Алан Кэмпбелл приоткрыл один глаз.

Откуда-то очень издалека, куда не достигает ни зрение, ни слух, его душа мучительно ползла по подземным коридорам – назад, обратно в тело. В конце концов он пришел к убеждению, что смотрит семейный фотоальбом, из которого на него, в свою очередь, глядит лицо, где-то им уже виденное буквально сегодня…

Тогда он очнулся.

Разлеплять первый глаз было достаточно неприятно. Когда Алан открыл второй, его мозг затопила волна боли и ему пришлось откровенно признаться самому себе: да, вчера он снова перебрал.

Он лежал на спине и рассматривал трещины на потолке. Комната была залита солнечным светом.

Голова ужасно болела, в горле пересохло. Но он с удивлением понял, что чувствует себя совсем не так чудовищно, как в первый раз. Это зародило в нем тревожные сомнения. Неужели он попал во власть адского зелья? Неужели он уже начал привыкать (как говорилось в брошюрах движения за трезвость) к действию этого коварного яда?

Потом им овладело другое чувство, отрадное или безотрадное – смотря с какой стороны посмотреть.

Порывшись в памяти, он не смог выудить ничего, кроме размытых сцен, центром которых был образ Элспет, блаженно раскачивающейся взад-вперед в кресле-качалке под все перекрывающее гудение волынки.

Однако он не был подавлен ни ощущением своей греховности, ни чувством вины или воспоминаниями о каких-то гнусностях. Он знал, что вел себя так, как подобает джентльмену, даже будучиen pantoufles[40]. Убежденность была странной, но совершенно реальной – до такой степени, что он вовсе не дрогнул, когда Кэтрин распахнула дверь.

Кэтрин в это утро, наоборот, выглядела виноватой и затравленной. На подносе она принесла не одну чашку черного кофе, а две. Поставила поднос на прикроватную тумбочку и взглянула на Алана.

– Вообще-то, это вам следовало бы, – сказала она, прочистив горло, – принести мне кофе сегодня утром. Но я так и знала, что вы будете ужасно себя чувствовать и проспите до полудня. Полагаю, вы и на этот раз ничего не помните о прошлой ночи?

Он попытался сесть, надеясь, что пульсация в голове ослабнет.

– Угу, не помню. Я… хм… опять…

– Нет-нет. Алан Кэмпбелл, свет не видывал такого высокомерного зазнайку, как вы. Вы сидели там с таким видом превосходства, будто вам принадлежит весь белый свет. Но потом вы принялись декламировать стихи. И когда вы приступили к Теннисону, я начала опасаться худшего. Вы прочитали всю «Принцессу» и почти всю «Мод». А потом у вас хватило ума процитировать «Дай руку мне свою и мне доверься»[41] и похлопать меня по руке…

– Серьезно?! – Не поднимая глаз, он потянулся за кофе. – Я и не подозревал, что помню так много из Теннисона.

– Не так уж и много, по правде говоря. Когда вы не могли вспомнить слова, то задумывались на мгновение и просто заменяли их на «па-рам-па-ра-ра-рам» и продолжали декламировать.

– Да и черт с ним! Надеюсь, со всеми все в порядке?

Кэтрин опустила чашку, едва успев поднести ее к губам. Чашка звякнула и задребезжала о блюдце.

– В порядке? – повторила она с округлившимися глазами. – Учитывая, что этот мерзавец Свон, скорее всего, уже в больнице?

В голове у Алана яростно запульсировало.

– Это мы?..

– Нет, не вы. Дядя Колин.

– Боже мой, неужели он снова напал на Свона? Но они же теперь закадычные друзья! Он не мог снова напасть на Свона! Что случилось?

– Ну, все было хорошо, пока Колин не опрокинул в себя пятнадцатую «Погибель», а Свон, который тоже уже был, по его выражению, «готовенький» и оттого немного слишком самоуверенный, не извлек газету со статьей, которую он вчера написал. Он припрятал этот номер из опасений, что статья нам не понравится.

– И?

– На самом деле статья не так уж и плоха, признаю. Все было нормально, пока Свон не дошел до описания того, как Колин решил переночевать в комнате в башне.

– И?

– В версии Свона этот инцидент выглядел примерно так. Помните, он тогда шатался под окнами гостиной? В статье было сказано: «Доктор Колин Кэмпбелл, глубоко религиозный человек, возложил руку на Библию и дал обет, что он больше не войдет в церковь до тех пор, пока фамильный призрак не прекратит печально бродить по замку Шира». Колин секунд десять просто таращился на него, а потом указал на дверь и заявил: «Вон!» Свон не воспринял его всерьез до тех пор, пока Колин не побагровел и не заорал: «Вон из этого дома навсегда!» К тому же Колин схватил свой дробовик и…

– Он же не…

– Тогда нет. Но когда Свон помчался вниз по лестнице, Колин сказал: «Выключите свет и снимите затемнение. Я хочу пульнуть в него из окна, когда он выйдет на дорогу». Его кровать стоит у окна, помните?

– Вы же не хотите сказать, что Колин попал Свону пониже спины, когда тот бежал к Инверэри?

– Нет, – ответила Кэтрин, – Колин – нет. Я попала.

Ее голос сорвался, она застонала.

– Алан, дорогой, мы должны убраться из этой коварной страны! В прошлый раз вы, а теперь я! Я не знаю, что на меня нашло, честное слово, не знаю!

Боль в голове у Алана однозначно усилилась.

– Но погодите-ка! Где же был я? Разве я не вмешался?

– Вы даже не заметили. Вы декламировали Элспет «Рыцаря Галаада». Дождь закончился, было четыре часа утра, взошла луна. Я, понимаете, так и кипела от злости на Свона. И тут он показался дороге. Должно быть, он услышал, как открывается окно, и заметил, как блеснул лунный свет на ружье. Потому что ему хватило всего лишь одного взгляда, чтобы помчаться по дороге даже быстрее, чем в ту ночь понедельника. Я попросила: «Дядя Колин, дайте мне попробовать». Он ответил: «Хорошо, но пусть он отойдет подальше, мы же не хотим покалечить его». Обычно я боюсь оружия и не смогла бы попасть и в дверь амбара. Но это чертово пойло все изменило! Я выстрелила вслепую и попала в самое яблочко со второго ствола. Алан, как вы думаете, меня арестуют? Да как вы вообще смеете хохотать!

– «Помпилия, ужель дозволишь им убить меня?»[42] – пробормотал Алан.

Он допил кофе, встал и подождал, пока поплывший мир не стабилизировался.

– Не переживайте, – сказал он. – Пойду успокою его.

– Но что, если я его…

Алан поглядел на эту скорбную фигуру:

– Вы не могли причинить ему особого вреда. Не с такого расстояния мелкокалиберкой с уменьшенным зарядом. Он ведь не упал, так?

– Нет, он побежал еще быстрее.

– Тогда все в порядке.

– Но что же мне делать?

– «Дай руку мне свою и мне доверься»[43].

– Алан Кэмпбелл!

– Что ж, это разве не лучший выбор?

Кэтрин вздохнула. Она подошла к окну, из которого открывался вид на фьорд. Его спокойные воды поблескивали в лучах солнца.

– И это, – сказала она ему после паузы, – еще не все.

– Что еще?!.

– Нет, нет, нет! Больше никаких неприятностей такого рода. Я получила письмо сегодня утром. Алан, меня вызывают.

– Вызывают?

– Из отпуска. Колледж. Точнее – Служба предупреждения о воздушных налетах. А еще я видела сегодня утреннюю шотландскую «Дейли экспресс». Похоже, что скоро начнутся настоящие бомбардировки.

Солнечный свет был таким же ярким, а холмы – такими же золотисто-фиолетовыми, как и всегда. Алан взял с прикроватной тумбочки пачку сигарет. Прикурил и глубоко вдохнул дым. Хотя от этого голова у него пошла кругом, он продолжил курить и задумчиво глядеть на воду.

– Значит, наш отпуск, – сказал он, – это всего лишь что-то вроде антракта.

– Да, – ответила Кэтрин, не оборачиваясь. – Алан, вы любите меня?

– Вы знаете, что люблю.

– Тогда не все ли равно?

– Нет.

Наступило молчание.

– Когда вы должны уехать? – наконец спросил он.

– Боюсь, сегодня вечером. Так сказано в письме.

– Тогда, – бодро заявил он, – мы больше не можем терять время. Чем скорее я соберусь, тем лучше. Надеюсь, нам удастся занять соседние купе в поезде. В любом случае здесь мы сделали все, что могли, впрочем, не слишком много мы и могли. Дело официально закрыто. Но, честно говоря, я бы хотел увидеть настоящий финал, если он вообще будет.

– Возможно, вы еще и увидите финал, – произнесла Кэтрин и отвернулась от окна.

– В каком смысле?

Она наморщила лоб, ее нервозность явно объяснялась не только опасениями по поводу прошедшей ночи.

– Видите ли, – продолжила она, – здесь доктор Фелл, и когда он узнал о моем предстоящем отъезде, то заявил, что у него есть все основания полагать, что он тоже уедет. Я спросила: «А как же сами-знаете-что?» Он ответил: «Сами-знаете-что, я думаю, разрешится само собой». Он сказал это очень странным тоном, и я подумала: что-то произойдет. Что-то довольно ужасное. Он вернулся сюда утром, незадолго до рассвета. Кстати, он хочет вас видеть.

– Я буду готов через полсекунды. Где все остальные?

– Колин еще спит. Элспет и даже Кирсти ушли. Здесь никого нет, кроме вас, меня и доктора Фелла. Алан, дело не в похмелье, не в Своне и не в нервах – но мне страшно. Пожалуйста, спускайтесь вниз как можно скорее.

Пока Алан брился, он убеждал себя, что все это из-за выпитого накануне вечером. Он говорил себе, что его собственные опасения вызваны расстройством желудка и злоключениями Свона.

В Шире было очень тихо. Солнечный свет проникал во все окна. При включении и выключении водопроводного крана раздавался такой звук, словно призраки лязгали своими цепями. Этот звук разносился по всему дому, постепенно стихая.

И вот, когда Алан спускался к завтраку, он увидел в гостиной доктора Фелла.

Доктор Фелл, одетый в старый черный костюм из шерсти альпаки и с галстуком-шнурком, оккупировал диван. С отсутствующим выражением лица он посасывал свою пенковую трубку, окруженный теплым золотистым солнечным светом. Доктор производил впечатление человека, который размышляет о каком-то опасном деле и не совсем уверен в верности своего решения. Складки жилета вздымались и опадали от его медленного и тяжелого сопения. Большая копна седых волос закрывала один глаз.

Алан и Кэтрин ели тосты с маслом и пили кофе. Говорили они мало. Никто из них не понимал, как себя вести. Было похоже на чувство, возникающее, когда не знаешь, вызвали тебя в кабинет директора или нет.

По крайней мере, этот вопрос для них прояснился.

– Доброе утро! – послышался чей-то голос.

Они поспешили в холл.

Алистер Дункан, одетый в почти летний и почти кокетливый коричневый костюм, стоял у распахнутой парадной двери. На нем была мягкая шляпа, в руках он держал портфель. Он потянулся к дверному молотку на уже открытой створке, делая вид, что вот-вот постучит.

– Кажется, тут никого нет, – произнес он. В его голосе, хотя он должен был прозвучать любезно, слышался едва различимый раздраженный подтон.

Алан посмотрел направо. Через открытую дверь гостиной он увидел, как доктор Фелл зашевелился, фыркнул и поднял голову, словно пробуждаясь ото сна. Алан снова глянул на высокую, сутулую фигуру поверенного на фоне мерцающей вдали воды.

– Могу я войти? – вежливо поинтересовался Дункан.

– П-пожалуйста, – заикаясь, ответила Кэтрин.

– Благодарю вас. – Дункан осторожно шагнул в дом и снял шляпу. Он подошел к двери гостиной, заглянул внутрь и издал возглас, который в равной степени мог выражать как удовлетворение, так и раздражение.

– Прошу вас, входите, – прогремел доктор Фелл. – Все вы, если хотите. И прикройте дверь.

В нагретой солнцем душной комнате привычно пахло сыростью, старым деревом и камнем. На каминной полке стояла фотография, все еще задрапированная черным крепом; с нее взирал на них Ангус Кэмпбелл. Солнце подсвечивало темные, плохие мазки на картинах в золоченых рамах и потертости на ковре.

– Милостивый государь, – изрек поверенный, положив шляпу и портфель на столик с Библией. Он произнес эти слова так, словно начинал письмо.

– Садитесь, прошу вас, – пригласил доктор Фелл.

Высокий, с залысинами лоб Дункана прорезала легкая морщинка.

– Я прибыл, – ответил он, – по вашему телефонному звонку. – Он изобразил шутовской поклон. – Но позвольте заметить, сэр, что я очень занятой человек. Я приходил в этот дом по той или иной причине почти каждый день в течение последней недели. И сколь бы ни было серьезно наше дело, поскольку оно уже разрешилось…

– Оно не разрешилось, – заявил доктор Фелл.

– Но…

– Садитесь, все вы, – сказал доктор Фелл.

Сдув пепел с трубки, он откинулся назад, сунул мундштук обратно в рот и затянулся. Пепел осел на его жилете, но доктор Фелл не стал его смахивать. Он долго смотрел на них, и беспокойство Алана постепенно переросло в нечто похожее на ужас.

– Джентльмены и мисс Кэмпбелл, – продолжил доктор Фелл, втянув носом воздух. – Вчера днем, если вы помните, я говорил о шансах один на миллион. Такая вероятность не слишком располагает к тому, чтобы всерьез на нее рассчитывать. И все же в деле Ангуса этот шанс выпал, и я понадеялся, что он выпадет и в случае с делом Форбса. Так оно и вышло.

Он умолк, а затем добавил тем же обыденным тоном:

– Теперь у меня есть орудие, которым, в некотором роде, был убит Алек Форбс.

Всего несколько секунд продлилось мертвенное оцепенение – лишь табачный дым вился в солнечном свете по накрахмаленным кружевным занавескам.

– Убит? – взорвался поверенный.

– Именно.

– Прошу прощения, но смею предположить, что…

– Сэр, – перебил его доктор Фелл, вынимая трубку изо рта, – в глубине души вы точно знаете, что Алек Форбс был убит, так же как и то, что Ангус Кэмпбелл покончил с собой. Не так ли?

Дункан быстро огляделся.

– Все в порядке, – заверил его доктор. – Здесь только мы четверо – пока. Я позаботился об этом. Вы можете совершенно свободно говорить.

– Я не намерен говорить ни свободно, ни как-либо иначе. – Голос Дункана звучал грубо. – Вы притащили меня сюда только для того, чтобы сообщить мне это? Ваше суждение просто абсурдно!

Доктор Фелл вздохнул.

– Интересно, покажется ли оно вам таким уж абсурдным, – сказал он, – когда вы узнаете о моем предложении.

– Предложении?

– Сделке. Соглашении, если угодно.

– Ни о какой сделке не может быть и речи, милостивый государь. Вы сами говорили мне, что это очевидный случай, простейшее дело. Полиция считает так же. Сегодня утром я говорил с мистером Макинтайром, фискальным прокурором.

– Да. Это часть моей сделки.

Дункан был почти на грани того, чтобы потерять самообладание.

– Будьте так добры, доктор, скажите, чего вы от меня хотите – в целом? И – в частности – откуда вы вывели это жестокое и поистине опасное умозаключение, что Алек Форбс был убит?

Выражение лица доктора Фелла было безучастным.

– Во-первых, – ответил он, надувая щеки, – я вывел его из щита светомаскировки – листа толя на деревянной раме, который должен был закрывать окно в коттедже Форбса, но его там не оказалось. Светомаскировка должна была быть на окне ночью, в противном случае отряд местной самообороны заметил бы свет лампы. А лампа (если вы помните улики) горела. Но по какой-то причине ее было необходимо погасить и снять затемнение с окна. Зачем? В этом-то и проблема. Возникает вопрос: почему убийца, когда он покидал место преступления, просто не оставил лампу догорать, не снимая затемнения? На первый взгляд эта проблема кажется весьма трудноразрешимой. Очевидный путь ее решения заключается в предположении, что убийца должен был снять затемнение, чтобы совершить побег, а совершив его, он уже не мог поставить щит на место. Этот аргумент дает много пищи для размышлений, если его развить. Мог ли убийца, например, как-то преодолеть железную решетку, а потом непонятным образом вернуть ее на место?

Дункан фыркнул:

– Решетка была прибита изнутри?

Доктор Фелл многозначительно кивнул:

– Да. Прибита изнутри. Значит, поступить таким образом у убийцы возможности не было. Верно?

Дункан поднялся на ноги:

– Прошу прощения, сэр, но я не могу больше слушать эти абсурдные измышления. Доктор, вы меня шокируете. Сама мысль о том, что Форбс…

– Разве вы не хотите услышать, в чем заключается мое предложение? – поинтересовался доктор Фелл. Он помолчал. – Это в ваших интересах. – Он снова помолчал. – Определенно в ваших интересах.

Уже подхватив шляпу и портфель с маленького столика, Дункан внезапно опустил руки и стал навытяжку. Лицо его было белым. Он оглянулся на доктора Фелла.

– Боже мой, – прошептал он. – Вы же не намекаете, что… хм… убийца – я?

– О нет, – ответил доктор Фелл. – Как можно! Конечно нет.

Алан с облегчением выдохнул.

Ему пришла в голову та же мысль, поскольку в голосе доктора Фелла звучали зловещие ноты. Дункан оттянул пальцем край воротника.

– Что ж, – сказал он, в попытке суховато пошутить, – я рад это слышать. А теперь давайте, сэр! Выкладывайте карты на стол. Что это у вас за предложение, которое может меня так заинтересовать?

– Предложение, которое касается благополучия ваших клиентов. Короче говоря, семьи Кэмпбелл. – Доктор Фелл снова неторопливо сдул пепел со своей трубки. – Видите ли, я могу доказать, что Алек Форбс был убит.

Дункан выронил шляпу и портфель на стол, словно обжегшись.

– Доказать? Но как?

– Потому что у меня есть орудие, которым, в некотором роде, его убили.

– Но Форбс повесился на поясе от халата!

– Мистер Дункан, если вы изучите самые авторитетные труды по криминалистике, то обнаружите, что все они сходятся в одном. Нет ничего сложнее, чем определить, повесился человек сам или его сначала задушили, а потом повесили, чтобы имитировать самоубийство. Именно это и произошло с Форбсом. На Форбса напали сзади и задушили. Чем – я не знаю. Галстуком. Возможно, шарфом. Потом убийца, который хорошо знал свое дело, добавил художественных деталей. Если все учесть и проделать с должной аккуратностью, то результат невозможно отличить от настоящего самоубийства. Этот убийца допустил только одну ошибку, избежать ее было невозможно. И она оказалась роковой. Подумайте еще раз, учитывая, что окно было зарешечено и…

Дункан протянул руки, словно в мольбе:

– Но что это за таинственные улики? И кто этот загадочный убийца? – Его взгляд вдруг стал колючим. – Вы знаете, кто это?

– О да, – изрек доктор Фелл.

– Но вы не можете доказать, – проговорил поверенный, стукнув костяшками пальцев по столу, – что Ангус Кэмпбелл совершил самоубийство?

– Нет. Но если будет доказано, что смерть Форбса наступила в результате убийства, это, несомненно, сделает недействительным оставленное им ложное признание. Напечатать признание на пишущей машинке мог кто угодно, и в данном случае это был убийца. Что в такой ситуации должна подумать полиция?

– Что конкретно вы мне предлагаете?

– Значит, вы готовы выслушать мое предложение?

– Я выслушаю все, что угодно, – ответил поверенный, прошел к креслу и уселся, сцепив руки с резко выступающими костяшками пальцев, – если вы внесете хоть какую-то ясность. Кто этот убийца?

– А вы как думаете? – пристально посмотрел на него доктор Фелл.

– Никак, клянусь! И я… хм… все еще оставляю за собой право не верить ни одному вашему слову. Кто этот убийца?

– На самом деле, – ответил доктор Фелл, – я думаю, что убийца сейчас в доме и будет здесь с минуты на минуту.

Кэтрин бросила диковатый взгляд на Алана.

В комнате было очень тепло. За накрахмаленными занавесками на сияющем оконном стекле жужжала сонная муха. В тишине они отчетливо уловили звук шагов: кто-то шел через холл к выходу.

– Должно быть, наш друг, – продолжал доктор Фелл все тем же ровным тоном. Затем он повысил голос и крикнул: – Мы в гостиной! Идите к нам!

Было слышно, как неизвестный замедлил шаг, развернулся и направился к двери в комнату.

Дункан резко вскочил на ноги. Его руки все еще были сцеплены, и Алан услышал, как хрустнули суставы, когда он сжал пальцы.

С момента, когда раздались шаги в холле, до того момента, как ручка двери повернулась и дверь открылась, прошло пять или шесть секунд. И по мнению Алана, это были самые длинные секунды в его жизни. Казалось, каждая доска в комнате издает собственный скрип и треск; все казалось живым, настороженным и притягивающим к себе внимание, как та муха, гудящая на оконном стекле.

Дверь открылась, и кто-то вошел.

– Вот убийца, – сказал доктор Фелл.

Он указал на мистера Уолтера Чепмена, агента страховой компании «Геркулес».