Минут за двадцать или за полчаса до этого момента судья Айртон смотрел, как его дочь выходит через калитку. Смотрел, как она бесцельно вышагивает вдоль шоссе. Затем он развернулся к троим своим гостям.

– И чему же, джентльмены, – вопросил он, – я обязан неожиданной честью видеть вас у себя?

Этим утром он был одет, как для выхода в свет. Его темный пиджак, полосатые брюки, стоячий воротничок и серый галстук выглядели безукоризненно. Они придавали ему – это впечатление трудно описать – какой-то встревоженный вид, который не могла скрыть даже его привычная брюзгливая манера, пробивавшаяся сквозь терпеливую, холодную вежливость.

Доктор Фелл сидел на диване, Фредерик Барлоу – на подлокотнике дивана. Инспектор Грэм занял одно из мягких кресел, положив свой блокнот на шахматный столик.

– Я по-прежнему считаю, сэр, – медленно проговорил Грэм, – что лучше было бы позволить мисс Айртон остаться, как она сама хотела. Боюсь, нам все равно придется ее вернуть.

Даже если это и был один из его обычных выпадов, лицо Грэма не предвещало ничего хорошего.

– Ее всегда можно позвать прямо отсюда, если вам нужно. Но я между тем жду. Чему же я обязан честью видеть вас?

– Хорошо, сэр, – произнес Грэм, довольно нервно вздернув плечи и прокашлявшись разок-другой, прежде чем продолжить, – суть в чем. Сегодня рано утром я был на совещании с моим шефом и с начальником полиции графства. Мы прошлись по всему этому делу. Сказать по правде, оно нам не нравится. В общем, мое начальство не видит смысла, как не вижу и я, откладывать и дальше.

– Откладывать дальше что?

– Арест, – ответил Грэм.

Судья Айртон закрыл и запер на задвижку французское окно, отчего в комнате стало еще темнее.

Он вернулся к своему привычному креслу, сел и закинул ногу на ногу.

– Продолжайте, – предложил он.

Грэм мрачно задумался.

– Видите ли, сэр, дело обстоит так. С самого начала я зашел в тупик. Я открыто в этом признаюсь. Возможно, я двигался по верному пути, однако не заметил многого из того, что все время лежало у меня прямо перед носом, пока доктор Фелл не указал мне.

Аляповатое кресло под судьей было обито какой-то грубой тканью. Они услышали, как ногти судьи Айртона скребут по подлокотникам, когда он принялся сжимать и разжимать пальцы.

– Вот как. – Он бросил взгляд на доктора Фелла. – Значит, это вашей… э… напряженной умственной работе, сэр, мы обязаны тем, что мы, как нам кажется, успели установить?

– Нет! – твердо ответил доктор Фелл. Его зычный голос загромыхал в сумраке, и он понизил его: – Я лишь смог, по счастливой случайности, продемонстрировать, как было совершено это убийство. За все остальное я не несу никакой ответственности.

– Как было совершено убийство? – повторил судья Айртон в искреннем изумлении. – Разве хоть раз возникали сомнения, как именно оно было совершено?

– Дорогой мой сэр, – произнес доктор Фелл, – у меня в голове не было ни малейших сомнений ни по одному другому пункту, кроме этого. С вашего позволения, мы вам объясним.

– Прошу прощения, я позабыл о гостеприимстве, – заметил судья после паузы. – Не желаете ли что-нибудь выпить, джентльмены?

– Я не буду, спасибо, – отказался Грэм.

– Нет, спасибо, – сказал доктор Фелл.

– Я бы выпил глоточек, – признался Фред Барлоу.

Судья Айртон подошел к серванту. Он налил для своего гостя виски с содовой, а себе плеснул немного бренди из старой приземистой бутылки. Он держал большой стеклянный бокал так любовно, словно в нем содержалось жидкое золото, впрочем, в некотором смысле так и было. Обрезав и закурив сигару, он вернулся на свое место. Сел, согревая бокал, мягко покачивая его содержимое по кругу, пока солнце разгоралось и тускнело за окнами, затем сдержанно поглядел на своих гостей:

– Так я жду.

– Сложность этого дела, – произнес доктор Фелл, – заключалась в том, что с самого начала, похоже, никто не замечал одного важного момента. Мы видели его. Он привлекал наше внимание. Однако по какой-то любопытной причине никто, кажется, не сознавал его значения. Я имею в виду следующий факт. Вокруг пулевого отверстия в голове Морелла не было следов пороха.

Судья Айртон нахмурился:

– И что же?

– Я повторяю, – настойчиво проговорил доктор Фелл. – Не было следов порохового ожога. Мне вряд ли нужно вам объяснять, что это значит. Это значит, что револьвер при выстреле никто не держал у головы Морелла. Напротив, оружие должно было находиться по меньшей мере в пяти-шести дюймах от него, а вероятнее всего, на еще большем расстоянии. У нас нет способа установить точно.

Он засопел, сделав могучий вдох.

– Теперь понаблюдаем, что это нам дает. Как нам известно, выстрел раздался в тот же миг, когда Морелл произнес свое последнее слово: «Помогите!» – телефонистке на коммутаторе. Но как человек говорит по телефону? Он говорит, почти вплотную прижимая губы к трубке.

Пуля, убившая Морелла, была выпущена сзади. Она вошла в затылок над правым ухом. Оружие должно было находиться на некотором расстоянии.

Разве можно винить меня за то, что я был ошеломлен, обнаружив на внутренней части микрофона в трубке – на внутренней – отчетливые следы пороха? Можно ли винить меня за то, что я был ошеломлен, когда выстрел, произведенный с некоторого расстояния сзади – причем между пулей и телефонной трубкой находилась голова Морелла, – не только оставил следы пороха на микрофоне, но и произвел удар такой силы, что внутри треснула звуковая мембрана?

Доктор Фелл сел прямо.

Он произнес негромко:

– Уверяю вас, джентльмены, это невозможно. Уверяю вас, что, когда этот самый выстрел в половине девятого прозвучал, никакой головы между дулом и телефоном не было. Уверяю вас, револьвер держали примерно в дюйме от микрофона, нацеливая чуть в сторону так, что немного пороха попало внутрь. Уверяю вас, это значит, что выстрел, услышанный в половине девятого, не мог быть тем выстрелом, который убил Энтони Морелла.

Доктор Фелл умолк. Он провел пальцами по копне тронутых сединой волос с выражением острого дискомфорта и даже растерянности на лице.

– Это же ясно, не так ли? – спросил он, переводя взгляд с одного собеседника на другого. – Меня удивило то равнодушие, с которым вы все отнеслись к высказанному мной недоумению по поводу телефона.

Судья Айртон глотнул бренди.

– Объяснение, – согласился он, – представляется вполне вероятным. В таком случае получается…

Доктор Фелл жестом потребовал тишины.

– Ну как же, – произнес он, – получается, что не Морелл прошептал эти слова: «„Дюны“. Дом Айртона. Помогите!» Получается, кто-то другой прошептал их, а затем намеренно выстрелил едва ли не в телефонную трубку, чтобы у телефонистки не осталось никаких сомнений, что именно случилось. Получается, все это было разыграно и подстроено.

– Умышленно спланировано?

– Умышленно спланировано убийцей, – сказал доктор Фелл, – чтобы доказать: Морелл погиб в это самое время и на этом самом месте.

Инспектор Грэм теребил свою записную книжку. Фред Барлоу допил виски с содовой. А доктор Фелл продолжил:

– Очень многое стало ясно после осмотра этой комнаты в субботу вечером. Получается, было произведено два выстрела. Первый выстрел, предположительно, убил Морелла, который умер в какой-то момент до половины девятого. Второй выстрел произведен здесь. Но после в револьвере была обнаружена только одна стреляная гильза. Отсюда следует, что убийца должен был вставить в барабан еще один патрон для второго выстрела, желая убедить нас, что выстрел был один.

И вот теперь это подводит к двум интересным вопросам. Первый: откуда взялся этот дополнительный патрон? Неужели убийца принес его с собой специально для этой цели? Или, может, холостой патрон? Или…

Доктор Фелл умолк. С извиняющимся видом он указал на шахматный столик.

– В субботу вечером, размышляя над этими вопросами, я подошел к шахматному столику. Обнаружил в ящике шахматные фигуры и принялся ворошить их. Я по рассеянности подбрасывал и ловил одну из них, когда мой слабый разум вдруг озарил свет понимания. Потому что я вспомнил об одной привычке Морелла, и я вспомнил о его карманном талисмане.

Судья Айртон, кажется, впервые был потрясен. Когда он вынул изо рта сигару, инспектор Грэм увидел на ее конце отметины от зубов. Однако голос судьи звучал ровно:

– Карманный талисман? Ничего не понимаю.

– Его амулет, – пояснил доктор Фелл. – Талисман на счастье. Это был патрон для револьвера тридцать второго калибра. У Морелла имелась привычка подбрасывать и ловить его. Все, кто был с ним знаком, включая мисс Теннант, подтвердят, что этот талисман на счастье никогда, ни при каких обстоятельствах ни разу не покидал его кармана. Однако я припоминаю, как констебль Уимс закончил перечислять предметы, обнаруженные в карманах Морелла, и никакого патрона среди них не было.

– Вот как, – буркнул судья Айртон, допивая бренди.

– Но это как раз привело ко второму вопросу. Если этот патрон, любой патрон, если на то пошло, использовался для второго выстрела, тогда куда, черт побери, вошла пуля?

Он помолчал и в негодовании уставился на остальных.

– Ее нет в этой комнате. Меня заверил в этом инспектор Грэм. Он заверил меня, что все углы и закоулки в этой комнате были обысканы и полиция ничего не нашла, вообще ничего, кроме того, о чем нам известно. Чем больше я докучал инспектору с этим вопросом, пока он вез меня в отель в субботу вечером, тем категоричнее он становился. И все же пуля не могла исчезнуть. Из чего логически вытекает, что она должна быть здесь.

Судья улыбнулся.

– Ну, тут уж, – заметил он, – не логика, а нежелание отказываться от взлелеянной теории. Потому что пули тут нет.

– О, еще как есть, – возразил доктор Фелл.

За окнами снова потемнело, так что они видели лишь силуэт доктора Фелла, когда он, с присвистом дыша, тяжело поднялся на ноги.

– С вашего позволения, инспектор Грэм покажет, что именно сделал убийца. Сам я недостаточно ловок, чтобы выполнять все эти телодвижения.

В кои-то веки зрители смотрели не на него. Они смотрели на инспектора Грэма. Со всей серьезностью и старательно разыгранной целеустремленностью Грэм вынул из кармана предмет, в котором Фред Барлоу, присмотревшись, узнал пачку жевательной резинки «Сладости Тони». Грэм снял обертку с одной пластинки и сунул ее в рот.

Судья внимательно наблюдал за ним, но ничего не говорил. С таким же выражением лица судья Айртон когда-то смотрел на Тони Морелла.

– Разумеется, – продолжал доктор Фелл, – я должен был прийти к пониманию гораздо раньше. Ведь тут имеется три почти твердых указания на направление, в котором нам следовало смотреть.

Я имею в виду прежде всего телефон, который и без того сильно беспокоил меня. Он беспокоил меня с самого начала, потому что – и я сказал об этом тогда – я не понимал, как телефон мог так сильно разбиться, если его просто смахнули со стола. Выглядел он так, словно кто-то с силой зашвырнул его. Или же поднял на достаточную высоту и уронил на пол.

Потом была еще маленькая подушка с сиденья вращающегося кресла. Я осмотрел ее, и она оказалась грязной. Грязной в совершенно чистом доме. Инспектор Грэм, как мне сказали, тоже в какой-то момент тем вечером брал эту подушку и хлопал по ней, чтобы стряхнуть грязь. Такую, словно кто-то потоптался по подушке мокрыми ботинками.

И наконец, было это.

Доктор Фелл неуклюже затопал через комнату к письменному столу, где, отступив в сторонку, чтобы они все видели, он потянул за цепочку, включая маленькую настольную лампу. И снова яркий небольшой круг света упал на стол и на пол, как демонстрировал Грэм за день до того.

– Судья Айртон, – продолжал доктор Фелл, – говорит, что, когда он вышел из комнаты в кухню в двадцать минут девятого, горела только эта лампа. Между тем моментом и половиной девятого кто-то включил свет под потолком. Зачем? Как вы видите, у этой настольной лампы неподвижный металлический абажур. Свет попадает только на стол и на пол. Верхняя часть комнаты не освещена вовсе.

Связав вместе все эти указания: первое – кто-то вставал на подушку в кресле перед письменным столом; второе – кто-то поднял телефон на некоторую высоту, прежде чем бросить его, – мы получаем только одно место для поисков. И поистине всего один предмет, который мы ищем.

Доктор Фелл развернулся и прошел к выключателю рядом с дверью в коридор. Свет верхней люстры, когда он нажал на клавишу, ослепил всех, и все заморгали, привыкая к нему.

– Вот так, – произнес доктор Фелл.

Чучело лосиной головы гротескно таращилось на них со стены над письменным столом. Голова была старая, пропыленная, побитая молью. Она шла в комплекте с тошнотворными обоями в цветочек и вязаными диванными подушками.

Голос судьи Айртона прозвучал тонко и сипло, теперь уже не сдерживаясь и на грани истерики от изумления:

– Вы утверждаете…

– Покажите им, Грэм, – предложил доктор Фелл.

Инспектор Грэм поднялся. Он вынул из кармана брюк револьвер «Ив-Гран» 32-го калибра и проверил, что барабан вращается от движения курка.

Подойдя к письменному столу, он поставил кресло в паре футов перед ним, немного левее лосиной головы. Револьвер он переложил в левую руку. Снял с рычага телефонную трубку. Обернув правую руку носовым платком, он взял и трубку, и телефон. Держа все это в правой руке, а револьвер в левой, он забрался на кресло. Оно пронзительно крякнуло и заскрипело, когда он утвердился на нем.

Его глаза оказались теперь почти на уровне стеклянных глаз лосиной головы. Он нацелил револьвер в выемку или углубление, изображавшее правую ноздрю нелепой чучельной головы. Растянув телефонный шнур на всю длину, он поднес телефон поближе к револьверу. Склонился к обоим предметам.

А потом заговорил негромко, но отчетливо.

– «Дюны». Дом Айртона. Помогите! – произнес Грэм. Он откинул голову назад… и выстрелил.

Грохот выстрела показался оглушительным в этом замкнутом пространстве. А дальше все произошло слишком быстро, чтобы Фред Барлоу успел проследить, разве только уже позже, вспоминая.

Телефон, выпущенный из руки, загромыхал, ударяясь об пол. Вслед за ним прилетел носовой платок. Правой рукой Грэм сделал какое-то короткое движение, прежде чем она метнулась к левой ноздре лосиной головы, в которую угодила пуля. Но прежде чем он завершил свое движение, что-то странное как будто само собой появилось на ковре на полу рядом с креслом Грэма.

Там материализовалась кучка светло-красного песка, словно перевернули невидимые песочные часы. Песок заблестел в воздухе. Песок собрался в крошечную пирамидку, немного разлетевшись по сторонам, когда большой палец Грэма крепко надавил на ноздрю чучельной головы.

– Ясно! – выдохнул инспектор. Кресло болезненно взвизгнуло под ним, он развернулся и едва не упал. – Жевательная резинка кое на что годится. Она замазывает дырку от пули тридцать второго калибра не хуже цемента. А когда она затвердеет, вы ни за что не отличите ее по цвету от гипса.

В комнате стояла тишина.

– Да, – вздохнул доктор Фелл, пока все смотрели на него, – это и есть вся история. Только я никак не мог догадаться, пока не оказался на балконе своего отеля вчера и не увидел, как трое рабочих на другой стороне улицы наполняют мешки песком, и тут кто-то сказал мне, что бывший владелец летнего дома был канадцем.

Многие таксидермисты Канады и Соединенных Штатов по традиции набивают большие головы, закрепленные на жестком каркасе и проложенные промасленными лоскутами, мелким песком. Я должен был сообразить, когда увидел эту голову. У нас по Англии, как вы знаете, лоси не бегают. Суть в том, что эта штуковина является натуральным мешком с песком, не более и не менее. А мешок с песком запросто задержит револьверную пулю небольшого калибра.

Он вернулся к дивану и сел.

Инспектор Грэм спрыгнул с кресла, стряхивая с мундира песчинки. Пол под его весом содрогнулся. Он положил револьвер на письменный стол.

– В этом никаких сомнений, – угрюмо заметил Грэм. – Фактически он задержал две пули. Та, которую выпустили в субботу вечером, где-то в глубине этой головы.

– В высшей степени изобретательно, – заметил судья Айртон.

Он, похоже, попытался прокашляться, прочищая горло, – деликатная операция, требующая движения шеи. Однако он умудрился при этом не шевельнуть ни единым мускулом на лице.

– Так вы говорите, – задумчиво подытожил судья, – что это проделал «некто»?

– Да, сэр. Убийца.

– Воистину. Тогда как же я, по-вашему…

Грэм изумленно поглядел на него.

– Вы? – взорвался он. – Боже упаси, сэр, мы и на минуту не могли представить, что это сделали вы! На самом деле нам известно, что вы этого не делали.

За окнами послышался торопливый топот шагов по лужайке. Одно из французских окон распахнулось. Констанция Айртон, а за ней Джейн Теннант ворвались в комнату и тут же замерли. Однако эмоциональное напряжение остальных четверых, или, вероятно, всего троих из них, было настолько велико, что появления девушек никто не заметил, пока Констанция не заговорила.

– Мы слышали выстрел! – взвизгнула она. – Мы слышали выстрел!

Ее отец вытянул шею, поворачиваясь к ней. Он как будто очнулся и снова пришел в раздражение, увидев ее. Он замахал рукой, словно прогоняя прочь прислугу.

– Констанция, – произнес он холодно, – будь добра, не вторгайся в подобные моменты. Твое присутствие неуместно. Прошу тебя, уходи – и забери эту… – он нацепил свои очки, – эту молодую леди с собой.

Но тут вмешался Грэм.

– Нет, – сказал инспектор с неким мрачным удовлетворением. – Оставайтесь здесь, мисс. Мне кажется, всего лишь кажется, что вы понадобитесь нам всего через пару минут.

Затем он продолжил свою искреннюю речь, обращенную к судье:

– Понимаете ли, сэр, уж кто-кто, но вы бы вряд ли затеяли столь нелепое дело: у себя в доме, собственными рукам накинуть веревку себе на шею. Нет, сэр. Это сделал за вас кто-то другой. Итак, это факт. Мы можем его доказать. Имеются и другие факты. Как только мы обнаружили их… что ж, все встало на свои места. Спросите доктора Фелла.

Каждое слово той истории, которую вы рассказали нам, как бы безумно оно ни звучало, – правда. Это вполне очевидно. Убийца затащил сюда мертвое тело Морелла, пока вы находились в кухне. Убийца включил верхний свет, подготовил сцену, выстрелил в пустоту. Затем убийца толкнул тело Морелла на кучку красного песка и выскочил наружу.

– Мы слышали выстрел, – не отставала Констанция, говоря все тем же пронзительным голоском.

Грэм развернулся к ней.

– Да, мисс, слышали, – подтвердил он и продолжил, неторопливо поведав вновь прибывшим все, что здесь происходило.

Ни Констанция, ни Джейн не стали ничего говорить. Первая сильно побледнела, вторая держалась спокойно, но смотрела во все глаза. Яркий свет люстры высвечивал малейшие изменения мимики.

– Значит, Тони был застрелен, – выдохнула Констанция, а затем замолкла, – не здесь.

– Не здесь, мисс.

– И он был застрелен… не в половине девятого.

– Нет, мисс. За несколько минут до того. Почти тогда же, разница всего в несколько минут, и потому ни один врач не сможет установить точное время.

– И его не мог убить… папа.

– Нет, мисс. Я как раз к этому подхожу. Есть только один человек, всего один, кто мог бы его убить. Только один человек, у которого были причины попытаться изменить время и место убийства. Только один человек, который заставил нас поверить, что Морелл был застрелен здесь в половине девятого, а не в другое время и в другом месте, потому что в ином случае ему конец. Теперь у нас имеются улики против этого человека. И я продемонстрирую их вам сию секунду.

Грэм помолчал. Собрался с мыслями. Лицо его густо пошло земляничными пятнами, и он сделал такой вдох, словно собирался нырнуть. Затем он прошелся по комнате и опустил руку на плечо одного человека.

Он произнес:

– Фредерик Барлоу, я вынужден требовать, чтобы вы отправились со мной в полицейский участок Тониша. Там вам будет предъявлено официальное обвинение в убийстве Энтони Морелла, и вы будете помещены под стражу до того момента, как предстанете перед судом в Эксетере через неделю, считая с сегодняшнего дня.