В гостиной летнего дома судьи Айртона мистер Герман Эпплби в задумчивости созерцал эффект разорвавшейся бомбы, который произвели сказанные им слова.

– Но разумеется, – прибавил поверенный, – вы и сами все это знали? В смысле, знали, что мистер Морелл зажиточный человек, даже по меркам наших дней?

Эпплби поглядел на судью, который в ответ наклонил голову.

– Я знал, – согласился мистер Айртон.

Инспектор Грэм шумно выдохнул от облегчения.

– Если точнее, – поправился судья холодно и отчетливо, – именно так мистер Морелл сам описывал свое положение. Он пришел сюда сегодня вечером, чтобы доказать это и преподнести три тысячи фунтов в качестве свадебного подарка для невесты. Э… я забыл, говорил ли я вам уже об этом, инспектор?

Грэм кивнул.

– Говорили, сэр! – заверил он всех собравшихся. – Разумеется, говорили! Теперь я припоминаю.

– Ага. Вы бы лучше это записали – на тот случай, если вы не уверены. Спасибо… Мистер Барлоу!

– Сэр?

– Моей дочери, по-видимому, нехорошо. Я бы предпочел не подвергать ее всем этим неприятным процедурам сверх необходимого. Вы не возражаете, инспектор? Мистер Барлоу, будьте так добры, проводите ее в соседнюю комнату, а потом, когда она придет в себя, отвезите ее домой.

Фред Барлоу протянул Констанции руку. Немного поколебавшись, та приняла ее.

Он был рад, что стоит к остальным спиной, потому что сейчас они проходили через самую опасную эмоциональную стадию. Источником потенциальной опасности была Констанция. Если она сейчас сорвется, в чем бы это ни выражалось, даже судья, при всей его заносчивой самоуверенности, не сможет и дальше плести свою ложь.

Констанция, чьи карие глаза покраснели и запали, а косметика на хорошеньком личике превратилась в клоунскую маску, раскрыла рот, собираясь что-то сказать. Барлоу бросил на нее предостерегающий взгляд. Искра вспыхнула, едва не запалив бикфордов шнур, но погасла. Констанция оперлась на протянутую руку и с усилием поднялась с дивана. Барлоу приобнял ее за плечи, и они молча вышли из комнаты. Однако оставшиеся трое услышали, как она, оказавшись в коридоре, разразилась истерическими рыданиями.

Судья Айртон часто заморгал.

– Надеюсь, вы простите меня, джентльмены, – сказал он. – Все это расследование дается мне не так уж легко.

Инспектор Грэм кашлянул, а Эпплби чопорно поклонился.

– И тем не менее! От расследования нам никуда не деться, – продолжал судья. – Полагаю, мои предыдущие слова сможет подтвердить этот джентльмен. Вы, сэр. Мистер…

– Эпплби.

– Ах да, Эпплби. Могу я спросить, что сказал мистер Морелл, когда зашел к вам сегодня?

Эпплби призадумался. У инспектора Грэма сложилось впечатление (а инспектор был далеко не дурак), что под этой своей профессиональной маской поверенный сейчас хохочет. Грэм сам не знал, откуда взялось такое впечатление. Ведь от кончиков своих жалких, но старательно причесанных волос до своей, вероятно, жалкой, но старательно причесанной морали, он был воплощенная корректность, этот поверенный.

– Сказал? Дайте подумать. Он сказал, что затеял одну игру с мистером судьей Айртоном…

– Игру? – резко перебил Грэм.

– …Суть которой обещал объяснить позже. Не могу знать, что это было. Я имел удовольствие много раз видеть вас в суде, сэр.

Брови судьи удивленно взлетели, но он лишь молча склонил голову в знак согласия.

– И еще одно! – прибавил Эпплби, задумавшись. – Он сделал весьма странное замечание, что вы сами определили конечную сумму свадебного подарка мисс Айртон. Он сказал, что пытался убедить вас не мелочиться, однако вы отказались.

– Так и есть. И что тут такого странного?

– Ну…

– Почему же это странно, мистер Эпплби? Кажется, три тысячи фунтов можно считать вполне щедрым подарком?

– Да я и не спорю. Я только… Ладно, оставим это! – Поверенный отмахнулся и рукой в перчатке стряхнул с пальто несуществующую соринку.

– Больше он ничего не сказал?

– Ничего. А теперь могу я задать вопрос в интересах моего покойного клиента? Есть у вас соображения, кто его убил? Что именно здесь произошло? Мне кажется, я имею право это знать.

Инспектор Грэм внимательно поглядел на него:

– Ну, сэр, мы надеялись, вы сможете помочь нам с этим.

– Я? Каким образом?

– Но вы же были хорошо знакомы с убитым, и все такое. Вы ведь действительно, насколько я понимаю, знали его довольно близко?

– Да, в каком-то смысле.

– Он не был ограблен, – подчеркнул Грэм. – Это точно, если уж неточно все остальное. Не было ли у него, к примеру, врагов?

Эпплби замялся:

– Да, были. Я ничего не могу сказать вам о его личной жизни. Но у него имелась пара недоброжелателей в бизнесе. – Как ни удивительно, Эпплби, похоже, решил заострить внимание на этом моменте. Извинившись, он положил свой портфель и шляпу-котелок на шахматный столик и запустил руки в карманы пальто.

– Надо сказать, что в характере бедняги причудливо сплетались противоречивые черты, – продолжал он. – Он умел быть весьма щедрым. Достаточно взглянуть на эти деньги. Но если ему казалось, что кто-то отнесся к нему с пренебрежением, чем-то оскорбил его, он принимался вынашивать самые что ни на есть замысловатые, поистине макиавеллиевские планы, чтобы поквитаться. – Эпплби бросил взгляд на судью. – Вам, конечно же, такое знакомо, сэр.

– Почему это мне должно быть такое знакомо?

Эпплби рассмеялся:

– Не поймите меня неправильно. Ничего личного! В конце концов, подобный подарок для мисс Айртон вряд ли похож на оскорбление. – Он поглядел многозначительно. – Нет, я имею в виду, вы же понимаете подобный образ мысли, ведь у вас богатейший судебный опыт.

– Возможно.

– К тому же в делах он был напорист. А лет пять назад он пережил крайне неудачный роман…

– Вы имеете в виду случай, – прервал инспектор Грэм, – когда он пытался шантажировать молодую леди и она стреляла в него?

Эпплби, кажется, был ошеломлен. Но отвечал мягко:

– В защиту молодого джентльмена тоже было что сказать, между прочим.

– Этого я не слышал, – отчеканил Грэм. – Вы же не думаете, что молодая леди до сих пор зла на него?

– Мне почти ничего не известно о том деле. Это уж по вашей части, инспектор.

– А что с этими враждебно настроенными конкурентами мистера Морелла?

– Вы должны простить мое нежелание на кого-либо доносить, – решительно проговорил Эпплби. – Если вы просмотрите его деловые бумаги, а вы, вероятно, просмотрите их, то найдете имена и факты, которые сможете толковать по своему усмотрению. Это все, что я могу вам сказать.

Грэм волновался все сильнее и сильнее, словно каждый новый участник этого дела, каждая новая ситуация превращались в очередного обмазанного жиром поросенка у него в руках, которого он никак не может удержать.

– Вам было известно, что он едет сюда сегодня вечером, сэр. Вы не знаете, говорил он об этом кому-нибудь еще?

– Не могу знать. Вполне возможно, что и говорил. Мистер Морелл был не из скрытных, если только не задумывал какой-нибудь подвох.

– Прошу, напрягите память, сэр. Может, вам известно что-нибудь еще, что угодно, способное нам помочь?

Эпплби принял задумчивый вид:

– Нет, сомневаюсь. Когда он уходил из моей конторы, я сказал: «Если мы оба должны быть там вечером, почему бы сразу не поехать вместе? Давайте я подвезу вас на своем автомобиле». Он ответил: «Нет. Я хочу повидаться с мистером Айртоном до того, как появитесь вы. Я поеду поездом в шестнадцать ноль пять, и тогда в Тонише буду ровно в восемь. Может, даже встречу судью прямо в поезде. Он говорил, что собирается сегодня в Лондон». Это может быть вам полезно?

Грэм развернулся к судье:

– Вот как? Вы были сегодня в Лондоне, сэр?

– Да.

– Могу я узнать, чем вы там занимались?

Тень усталого раздражения пробежала по широкому гладкому лбу судьи Айртона.

– Обычно я бываю в Лондоне каждую субботу, инспектор.

– Да, сэр, но…

– Да будь оно неладно! Я сделал кое-какие покупки и заглянул в свой клуб. Однако не имел удовольствия видеть мистера Морелла в поезде. Мой старый друг сэр Чарльз Хоули пригласил меня на ранний ланч. После чего я сел на поезд до Тониша в четырнадцать пятнадцать, а затем доехал до дома от станции на такси.

Глубоко вздохнув, Грэм снова сосредоточил внимание на поверенном Морелла:

– Всего одно уточнение, мистер Эпплби. Этот револьвер на столе, рядом с вашим портфелем, – вам когда-нибудь доводилось видеть его раньше? Да, можете взять в руки, если угодно.

Эпплби отнесся к этому вопросу со своей обычной дотошностью. Он взял оружие руками в перчатках, встал прямо под люстрой и повертел револьвер из стороны в сторону.

– Нет, не могу утверждать наверняка. Но ведь подобные штуковины похожи друг на друга. – Он присмотрелся. – Номер, как я вижу, спилен. Судя по всему, довольно давно.

– Да, сэр, – сухо подтвердил Грэм. – Мы тоже это заметили. Но могло оружие принадлежать мистеру Мореллу?

Эпплби как будто встревожился:

– Что за странная мысль! Конечно, я не знаю точно, но сомневаюсь. Он терпеть не мог огнестрельное оружие. Он…

– Стойте, сэр! – резко прервал его Грэм.

Стряпчий, темная оправа которого сверкала под люстрой на четыре рожка, вздрогнул и застыл, вздернув одно плечо выше другого. На его лице отразилось изумление, за которым крылась какая-то иная эмоция.

Но в тоне Грэма не было ничего угрожающего. Когда «Ив-Гран» 32-го калибра оказался на свету, взгляд Грэма упал на что-то, чего он не замечал раньше. Инспектор взял оружие из рук Эпплби и внимательно осмотрел. Сбоку, прямо под барабаном для патронов, кто-то нацарапал на стали маленький значок, похожий на крест: горизонтальная перекладина покороче, вертикальная – подлиннее.

– Похоже на распятие, – решил он. – Может нам пригодиться.

– Или, – безмятежно вставил судья Айртон, – не пригодиться.

Никто из них не увидел, как шевельнулась ручка двери, и не услышал, как щелкнул замок. Фред Барлоу, подслушивавший из коридора, тихонько отступил в сторону спальни.

Свет в коридоре не горел. Входная дверь стояла открытая. Барлоу видел, как снаружи, где небо прояснилось и ночь мерцала крупными звездами, констебль Уимс вышагивает взад и вперед по выложенной плитками дорожке, ведущей к калитке.

В спальне судьи тоже было темно, потому что Констанция погасила свет. Габаритная, тяжелая мебель – принадлежавшая прежнему хозяину домика, мистеру Джонсону из Оттавы, – отбрасывала тени в звездном свете, лившемся в открытые окна. Барлоу различил белое пятно в том месте, где, сгорбившись в кресле-качалке у среднего окна, сидела Констанция. Констанция рыдала, точнее, раздраженно хлюпала носом – и сварливо буркнула, чтобы он уходил.

– Нет, не ходи никуда, – тут же поправилась она, раскачиваясь в кресле так, что оно заскрежетало. – Иди сюда. Я такая несчастная, что впору умереть!

Он в полумраке опустил руку ей на плечо:

– Знаю. Очень тебе сочувствую.

– Ничего ты не сочувствуешь, – огрызнулась Констанция, сбрасывая его руку. – Ты его презирал.

– Конни, я его видел всего раз в жизни.

– Ты его презирал! Сам знаешь, что презирал!

Где-то в глубине души Барлоу ощутил внезапный укол, который больше всего походил на разочарование. Как бы то ни было, подумал он, но сейчас он не имеет права разочаровываться. Констанция за это время успела дважды испытать мучительную боль, дважды доводившую ее до противоположных крайностей.

И тем не менее его снова охватило чувство, которое преследовало и ставило его в тупик на протяжении нескольких лет: как будто он обнаружил, ощутил нехватку чего-то, понял, что жизнь его недостаточно полна. Фредерик Барлоу был не из тех, кто любит покопаться в себе. За исключением одного черного пятна, недавнего случая, тяжким грузом лежавшего на душе, о котором он запрещал себе думать, он принимал мир таким, какой он есть. И все же…

– Ладно, – произнес Барлоу. – Я его презирал. Тебе будет лучше без него, Конни.

– Да он стоил двоих таких, как ты!

– Вполне возможно. Допускаю. Я просто говорю, что тебе будет лучше без него.

Настроение Констанции изменилось.

– Он был такой невозможный дурак! – воскликнула она, заставляя кресло-качалку яростно скрипеть. – Почему он не мог сказать, что у него есть деньги? Почему мы не могли просто прийти к папе и прямо так и сказать? Зачем он заставил папу – и меня! – думать, что он… Фред?

– Да?

– Как ты считаешь, это папа его убил?

– Тсс!

Три французских окна, такие же как в гостиной, были завешены белым тюлем, который едва ли мог заменить полноценные шторы, а лишь превращал звездный свет в путаницу теней.

Прижавшись лицом к занавеске, Барлоу видел, как констебль Уимс по-прежнему расхаживает по дорожке, и слышал негромкий скрип его ботинок. Констанция заговорила испуганным шепотом:

– Но они ведь нас не услышат?

– Не услышат, если ты не будешь кричать.

– Так что? Думаешь, это сделал папа?

– Послушай, Конни. Ты доверяешь мне?

Ее глаза широко распахнулись в полумраке.

– Конечно, – ответила она.

– В таком случае неужели ты не понимаешь, – он говорил тихо, но отчетливо, – благодаря одной только силе характера старика, его поистине нечеловеческой уверенности, что все сказанное им принимается другими за чистую монету, его еще не арестовали? Не понимаешь?

– Я…

– Он загипнотизировал этого констебля. Он почти загипнотизировал Грэма. До сих пор, слава богу, ему немного везло. Я имею в виду новость об этом неведомом богатстве Морелла. Ты ведь видела, как он моментально ухватился за идею и выжал из нее все возможное. Не могу не восхититься тем, как он скользит по тонкому льду, даже глазом не моргнув. Он может сказать теперь Грэму: «Я человек небогатый, живу не по средствам. Разве с моей стороны разумно застрелить человека, честно просившего руки моей дочери, который мог бы дать ей все, чего бы она только ни пожелала?»

Взгляд Констанции снова затуманился, и она принялась раскачиваться в кресле с истерическим неистовством.

– Мне жаль. Как же мне жаль! Однако ты должна понять это и держать себя в руках, чтобы помочь ему подтвердить все, что он скажет.

– Так, значит, ты думаешь, это сделал папа!

– Я думаю, его могут арестовать. Заметь, я говорю «могут». Как только они начнут проверять его слова насчет того, как он в кухне открывал банку со спаржей, когда Морелла застрелили в передней комнате, вполне вероятно, начнутся неприятности. Разве ты не видишь изъянов в этой версии? – Его голос звучал угрюмо. – Нет, похоже, не видишь.

– Я ведь не такая у-умная, как некоторые.

– Давай не будем ссориться, Конни.

– Уйди! Ты тоже его бросаешь.

– Вовсе нет, – возразил Барлоу с большей горячностью, чем собирался. Он опустил колено на край кресла-качалки, остановив его движение. Взялся руками за подлокотники и склонился над Констанцией. Под этими равнодушными звездами он почувствовал, что обязан объяснить, как ощущает себя затерянный в пространстве атом.

– Послушай меня. Мы с твоим отцом всегда толковали свод законов совершенно по-разному. Он великий человек. Он научил меня тому, что я и не надеялся когда-либо узнать. Однако он не смог научить меня презирать побитого, сломленного, побежденного человека, неспособного сражаться дальше, потому что ему не хватает образования, неспособного объясниться, потому что ему не хватает слов. Как Липиат. Помнишь лицо Липиата, когда ему объявили приговор?

Он ощутил, как все ее тело окаменело, и услышал, как тикают ее наручные часы.

– Конни, я ненавижу чванство судейских. Ненавижу их равнодушные глаза. Ненавижу их заявления вроде: «Мотивы этого человека не имеют значения. Он украл, потому что был голоден, или убил, потому что был доведен до предела, следовательно, будет признан виновным». Я хочу выигрывать в честной борьбе, чтобы сказать: «Мотивы этого человека имеют значение. Он украл, потому что был голоден, или убил, потому что был доведен до предела, следовательно, во имя Господа, будет свободен».

– Фред Барлоу, – сказала Констанция, – что за бред ты несешь?

Он убрал колено с кресла-качалки и распрямился. Ее прямодушное здравомыслие было подобно ушату холодной воды и всегда заставляло его стыдиться себя. Как правило, он хорошо держал себя в руках. Но сейчас ночь насмешничала над ним.

– Прости, – произнес он будничным тоном и рассмеялся. – Из-за случившегося все мы немного на взводе. Просто захотелось высказаться, вот и все.

– Но что ты имел в виду?

– Я имел в виду, что хочу помочь твоему отцу. Боюсь только, что он не примет ничьей помощи, а это, поверь мне, Конни, плохо.

– Почему?

– Потому что он считает, что неспособен на ошибку.

На дороге за окном появились пятна света, и к калитке летнего домика подъехала машина. Разглядев ее очертания на фоне неба, Барлоу догадался, что это, должно быть, фотограф и криминалист из Эксетера. Он всмотрелся в светящийся циферблат часов на руке Констанции и отметил про себя, что уже почти двадцать пять минут десятого.

– От тебя требуется, моя дорогая, – это ведь понятно? – крепко держать себя в руках и подтверждать его версию, что вы знали о состоянии Морелла. В этом твоя работа, и постарайся сделать ее как следует, или ты не дочь своего отца. А теперь слушай, я объясню тебе, что еще ты должна сказать.

Пока он наставлял ее, говоря уверенно и убеждаясь, что она все поняла, кресло-качалка скрипело, раскачиваясь взад-вперед. Но когда она заговорила сама, ее умоляющий голосок прозвучал едва слышно и болезненно:

– Ты так и не ответил на мой вопрос, Фред. Ты считаешь, это сделал папа?

– Откровенно говоря, я не могу пока решить.

Кресло снова заскрипело.

– Фред!

– Да?

– Я знаю, что это сделал папа.