теперь – он ощущает на себе до сих пор? Над полями, оживляя воспоминания, поплыл звон церковных часов, отбивавших десять утра.

– Ровно двенадцать часов, – ответил Дик, – с того момента, как я оказался в этом кошмаре. А кажется, что двенадцать дней или двенадцать лет. Мне необходимо свыкнуться с мыслью, что Лесли не убийца, а всех этих «убитых мужчин» вовсе никогда не существовало. И никогда никого не травили синильной кислотой! И не было никаких запертых комнат!

Доктор Фелл кашлянул.

– Прошу прощения, – вставил он с безукоризненной вежливостью. – Но отравление синильной кислотой перед нами. И в самой что ни на есть запертой комнате. Будьте любезны заглянуть в гостиную, и вы сами убедитесь.

Церковные часы умолкли.

И все трое встревоженно переглянулись.

– Доктор Фелл, – сказал Дик, – что означает вся эта чепуха?

Доктор Фелл протяжно фыркнул носом. Сделал несколько неуклюжих шагов туда и обратно по саду, рассекая траву своей тростью. Казалось, он мысленно выступает перед призрачным парламентом: жесты были видны, хотя слов не разобрать. Когда же он развернулся, собираясь обратиться к двум своим настоящим слушателям, он откинул голову, чтобы пенсне не сползало с носа.

– Ну как же, сэр! – ответил он, потрясая в воздухе своей клюкой. – Дело, каким его должны были увидеть, изложено нам в общих чертах. История этого самозванца – неправда. Однако же кто-то воплотил ее в жизнь.

– Чего ради?

И снова доктор Фелл принялся расхаживать из стороны в сторону.

– Нам будет не на что опереться, – продолжил он, – пока мы не установим личность покойного, не выясним, в чем суть его игры и стоило ли сплетать всю эту возмутительную паутину лжи всего лишь для того… чтобы что? Всего лишь для того, как я понимаю, чтобы присутствовать в доме, пока мистер Маркхэм ужинает с мисс Грант! Все верно?

Дик с Миддлсвортом кивнули. Доктор Фелл заморгал, уставившись на последнего.

– Но одно предположение, которое вы выдвинули, пока мы выслушивали сегодня утром некоего майора Прайса, – сообщил он, – действительно показалось мне заслуживающим внимания. Ах да. Именно. Какое бы объяснение мы ни нашли, весь заговор все равно сосредоточен вокруг мисс Лесли Грант.

Дик спросил резко:

– Как вы пришли к такому выводу?

В глазах доктора Фелла разгорелся огонек, заливая светом, словно из громадной топки, румяное лицо и озаряя затем кряжи жилетных складок, сотрясавшихся от его хмыканья. И тут он сделался до крайности серьезным.

– Заговор все равно сосредоточен, – повторил он, – вокруг мисс Лесли Грант. И вот сейчас очень важный вопрос. Если иметь в виду эту историйку о запертых комнатах и инъекциях – самозванец рассказывал об этом кому-то, кроме вас двоих?

– Я не знаю, – сказал Дик.

– Я тоже, – признался Миддлсворт.

– Пока он излагал ее вам, его никто не мог подслушать?

Дик очень живо припомнил сцену из прошлого вечера: грубые шторы в цветочек задернуты на окнах не до конца, а одно окно распахнуто настежь. Он вспомнил, как Миддлсворт внезапно поднялся с места посреди повествования так называемого сэра Харви и высунулся из окна. Дик пересказал этот эпизод.

– Там снаружи был кто-нибудь? – спросил он Миддлсворта.

– Да.

– Вы сумели рассмотреть, кто это?

– Нет. Слишком темно.

– Есть два варианта, – проворчал доктор Фелл. – Если желаете, можно сказать, что самозванец устроил весь этот маскарад, выдавая себя за сэра Харви Гилмэна, выдумал невероятную ложь, произвел все эти приготовления лишь для того, чтобы иметь возможность запереться потом здесь и вкатить себе дозу яда. Такое может быть, джентльмены. Может быть. Но если только этот тип не был умалишенным, сбежавшим из сумасшедшего дома, что представляется мне маловероятным, это объяснение звучит не особенно правдоподобно. Гм, нет. Второй же вариант…

– Убийство?

– Да. И вы понимаете, куда это ведет нас? – Доктор Фелл снова принялся расхаживать по саду, обращаясь к призрачному парламенту, но в конце концов остановился.

– Вся суть, как вы понимаете, в следующем. Прошлой ночью здесь было воспроизведено убийство, штрих за штрихом, как на хорошем рисунке. Шутка в том, что изначального убийства не было! Оно являлось плодом воображения, чистым полетом фантазии самозванца, выдававшего себя за сэра Харви Гилмэна. И все же оно было воспроизведено. Почему? Потому что, разумеется, убийца был убежден, что повторяет реальное преступление. Народ в Шести Ясенях поверил – и верит до сих пор, – что этот человек сэр Харви Гилмэн, патологоанатом из Министерства внутренних дел. То, что говорит сэр Харви, чистая правда. То, что сэр Харви называет случаем из жизни, и есть случай из жизни. С чего бы добрым обывателям в этом усомниться?

– Либо он рассказал эту историю с отравлением синильной кислотой кому-то, кроме вас, либо кто-то подслушал вас вчера ночью. Но кто-то уверен, твердо уверен, что Лесли Грант убийца, прикончившая трех человек. И кто-то, возликовав, внезапно придумывает способ, как совершить «невозможное» преступление. После чего кто-то совершает его, искренне полагая, что обвинят во всем Лесли Грант. – Доктор Фелл умолк, сипло вдохнув. И прибавил уже не столь многословно: – Вот вам лотерейный билет. Можете поставить на него последнюю рубашку.

– Вы хотите сказать, – уточнил Дик, – кто-то ненавидит Лесли настолько, что совершил убийство, лишь бы…

Доктор Фелл выглядел встревоженным.

– Дорогой мой, – возразил он, – мы ничего не можем сказать о мотиве. Мы же не знаем личности покойного. Прежде чем утверждать, что такой-то и такой-то имеет мотив, неплохо бы знать, чье убийство вы расследуете.

– В таком случае?..

– Ну, мы действительно видим, что Лесли Грант представилась удобной жертвой, на которую можно возложить вину. Убийца не сомневался – вероятно, не сомневается и в эту самую минуту, – что грязное дело повесят на нее, поскольку она настоящая отравительница. – Он поморгал, глядя на Дика. – Вы ведь и сами в это верили, как я понимаю, еще несколько минут назад?

– Да, боюсь, что так.

– Вот же! – буркнул доктор Фелл, и привычное хмыканье сотрясло его дородное тело. – Ну, не стоит смотреть так пристыженно и клясть себя на чем свет стоит!

– А мне кажется, стоит.

– Хотя вы, как я понял со слов Миддлсворта, приготовились защищать эту леди независимо от того, что она совершила? Сэр, с вашей стороны это весьма предосудительно. Я даже возмущенно цокаю языком. Это же недостойно благонамеренного гражданина. Однако же, черт побери, это достойно истинного влюбленного! – Доктор Фелл стукнул о землю металлическим наконечником своей трости. – И все же, принимая во внимание текущие трудности…

– Что же?

– Вы должны помнить, сэр, что мне известно о вчерашних событиях лишь в общих чертах и со слов доктора Миддлсворта, плюс беглый набросок событий сегодняшних от майора Прайса, пересказавшего слова констебля. Однако одно совершенно очевидно. Если вину за это преступление намеревались возложить на мисс Лесли Грант, из этого вытекает, что…

Он снова умолк, глубоко погрузившись в туманные размышления. Затем он изрек:

– Кто, кстати, был тот джентльмен, который недавно ушел?

– Я должен был вас представить, – принялся извиняться Дик, – но я был в таком замешательстве, что как-то не подумал об этом. Это был Билл Эрншоу, банковский управляющий.

– Ах да. Ясно. Он хотел что-то конкретное?

– Он беспокоился из-за этой чертовой винтовки. Кроме того, он в некоторой степени объяснил, откуда в гостиной взялась коробка с канцелярскими кнопками.

Дик быстро пересказал то, что сообщил Эрншоу. Доктора Фелла особенно заинтересовало пристрастие полковника Поупа к кнопкам. Не менее пристальное внимание он обратил на рассказ о вчерашней ярмарке в саду и о необъяснимом исчезновении винтовки на глазах у всех. Что-то в этой второй загадке вызвало у доктора Фелла неподдельный интерес, поскольку на лице доктора, пока он смотрел на Дика, отражалась работа мысли. Однако, вместо того чтобы поделиться своими соображениями, доктор Фелл перешел к следующему вопросу.

– Скажите-ка мне, – задумчиво протянул он, – когда наш приятель самозванец разыгрывал из себя прорицателя, он был хороший прорицатель? Высказывал он какие-нибудь поразительные догадки о других людях?

– То, что он говорил, похоже, изумляло всех. В том числе…

И снова, острое и быстрое, словно укол иголки, пришло воспоминание, как что-то было сказано Лесли, о чем она потом откровенно лгала. Доктор Фелл догадался.

– Могу я высказать предположение, – произнес он, – что вы не желаете снова погружаться в весь этот кошмар? Архонты Афин! Если он настолько ловко загипнотизировал вас лживой историей, разве не существует вероятности, что он проделал то же самое с ней?

– Вы имеете в виду, он и Лесли наплел с три короба…

– Это, – подчеркнул доктор Фелл, – по-видимому, было его особым талантом.

Здравый смысл возвращался к Дику, и все трудности разрешались. Он заговорил с жаром:

– Как только вернется констебль и я смогу оставить свой пост, я хочу сделать одно дело. Я отправлюсь прямо к Лесли и извинюсь.

Доктор Фелл пришел в восторг.

– Извинитесь за то, – уточнил он, – что защищали ее?

– Извинюсь за все! Расскажу ей, какой я был скотиной! Выложу ей все, как есть!

– Если хотите пойти прямо сейчас, – сказал доктор Фелл, – я могу покараулить. Мне было бы очень интересно осмотреть эту комнату. А потом уж, пожалуйста, расскажите мневсё. У меня ощущение, – он пошевелил в воздухе пальцами, – что имеющаяся у меня информация не только неполная, но еще и наводит на неверный след. Когда вы вернетесь, кстати, вы, вероятнее всего, найдете меня в Эш-холле.

– В Эш-холле? Вы знакомы с лордом Эшем?

Доктор Фелл махнул своей тростью:

– Все это, как я понимаю, земли поместья?

– Да. Вы можете пройти через рощицу за полем, так короче.

– Я знаком с лордом Эшем, – вернулся к вопросу доктор Фелл, – но только по переписке. Меня занимают его исторические исследования. Первый Эш был фаворитом королевы Елизаветы. Последний Эш, предшественник нынешнего, привел в смятение пол-Европы, когда сошелся с самой скандально известной дамой полусвета своего времени. И лорд Эш собирает семейную историю, которая, по сути, будет историей Англии на протяжении трех с половиной столетий. Если бы ему хватало денег, чтобы… – Доктор Фелл вернулся в реальность. – Не важно! Так что́, сэр, посторожить мне вместо вас?

Миддлсворт тронул Дика за руку.

– Соглашайтесь, – сказал он, – я вас подвезу. В половине одиннадцатого мне надо быть у себя в кабинете.

Очевидно успев забыть об их присутствии, доктор Фелл неуклюже поднялся на две ступеньки и вошел в дом. Когда Миддлсворт сдал задним ходом в переулок, они успели заметить доктора Фелла уже в гостиной. Было видно, как он с недоуменным выражением изучает сперва разбитое окно слева, затем другое окно, с дыркой от пули в нижней части, сбоку от металлической задвижки.

Дик ехал в машине Миддлсворта с совершенно иными чувствами, чем накануне вечером. Пока они тряслись по Виселичному переулку – отсюда до Хай-стрит и дома Лесли было не так уж и далеко, – каждый из них ограничился всего одной репликой. Дик сказал: «Спасибо!» – а Миддлсворт произнес: «Не стоит благодарности». Но ощущение было такое, словно они обменялись рукопожатием.

Когда Миддлсворт высадил его перед домом Лесли, Дик постоял немного, оглядывая тихую Хай-стрит, протянувшуюся на север. Дымка ночного кошмара рассеялась еще не до конца, однако ему хотелось пуститься в пляс, или зашвырнуть камнем в окно почты, исключительно чтобы выразить восторг облегчения. Он получал удовольствие, физическое наслаждение, даже от вида Хай-стрит.

Тут стояли знакомые дома. Почтовое отделение без автомата для продажи марок, с темпераментной начальницей во главе. Были тут и магазины, и паб «Грифон и ясень», три или четыре конторы и аккуратное кирпичное здание «Городского и провинциального банка». Дальше поднимался серый небольшой шпиль церкви, возглавляемой преподобным Артуром Гудфлауэром, часы которой сейчас как раз отбивали четверть одиннадцатого.

Часы напевали мелодию, не слышную никому, кроме Дика Маркхэма. Он зашагал по дорожке к дому Лесли.

На его звонок никто не отозвался. Он позвонил еще раз, но также безрезультатно, прежде чем заметил, что передняя дверь закрыта не до конца.

Толкнув ее, он просунул голову в прохладную, сумрачную, уютную прихожую.

– Лесли! – крикнул он.

Как же, черт побери, он собирается смотреть ей в глаза? Как рассказать ей, в скольких словах, что прошлую ночь он провел, подозревая ее в том, что она убийца с ангельским лицом, которая прячет яд, или дневник, или некий безымянный ужас в стенном сейфе? Однако единственное, что можно сделать, – выложить ей все, как есть, и покончить с этим кошмаром в общем взрыве хохота. Поскольку вчерашнее происшествие с винтовкой в конце концов оказалось обыкновенным несчастным случаем.

Лесли, выведенная из равновесия какими-то нелепыми россказнями – теперь-то Дик понимал, что убийцей могли выставить и его самого, – нажала на спусковой крючок, не желая того. А гнусный Гилмэн мгновенно и правдоподобно обратил это в свою пользу.

В доме по-прежнему никто не отзывался.

– Лесли! – позвал он снова.

Напольные часы в прихожей размеренно тикали. Миссис Рэкли, вероятнее всего, в это время отправилась за покупками. Но Лесли… Он собирался уже развернуться и закрыть за собой дверь, когда на глаза ему попалась сумочка Лесли, а рядом с ней ключ от парадной двери на столике в прихожей.

Прокричав ее имя, он прошел в гостиную. Затем заглянул в столовую напротив, изучил кухню позади нее. Одного взгляда в кухонное окно хватило, чтобы удостовериться: в саду ее тоже нет.

Он сказал себе, что у него нет повода для волнений. Может, она всего-навсего вышла на минутку на улицу. Стоя посреди аккуратной белой кухни, где в тишине особенно гулко капал кран, он так себе и говорил, однако к этому моменту он уже пребывал в таком состоянии, что ему хотелось удостовериться в этом, просто увидев ее.

В качестве последнего прибежища он заглянул в маленькую комнатку, настоящую клетушку, которую Лесли приспособила для завтраков. Мебель здесь была выкрашена яркой белой и голубой краской, словно в детской. На столе, накрытом на одну персону, с полагающимся набором столовых приборов и фарфора, стояла безнадежно остывшая яичница с беконом. Тост в хлебной корзинке успел превратиться в сухарь. В замершую в ожидании чашку никто не налил ни глотка кофе.

Дик спешно вышел из комнаты, вернувшись обратно в прихожую, и помчался наверх, перешагивая через три ступеньки.

В этом доме столь неукоснительно соблюдались приличия, что он до сих пор ни разу даже не заглядывал в ее спальню, хотя и знал, где она расположена. Он остановился перед закрытой дверью. Стукнул разок, не получил ответа, засомневался и открыл дверь.

Два окна спальни выходили на Хай-стрит. Между ними зиял, подобно шраму, злобно ощерившийся стенной сейф со стальной, широко распахнутой дверцей. Это было еще не все, что он увидел, сделав по инерции три широких шага вперед. Внутри сейфа, размерами чуть больше коробки для печенья, было пусто.

Поравнявшись с изножьем кровати, Дик повернулся.

Скорчившись на полу, прижимаясь к ковру левой щекой, у ножки кровати лежала Синтия Дрю. Одно колено приподнято, руки в розоватом джемпере широко раскинуты. Кожа на багровеющем синяке лопнула на виске справа и сочилась темной кровью, запекшейся ниже, на щеке. Синтия не двигалась.