«Компания по строительству и продаже недвижимости Экмана», ныне прекратившая свое существование, некогда вынашивала грандиозные планы насчет деревенской дороги, переименованной ради такого дела в авеню Веллингтона, но которую местные все равно упорно называли переулком Влюбленных.

Улица должна была стать центром, точкой отсчета. От нее должны были разбежаться в разные стороны чудесные кварталы домов по приемлемой цене (от 650 до 950 фунтов), улицы для которых уже были прочерчены на картах в конторе компании: авеню Кромвеля, авеню Мальборо, авеню Вольфа и так далее.

Эти улицы так и остались красной глиной и зарослями крапивы. Однако в переулке Влюбленных, на единственной сносной дороге, пересекавшей главное шоссе между Тонишем и заливом Подкова, лежали бетонные плиты. И стояла телефонная будка. Она находилась ярдах в двадцати от начала переулка, где его границы расширялись и расступались, переходя в приятную сельскую местность. Здесь же заканчивались бетонные плиты, теряясь под глиной и россыпями гравия. В этом месте, на начерно расчищенном клочке земли, по одну сторону дороги стоял образец отдельного дома, а по другую – образец дома на две семьи.

Дома разрушались и темнели. Изначально они были из красного кирпича с белой штукатуркой. Однако их нельзя было купить или арендовать, даже если бы кто-нибудь захотел: законное право собственности оставалось под вопросом из-за сложного положения одного из директоров компании, отбывавшего срок в Дартморе. В домах играли дети, пару раз вспыхивали скандалы из-за застуканных здесь любовных парочек, ветер хлопал ставнями, крысы прогрызали дырки.

Вскоре после полудня, в понедельник, 30 апреля – день был солнечный, но по небу бежали облака, – Констанция Айртон свернула с главного шоссе и прошла по переулку Влюбленных.

Она шла с непокрытой головой, правда в отделанном мехом пальто поверх темного платья. Светлые волосы были причесаны без всякого изыска, и от макияжа она почти отказалась. Может быть, по этой причине она выглядела старше. Только в прошлый четверг она разговаривала с Тони Мореллом в маленьком садике за зданием сессионного суда, в тот день, когда Джона Эдварда Липиата приговорили к смерти. И все же она казалась старше.

А еще казалось, что Констанция бредет куда-то без цели и смысла. Она шаркала по дороге ногами. И складывалось впечатление, что ее заставили куда-то идти. Она хмуро поглядела на телефонную будку, но не стала останавливаться.

Бетонные плиты дороги покрывали трещины – бетон здесь всегда был плохой. Немного посомневавшись, она двинулась к одному из демонстрационных домов. Она почти дошла, когда снова остановилась – вдруг.

– Привет! – произнес голос, в котором удивление смешивалось с облегчением.

Перед одним из входов в дом на две семьи, по правой стороне, стоял знакомый автомобиль. «Кадиллак» с красным кожаным салоном. Сверкающая чистотой машина особенно ярко контрастировала с обветшавшим строением. Констанция узнала «кадиллак» даже раньше, чем узнала голос. Джейн Теннант, натягивая перчатки, спустилась с двух ступенек крыльца:

– Конни!

Констанция сделала такое движение, будто хотела развернуться и бежать. Но Джейн спешно пересекла участок, некогда, вероятно, предназначавшийся для палисадника, и преградила ей путь:

– Конни, где тебя носило? Мы тут чуть с ума не сошли.

– Я уехала и остановилась в летнем доме папы. Уехала на автобусе. Разве нельзя?

– Но неужели ты не могла позвонить и сообщить, где ты?

– Нет, спасибо, – мрачно отозвалась Констанция. – Хватит с меня уже проблем с телефонами.

Джейн, кажется, немного растерялась. Хотя она снова облачилась в свой твидовый костюм, живость и нежность ее лица компенсировали все его недостатки. Констанция на нее не смотрела, однако, похоже, это она отметила.

– Все просили меня передать тебе наилучшие пожелания, – продолжала Джейн. – Они ужасно жалели, что не смогли с тобой попрощаться перед отъездом…

– Они что, уже уехали? Все?

– Да, разъехались сегодня утром. Сегодня же понедельник. Хьюго Рейкс настойчиво просил меня передать, чтобы ты не забыла, однако не уточнил, о чем именно.

Констанция рассматривала землю под ногами и задумчиво улыбалась.

– Да, Хьюго такой милый, правда? Он умеет повеселиться. Остальные – нет. Если бы не его…

– Не его что?

– Ничего.

– Сегодня утром у него было жуткое похмелье, – заметила Джейн. – И здоровенный рубец на лбу после того, как он пытался демонстрировать фигурные прыжки с высокого трамплина.

– Вот как? Хорошо ли прошла купальная вечеринка?

– Изумительно!

– Похоже, ты неплохо повеселилась.

– Так и есть.

– О… А как насчет той безобразной потаскушки в красном купальнике, которая постоянно крутилась вокруг него?

– Лора Корниш?.. Конни, – медленно проговорила Джейн, – откуда ты знаешь, что она была в красном купальнике?

Мертвенно-бледное солнце ослепительно сияло, но отличалось от неба по цвету только этим сиянием. Оно то прикрывалось вуалью тускло-серых бегущих облаков, то снова показывалось. Здесь, на возвышении, чувствовался ветер. Чьи-то куры, забредшие в середину того, что должно было именоваться Веллингтон-авеню, копались в земле, разбрасывая мелкие камешки.

– Конни, я хочу с тобой поговорить. Давай перейдем на ту сторону.

– Ладно. Хотя я не понимаю, с чего ты хочешь со мной говорить.

На другой стороне дороги стоял дом на одну семью, очевидно гордость компании «Экман и К^о», с зелеными рамами на фоне красной кирпичной кладки и некогда белой штукатурки. Все окна успели покрыться слоем грязи, некоторые были разбиты. Парадная дверь под кирпичной аркой криво болталась на петлях. Сбоку имелась пристройка, предназначенная для гаража.

– Куда мы идем? – спросила Констанция.

– Сюда. Я тебе покажу.

– И кстати, что ты здесь делаешь, Джейн Теннант? Как ты вообще сюда попала?

– Пыталась найти бродягу по прозвищу Черный Джефф. Его пожитки сложены в одном из этих домов, но самого его нет. Если на то пошло, что здесь делаешь ты?

– На самом деле мне больше некуда было пойти, – ответила Констанция. – Меня попросту выставили из дома. Они сейчас все собрались там – папа, Фред Барлоу, доктор Фелл и инспектор Грэм – и ведут себя как безумные. А маленькая девочка пусть пойдет поиграет на улице, пока серьезные дяди беседуют. – Она застыла на месте, когда Джейн толкнула перекошенную дверь. – Нам сюда?

– Сюда.

С потолка в небольшой прихожей до сих пор свисала маленькая венецианская люстра. Они прошли в кухню, потускневшую от пыли. Стены над плитками пола были сплошь в инициалах и надписях, сделанных карандашом. На электрическом холодильнике стоял ряд пустых пивных бутылок. Джейн закрыла дверь.

– Здесь нас никто не подслушает, – произнесла она. Она поставила сумочку на холодильник. Стиснула кулаки от острого приступа неуверенности, пронзившего ее. – Конни, – прибавила она негромко, – это ведь ты напала на меня вчера вечером в бассейне?

– Да, – ответила Констанция после паузы.

И ничего больше.

– Но зачем? Ради всего святого, зачем? За что ты так сильно меня ненавидишь?

– Я не ненавижу. Я тебе завидую.

– Завидуешь?

Констанция прислонилась спиной к раковине, взявшись руками за бортики. Судя по ее тону, она не испытывала никаких особых переживаний. Глаза, большие, карие, подвижные, взирали на Джейн с неподдельным любопытством.

– У тебя ведь нет родителей, верно?

– Они уже умерли.

– И у тебя куча денег, твоих личных?

– Можно так сказать.

– И никто, – продолжала Констанция, – не указывает тебе. И еще ты старше меня, значит, когда ты поступаешь по своему усмотрению, никто не скажет, что ты сумасбродка, а мне такое говорят постоянно. Да, ты старше меня. Хотела бы я, чтобы мне было лет тридцать пять, пусть бы я была старая и морщинистая…

– Конни, дорогая, что за глупости…

– Но, по крайней мере, никто не удивлялся бы тому, что я делаю. Вот ты поступаешь так, как тебе заблагорассудится. Если хочешь поехать в Канны или в Сент-Мориц, то просто едешь. Если хочешь развлечь компанию, развлекаешь компанию. Но разве тебе от этого весело? Нет. Ничего подобного. Тебе вовсе не было весело, когда вся эта компания гостила у тебя в доме, верно?

Ее голос упал до шепота. И прозвучал чуть громче шепота, когда она заговорила снова:

– Джейн, мне ужасно, жутко жалко. Видит Бог, я не хотела причинить тебе вред!

Не успела Джейн ответить, как она спешно продолжила:

– Я в каком-то смысле завидовала тебе и Фреду. Я следила за Фредом. Мне хотелось тебя напугать. Просто напугать, чтобы ты была такой же расстроенной и несчастной, какой была я. Я следила за Фредом, потому что еще раньше тебя знала, что ты пригласишь его на эту вечеринку. Я взяла в холле гостиницы этот нож для бумаг. Надела перчатки, потому что так всегда делают в детективах. Ты очень на меня злишься?

– Боже, Конни, неужели ты не понимаешь, что это не важно?

До сознания Констанции дошла лишь часть фразы.

– Так ты не злишься на меня? – с недоверием переспросила она.

– Нет, конечно.

– Я в это не верю.

– Конни, дорогая моя, послушай. Это вообще не имеет значения. Ты… ладно, ты, случайно, не подслушала, о чем мы говорили с Фредом?

– Да, подслушала. И я вас видела. – Теперь Констанция говорила с величайшим спокойствием, спокойствием человека, уличающего другого в преступлении. – По-моему, это было отвратительно. И сейчас я говорю так не потому, что я гадкая и злая, Джейн, на самом деле я не такая. Но я все равно считаю именно так. Я бы никогда не позволила…

Джейн разжала кулаки. Сделала глубокий вдох. Неуверенность в серых глазах медленно рассеялась, как и легкое огорчение.

– Конни, – сказала она, – какой же ты ребенок! Ты все еще сущее дитя. Я до сих пор этого даже не сознавала.

– Только ты еще мне об этом не говори!

– Погоди, Конни, ты влюблена во Фреда Барлоу?

– Нет, конечно. Он, естественно, мне нравится, но как брат.

– А ты когда-нибудь была по-настоящему влюблена в Тони Морелла?

– Да. Ужасно! Но знаешь… – Констанция опустила глаза и зашаркала по полу ногой, хмуря лоб, – знаешь, теперь он ушел безвозвратно, и я как-то несильно по нему скучаю. Мне всегда было немного неловко, когда он был рядом. Только никому об этом не рассказывай, Джейн, но это правда. Мне кажется, Хьюго Рейкс гораздо симпатичнее. Конечно, я никогда не смогу испытывать к Хьюго те же чувства, что к Тони, моя жизнь кончена, и нужно радоваться тому, что осталось, однако мне все равно кажется, что с Хьюго ходить на вечеринки гораздо веселее.

Джейн засмеялась. Она тут же подавила смех, потому что Констанция подумала бы, что она смеется над ее чувствами, а не над скрытым в ее словах смыслом. Взгляд ее скользнул мимо Констанции, за грязное окно над раковиной, где солнце то разгоралось, то тускнело над продуваемым ветром пейзажем. То был горестный смех, он завершился чем-то похожим на рыдание.

Она подавила и его.

– Конни, полиция уже говорила с тобой?

– Нет.

– Но ты знаешь, что они тебя ищут?

– Да. Папа вчера вечером спрятал меня у себя в доме, когда они спрашивали обо мне. Джейн, я и подумать не могла, что он может быть настолько человечным. Он сказал – ему нужно время на размышления.

– Ты знаешь, почему тебя ищут?

– Д-да.

Голос Джейн прозвучал пронзительно искренне:

– Мне хочется, чтобы ты поверила, что я твой друг. Это в любом случае правда, веришь ты или нет. Твой отец в большой опасности, Конни. Я не пытаюсь тебя напугать, я лишь хочу, чтобы ты кое-что осознала.

– Я бы что угодно сделала, – просто ответила Констанция, – чтобы вытащить его из всей этой истории.

– В субботу вечером, в двадцать пять минут девятого, ты пыталась дозвониться мне домой из телефонной будки в этом переулке. Ты пыталась связаться со мной. Конни, что ты хотела мне рассказать?

– Хотела попросить тебя прислать за мной машину, чтобы вернуться в Тонтон.

Ответ был дан незамедлительно. Джейн показалось, он звучит правдиво, но содержит лишь часть правды. Констанция была сейчас похожа на человека, готового немедленно сорваться с места и бежать.

– Это все, чего ты хотела? Ты ведь понимаешь, что я имею в виду?

– Нет, я не понимаю, что ты имеешь в виду!

– Неужели?

Оттолкнувшись руками от бортиков раковины, Констанция встала прямо. Она как будто удивилась, поняв, что пальцы свело судорогой оттого, что она долго их сжимала. Затем плотнее закуталась в пальто.

– Какое жуткое место, – заметила она с хладнокровием манекена, демонстрирующего одежду, и примерно с такой же неторопливостью. – Совершенно не понимаю, почему ты захотела остаться здесь, чтобы поговорить. Вместо того, чтобы пойти куда-то еще. Лично я ухожу. – В ее голосе прозвучало тревожное предчувствие. – Ты же не станешь меня удерживать?

– Нет, я не стану тебя удерживать. Но, Конни…

Ответа она не получила. Констанция прошла мимо нее, открыла дверь и вышла через прихожую на призрачную улицу.

Немного поколебавшись, Джейн подхватила свою сумочку и последовала за ней. Она увидела Констанцию в самой высокой точке гравийной дороги, где она стояла, как будто сознательно не замечая никого вокруг, а лишь прикидывая, куда бы ей отправиться дальше.

С вершины этого небольшого подъема тропинка уводила на открытое пространство. Спускалась мимо тщедушных деревьев, истерзанных морским ветром. В трех сотнях ярдов, частично скрытый деревьями, виднелся угол летнего дома судьи Айртона. И море отсюда было видно: тусклая голубоватая завеса, испещренная искрами света в тех местах, где проглядывало солнце.

Джейн задала свой вопрос:

– Конни, это твой отец убил Тони Морелла?

Констанция заговорила, задыхаясь:

– Нет! Нет! Нет! И если даже это будут последние слова в моей жизни…

Она оцепенела. И Джейн тоже. Они обе резко повернулись, две фигурки на продуваемом ветром холме, и поглядели через поле в сторону дома судьи. Один и тот же вопрос возник у обеих. С той стороны, донесенный ветром, приглушенный, но безобразно отчетливый, прозвучал выстрел.