– Я бы сказала, – ответила Кэтрин, – что почувствовала бы себя абсолютно обманутой! О, я знаю, что не должна так говорить, но это правда. Вы заставили нас так усердно искать убийцу, что мы не можем сосредоточиться ни на чем другом.

Доктор Фелл кивнул, словно оценил эстетическую ценность этой точки зрения.

– И все же, – продолжил он, – интереса ради я прошу вас вдуматься в эту версию. Я прошу вас обратить внимание на то, как она подтверждается каждым из наших фактов. – Он помолчал секунду-другую, попыхивая трубкой. – Давайте сначала поговорим об Ангусе Кэмпбелле. Это проницательный, ожесточенный, изможденный старик с изворотливым умом и большой любовью к семье. Он на мели, полный банкрот. Его великие мечты никогда не сбудутся. Он осознает это. Его брат Колин, которого он очень любит, погряз в долгах. Его бывшая любовница Элспет, которую он тоже все еще любит, без гроша в кармане – и останется без гроша. Ангус вполне мог считать себя, со всей своей шотландской упертостью, просто обузой. Никакой от него пользы – по крайней мере, пока жив. Он стар, но достаточно крепок для того, чтобы врач страховой компании дал ему еще лет пятнадцать жизни. И как до тех пор (во имя всего святого, как?) им жить? Конечно, если бы он умер сейчас…

Доктор Фелл сделал неопределенный жест.

– Но если он умрет прямо сейчас, необходимо установить точно, абсолютно точно, что его смерть не была самоубийством. А это потребует определенных усилий. Речь идет об огромной сумме: тридцати пяти тысячах фунтов, распределенных между ушлыми страховыми компаниями, чертовски въедливыми компаниями. Простой несчастный случай не подойдет. Ангус не может пойти и броситься со скалы, надеясь, что это сочтут несчастным случаем. Они могут так подумать, но это слишком рискованно, а ничего нельзя оставлять на волю случая. Его смерть должна быть убийством, хладнокровным убийством, доказанным так, чтобы не осталось ни тени сомнения.

Доктор Фелл снова умолк. Алан улучил момент и издал издевательский смешок, который прозвучал не слишком убедительно.

– В этом случае, сэр, – сказал Алан, – я обращаю против вас ваше собственное оружие.

– Да? И каким же образом?

– Вчера вечером вы задавались вопросом, зачем человеку, намеревающемуся убить ради выплат по страховке, совершать убийство, которое выглядит как самоубийство. Так вот – ровно по тем же самым причинам зачем Ангусу (уж кому-кому) планировать самоубийство, которое именно как самоубийство и выглядит?

– А он так и не планировал, – ответил доктор Фелл.

– Простите?

Доктор Фелл наклонился вперед и решительно потрепал Алана, сидевшего на переднем сиденье, по плечу. Манера доктора сочетала в себе рвение и рассеянность.

– В этом-то все и дело. Он не планировал так. Видите ли, вы все еще не поняли, что было в той собачьей переноске. Вы не поняли, чтó Ангус намеренно поместил туда. И говорю вам, – доктор Фелл торжественно поднял руку, – истинно говорю вам, что, если бы не одна маленькая непредвиденная случайность, происшествие настолько маловероятное, что математические шансы в его пользу были один на миллион, никогда бы не возникло ни малейшего сомнения в том, что Ангус был убит! И Алек Форбс сейчас сидел бы в тюрьме, а страховые компании были бы вынуждены платить по счетам.

Они приближались к озеру Лох-О, прекрасной жемчужине в глубокой горной долине. Но никто из них и не взглянул на него.

– Вы хотите сказать, – выдохнула Кэтрин, – что Ангус собирался покончить с собой и намеренно подставить Алека Форбса?

– Да. Вы считаете это маловероятным?

После минутного молчания доктор Фелл продолжил:

– Рассмотрим наши факты в свете этой теории. Вот Форбс, человек, затаивший на Ангуса горькую обиду. Он идеально подходит для роли козла отпущения. Форбс наведывается к Ангусу в тот вечер – мы вполне можем предположить, что его как-то побудили прийти. Он поднимается наверх, в комнату в башне. Там происходит ссора, которую Ангус устраивает так, что ее слышно по всему дому. Теперь вопрос, был ли у Форбса с собой чемодан? Женщины, как мы выяснили, не знают. Они не видели Форбса до момента его изгнания. Кто единственный свидетель наличия этого чемодана? Сам Ангус. Он тщательно направляет их внимание на тот факт, что у Форбса был чемодан, и указывает на то, что он, должно быть, оставил его, уходя. Понимаете? Ангус хотел представить все так, будто Форбс отвлек его внимание и засунул чемодан под кровать (а сам Ангус якобы ничего не заметил), с тем чтобы нечто содержащееся в чемодане могло впоследствии исполнить свою смертоносную задачу.

Алан задумался.

– Любопытно, – сказал он, – что позавчера я сам предложил именно такое объяснение, с Форбсом в роли убийцы. Но никто не стал даже слушать.

– И все же я повторяю, – настаивал доктор Фелл, – что, если бы не совершенно непредсказуемая случайность, Форбса сразу же заклеймили бы как убийцу.

Кэтрин прижала руки к вискам.

– Вы имеете в виду, – вскричала она, – что Элспет не заметила под кроватью никакого сундука, когда обыскивала комнату как раз перед тем, как дверь заперли?

Но к их удивлению, доктор Фелл покачал головой:

– Нет, нет, нет, нет! Это тоже, конечно, пошло не по плану. Но серьезного значения не имело. Ангус, вероятно, вообще не брал в расчет, что, заглянув под кровать, она так или иначе что-то заметит. Нет, нет, нет! Я имею в виду само содержимое сундука.

Алан прикрыл глаза.

– Полагаю, – сказал он, с трудом сдерживаясь, – это будет слишком, если мы попросим вас просто рассказать нам уже, что было в том сундуке?

Доктор Фелл принял еще более торжественный, даже суровый вид:

– Очень скоро мы (я надеюсь) увидим Алека Форбса. Я собираюсь задать ему один вопрос. А пока прошу вас поразмышлять самостоятельно; подумайте о фактах, которые нам известны; подумайте об отраслевых журналах в комнате Ангуса; подумайте о его деятельности за последний год; и посмотрим, не сможете ли вы сами прийти к решению. На данный момент давайте вернемся к великому плану. Алек Форбс, разумеется, не имел при себе ни чемодана, ни чего-либо подобного. Сундук (уже приготовленный самим Ангусом) находился внизу, в одной из комнат на нижних этажах. Ангус выпроводил женщин в десять часов, проскользнул вниз по лестнице, достал сундук и поставил его под свою кровать, после чего снова запер дверь и задвинул засов. Полагаю, это единственное возможное объяснение того, как сундук попал в герметично закрытую комнату.

Наконец Ангус приступил к своему дневнику. Он вписал в него примечательные слова о том, что велел Форбсу не возвращаться, а Форбс ответил, что в этом и не будет необходимости. А также и другие примечательные слова: он, так сказать, заколотил побольше гвоздей в гроб Форбса. Потом Ангус разделся, погасил свет, забрался в постель и с поистине суровой стойкостью приготовился к тому, что должно было произойти.

Теперь перейдем к событиям следующего дня. Ангус оставил свой дневник на виду, чтобы его нашла полиция. Но его находит и присваивает Элспет. Она думает, что Алек Форбс убил Ангуса. Прочитав большую часть дневника, она понимает – как Ангус и хотел, чтобы все поняли, – что́ именно убило Ангуса. У нее есть Алек Форбс, убийца. Она повесит грешника выше, чем Амана[36]. Элспет садится и пишет в «Дейли флудлайт». Уже после того, как письмо было отправлено, она вдруг заметила нестыковку. Если это сделал Форбс, то, перед тем как его вышвырнули, он должен был задвинуть сундук под кровать. Но Форбс не мог этого сделать! Ведь она самолично заглянула под кровать и не увидела там никакого сундука; и что самое ужасное, она уже рассказала об этом полиции.

Доктор Фелл взмахнул рукой:

– Эта женщина прожила с Ангусом Кэмпбеллом сорок лет. Она знает его как облупленного. Она видит его насквозь с той почти патологической ясностью, которую проявляет женский пол в отношении наших причуд и глупостей. Ей не потребовалось много времени, чтобы понять, где кроется подвох. Это сделал не Алек Форбс, это сделал сам Ангус. И вот… Нужно ли объяснять дальше? Подумайте о ее поведении. Подумайте, как она внезапно переменила мнение насчет сундука. Подумайте, как она искала предлог, чтобы впасть в истерику и вышвырнуть из дома газетчика, которого сама же и призвала. Подумайте прежде всего о ее положении. Если она скажет правду, то потеряет все до последнего пенни. С другой стороны, если она обвинит Алека Форбса, то ввергнет свою душу в геенну огненную на вечные времена. Подумайте об этом, дети мои, и не относитесь слишком сурово к Элспет Кэмпбелл, когда она порой теряет самообладание.

Образ той, кого Кэтрин назвала вздорной, выжившей из ума старухой, претерпел в их сознании любопытную трансформацию.

Воскрешая в памяти ее взгляды, слова и жесты, пытаясь разглядеть истинное «я», скрытое под черной тафтой, Алан почувствовал, что теперь он кардинально иначе воспринимает ее – как в чувствах, так и в мыслях.

– И что же дальше? – спросил он.

– Ну как же! Она отказывается принимать решение, – ответил доктор Фелл. – Она возвращает дневник в комнату в башне и предоставляет нам самим принять то решение, которое нам больше по нраву.

Автомобиль забирался все выше в горы, пейзаж вокруг становился все более суровым. Пустынные нагорья, с кое-где понатыканными уродливыми вышками противовоздушной обороны, бурели на фоне гранитных горных хребтов. Небо затягивало облаками, а влажный бриз дул им в лицо.

– Итак, согласны ли вы с тем, – подытожил доктор Фелл после паузы, – что это единственное объяснение, которое увязывает все факты?

– Тогда, если мы не ищем убийцу…

– О милостивый государь! – возмутился доктор Фелл. – Мы таки ищем убийцу!

Они резко обернулись к нему.

– Задайтесь и другими вопросами, – сказал доктор Фелл. – Кто и зачем выдавал себя за призрачного горца? Кто и зачем желал смерти Колина Кэмпбелла? Напоминаю: если бы не счастливый случай, Колин был бы сейчас мертвее мертвого.

Размышляя и жуя мундштук своей погасшей трубки, он шевельнул рукой так, словно пытался ухватить нечто ускользающее от него.

– Портреты, – добавил он, – иногда наводят на необычные мысли.

И тут доктор Фелл, кажется, наконец осознал, что все это время распинался в присутствии постороннего. Он поймал в водительском зеркале взгляд угрюмого коренастого шофера, который на протяжении многих миль не проронил ни слова. Доктор хмыкнул и фыркнул, смахнув с плаща пепел. Словно очнувшись от путаного сна, он огляделся:

– Хмф. Ха. Да. Итак. Когда мы приедем в Гленко?

– Это и есть Гленко, – пробурчал водитель, практически не разжимая губ.

Все встрепенулись.

Вот они, дикие горы, подумал Алан. Именно такими он их всегда и представлял. Единственное определение этого места, которое приходило на ум, было «Богом забытое» – и не в качестве метафоры, а совершенно буквально.

К удивлению Алана, долина реки Ко была невероятной длины и ширины – он всегда представлял ее тесной и узкой. Через долину стрелой пролегала черная дорога. По обе стороны высились горные хребты, гранитно-серые и тускло-фиолетовые, гладкие – словно отполированные. Они казались не просто угрюмыми, а даже враждебными, в них не было ни грана тепла, словно сама мать-природа здесь давно иссохла.

Ручейки, извивавшиеся по склону горы, были так далеко, что нельзя было даже сказать с уверенностью, движется ли вода, и только посверкивание на солнце внушало эту уверенность. Полнейшая тишина подчеркивала мрачность и безлюдность долины. Иногда на глаза попадались крошечные беленые коттеджи, с виду необитаемые.

Доктор Фелл указал на один из них.

– Мы ищем, – сказал он, – коттедж по левую сторону дороги, на склоне, среди елей, сразу за водопадом Ко. Вы, случайно, не знаете, где это?

Водитель некоторое время помолчал, а потом ответил, что, кажется, знает, о чем идет речь.

– Уже недалеко, – добавил он. – Будем у водопада с минуту на минуту.

После нескончаемо долгого прямого участка дорога пошла вверх, огибая пологий склон холма. Гулкий, грохочущий рев водопада сотрясал сырой воздух, когда они свернули на узкий проселок, не сразу заметный за скалой по правую руку.

Проехав немного по этой дороге, шофер остановил машину, откинулся на спинку сиденья и, не говоря ни слова, указал рукой в нужном направлении.

Они выбрались из машины, было ветрено, небо хмурилось. Все еще слышался грохот водопада. Они скользили по склону, поддерживая доктора Фелла под руки. Не без труда помогли ему перебраться через ручей, русло которого было вымощено гладким сланцем; они словно спускались в самые недра земли.

Коттедж из грязного беленого камня с соломенной крышей, такой крошечный, что в нем, по всей видимости, была всего одна комната, стоял за ручьем. Дверь была закрыта. Из трубы не поднимался дым. Далеко за ним возвышались горы, светло-фиолетовые и, как ни странно, розоватые.

Все вокруг было неподвижно – кроме какой-то дворняги.

Пес заметил их, начал бегать кругами, потом бросился к коттеджу и принялся скрестись в закрытую дверь. Тонкий царапающий звук, слышный даже на фоне отдаленного рокота водопада, ложился, как печать на сердце, печать одиночества и депрессии в этом проклятом Гленко.

Пес сел на задние лапы и завыл.

– Тихо-тихо, старина, все в порядке! – произнес доктор Фелл.

Этот ободряющий голос, похоже, подействовал на животное. Пес снова начал яростно скрестись в дверь, а затем подбежал к доктору Феллу и закружился вокруг него, подпрыгивая и теребя его плащ. Страх в глазах дворняги напугал Алана.

Доктор Фелл постучал в дверь, но ответа не последовало. Он подергал ручку, но что-то удерживало дверь изнутри. Окон на фасаде коттеджа не было.

– Мистер Форбс! – громогласно позвал он. – Мистер Форбс!

Мелкие кремнистые камушки заскрежетали у них под ногами. Домик был почти квадратной формы. Бормоча что-то себе под нос, доктор Фелл неуклюже побрел за угол дома, Алан последовал за ним.

Здесь они обнаружили маленькое окошко. Оно было затянуто ржавой металлической решеткой, похожей на сетку из толстой проволоки. За ней виднелась приоткрытая створка с грязным оконным стеклом, подвешенная на петли, как дверца.

Сложив ладони козырьком, они прижались к решетке в попытке что-нибудь разглядеть внутри. Из комнаты тянуло спертым воздухом с примесью отвратительных запахов – скисшего виски, керосина и сардин из консервной банки. Постепенно, по мере того как их глаза привыкали к сумраку, проступили очертания предметов.

Стол, заваленный грязной посудой, был сдвинут в сторону. В центре потолка был закреплен прочный железный крюк – вероятно, для лампы. И тут Алан рассмотрел, что именно подвешено на этом крюке и плавно покачивается каждый раз, когда собака бьет лапой в дверь.

Руки его обессиленно повисли вдоль тела. Он отвернулся от окна и, опираясь о стену, чтобы удержаться на ногах, обошел коттедж сбоку и вышел к фасаду, где ждала Кэтрин.

– Что там? – Алан услышал ее голос будто издалека, хотя она едва ли не кричала. – Что случилось?

– Вам лучше уйти отсюда, – сказал он.

– Что там?

Вслед за Аланом из-за угла вышел доктор Фелл, лицо его было куда как менее румяным, чем обычно.

Прежде чем заговорить, доктор тяжело и хрипло отдышался.

– Это довольно хлипкая дверь, – сказал он, указывая тростью. – Вы сможете ее выбить. Я думаю, придется это сделать.

С внутренней стороны двери был маленький новый тугой засов. Алан выбил скобу из дерева тремя свирепыми ударами, в которые он вложил все свои силы и весь свой характер.

Хотя он не слишком стремился зайти, все же внутри оказалось не так страшно, как при первом взгляде через окно, поскольку лицо покойника было отвернуто от них. Запах еды, виски и керосина был невыносимым.

Покойник был одет в длиннополый грязный халат. Плетеный пояс одним концом был завязан в петлю, а другим – крепко привязан к крюку в потолке. Пятки повешенного покачивались на высоте примерно два фута от пола. Пустой бочонок – очевидно, из-под виски – откатился в сторону.

Мимо них, неистово скуля, пронеслась дворняга, закружилась вокруг покойника, отчаянно пытаясь запрыгнуть на него.

Доктор Фелл осмотрел сломанный засов. Взглянул на решетчатое окно. В этой дурно пахнущей комнате голос его прозвучал мрачно.

– О да, – сказал он. – Еще одно самоубийство.