Когда стою неподвижно,

В думу свою погружен,

Сколько во мне историй!..

Так о чем же мне написать рассказ? Меня захлестывает поток историй. Надо было мне выступать на сцене. А еще я могу нарисовать свое спящее лицо. Я знаю, если умру, есть женщина, которая опечалится, но это не помешает ей красиво загримировать мое мертвое лицо. Это К. Она старше меня на два года, следовательно, сейчас ей тридцать два. Рассказать, что ли, о К.?

Мы вообще-то не родственники, но с детства она постоянно бывала в нашем доме, и мы воспринимали ее как члена семьи. И вот эта К., так же, как и я, убеждена, что «лучше было бы не рождаться». А если уж родился, десяти первых лет довольно, чтобы увидеть самое красивое, что есть в мире. Когда бы смерть ни наступила, жалеть не о чем. Но К. продолжает жить. Она живет ради детей. Она живет ради меня.

– К., ты меня, наверное, ненавидишь.

– Ага, – серьезно кивает, – иногда думаю – хоть бы ты, наконец, умер.

Сколько же вокруг меня поумирало! Старшая сестра в двадцать шесть лет. Отец в пятьдесят три. Младший брат в шестнадцать лет. Третий по старшинству брат в двадцать семь. В этом году следующая по старшинству сестра умерла тридцати четырех лет. Племянник – в двадцать пять, двоюродный брат – в двадцать, с обоими я был близок, умерли один за другим.

Если тебе непременно нужно умереть, не скрывай от меня. Я вряд ли смогу чем-то помочь, но мы хотя бы поговорим. Пусть по слову в день. Заходи, когда хочешь. Развлечемся. Но если ты потеряешь смысл жизни, нет, даже тогда, нехорошо умирать в одиночестве. Умрем оба, вместе. Жаль того, кто останется. Знаешь ли ты, как сильно умеет любить конченый человек?

Короче, К. продолжает жить.

В этом году поздней осенью я нахлобучил на глаза клетчатую кепку и отправился к ней. Трижды свистнул – беззвучно приоткрылась задняя дверь, и показалась К.

– Сколько?

– Я не за деньгами.

К. всмотрелась в мое лицо.

– Хочешь умереть?

– Да.

К. прикусила нижнюю губу.

– Ты каждый год в эту пору впадаешь в отчаяние. Наверно, из-за холодов. У тебя нет теплой одежды? Да ты босой!

– Говорят, теперь это модно.

– Кто говорит?

Я вздохнул:

– Никто.

К. тоже тихо вздохнула:

– У тебя есть кто-нибудь?..

Я улыбнулся:

– А не отправиться ли нам с тобой в путешествие?

К. восприняла мое предложение всерьез и кивнула.

Читатель, ты догадался! Какие вы все догадливые! Мы отправились в путешествие. Нельзя же позволить дитятке умереть. В ту же ночь мы сели на поезд. Поезд тронулся, и нам обоим сразу полегчало.

– Как роман?

– Не пишется.

Стук колес в кромешной темноте – тра-та-та, тра-та-та, тра-та-та.

– Хочешь курить?

Она достала из сумочки одну за другой три пачки импортных сигарет. Когда-то давно я написал такой рассказ. Главный герой, решившись покончить с собой, перед смертью закуривает душистую импортную сигарету и благодаря этому маленькому удовольствию, уже не хочет умирать. К. читала этот рассказ. Я покраснел. И все же кокетливо вытянул и, не отдавая ни одной из них предпочтения, выкурил по сигарете из каждой пачки.

В Иокогаме К. купила сэндвичи.

– Будешь?

И стала есть с показной неряшливой жадностью. Успокоившись, я тоже, торопливо кусая, набил рот. Сплошная соль.

– Если коротко, мне кажется, что я только и делаю, что всех мучаю, мучаю впустую, и если бы я при этом молча улыбался, это бы еще куда ни шло. Но я писатель, смысл моей жизни в том, чтобы произносить слова, поэтому мне довольно тяжко. Я не могу полюбить по-настоящему даже цветок. Сколько бы я ни наслаждался его утонченным ароматом, мне этого мало. Я должен налететь на него, как ветер, сорвать, положить на ладонь, ощипать лепестки, измять, затем, горько плача, запихнуть в рот, разжевать, выплюнуть, растереть подошвой о землю, а после всего этого я не знаю, что с собой делать. Мне хочется себя убить. Может быть, я не человек. Честное слово, в последнее время я так думаю. Может быть, я этот, как его, сатана? Камень-убийца[23]. Ядовитый гриб. На ведьму из дворца Ёсида[24] я не потяну. Я же как-никак мужик.

– Даже и не знаю, что тебе сказать… – К. помрачнела.

– Ты меня ненавидишь. Ты ненавидишь во мне человека, который хочет всем нравиться. Нет, я понял. Ты веришь в мою силу. Ты вообразила меня гением. Ты даже не догадываешься, каких мне это стоит усилий, никому не видимых, неимоверных усилий. Луковую шелуху снимаешь, снимаешь, до самой сердцевины снимаешь, а внутри – ничего. Но должно же там быть хоть что-то, ты веришь в это, берешь другую луковицу, снимаешь шелуху, снимаешь, опять ничего. Когда я «страдаю от любви», то всего лишь обезьянничаю, понимаешь? Любить всех кого ни попадя, всех без разбору – это значит никого не любить!

К. дернула меня за рукав. Я так раскричался, что люди стали оборачиваться.

– Такая моя доля, – засмеялся я.

Югавара. Сходим.

* * *

– Что касается «ничего», это чушь, – сказала К., переодеваясь в гостиничное ватное кимоно. – Этот узор на кимоно, эти зеленые полоски разве не красота?

– Ты о луковице? – Я устал.

– Да, – переодевшись, К. подсела ко мне. – Ты не веришь в настоящее. А можешь поверить в мгновение[25], то, что вот сейчас?

Наивно, как девочка, рассмеявшись, К. заглянула мне в глаза.

– В мгновении нет ничьей вины. Нет ничьей ответственности. Это я понимаю. – Я сложил руки на груди, восседая на дзабутоне, как заправский супруг. – Но это, на мой взгляд, не добавляет жизни радости. Можно верить только в чистоту мгновения смерти. А счастливый миг в нашем мире…

– Ты боишься ответственности?

К. немного повеселела.

– В любом случае последствия неизбежны. Фейерверк расцветает и мгновенно гаснет, а плоть до самой смерти вынуждена влачить свое безобразие. Если бы в миг, когда видишь прекрасное полярное сияние, наша плоть так же воспламенялась и бесследно сгорала, это было бы неплохо, но так, увы, не бывает.

– Ты ужасно безвольный.

– Как же мне опротивели слова! Можно сказать все что угодно… О мгновении спрашивай у тех, кто исповедует принцип жить сегодняшним днем. Они будут рады тебя просветить. Каждый гордится своей стряпней. Это приправа к жизни. Живешь ли ты воспоминаниями, отдаешься ли мгновению настоящего или живешь надеждой на будущее, вот что, как ни странно, определяет, глуп человек или умен.

– Ты глупый?

– Перестань. Не глупый и не умный. Такие, как я, намного хуже.

– Объясни.

– Мы буржуа. К тому же обнищавшие буржуа. Мы живем только воспоминанием о своей вине.

На нас внезапно нашло уныние, мы поспешно поднялись и, прихватив полотенца, спустились в расположенную на нижнем этаже гостиницы баню.

Завтра, как уже бывало не раз, нам, возможно, будет не о чем говорить. Но, отправляясь в путешествие, мы безмолвно поклялись хотя бы на это время сохранять беззаботность и сочувствие друг к другу. Не говорить о семейных проблемах. Не говорить о своих страданиях. Не говорить о том, что нас пугает в будущем. Не говорить о своих надеждах. Не копаться в постыдном прошлом… Желая одного – покоя, мы неторопливо мылись.

– К., видишь шрам у меня на животе? Это после аппендицита.

К. по-матерински нежно улыбнулась.

– К., у тебя ноги длинные, но у меня еще длиннее. Мне приходится шить брюки на заказ. Что ни возьми, я неудобный мужчина.

К. посмотрела в темное окно.

– Можно сказать – зло во благо? Наверное, нет.

– Зло во благо… – с восхищением пробормотал я.

– Дождь? – прислушалась К.

– Река Танигава. Течет здесь внизу. Утром за окном сплошь алые листья кленов. Высокая гора прямо под носом, аж дух захватывает.

– Часто сюда приезжал?

– Нет, только один раз.

– Чтобы умереть?

– Да.

– А вместо этого распутничал?

– Не распутничал.

– А сегодня ночью? – спросила К. невозмутимо.

Я засмеялся:

– Что с тобой? Это твое зло во благо? Ну, ты даешь! Я еще…

– Что?

– Может, – решился я, – нам умереть вместе?

– Понятно… – На этот раз засмеялась К. – Благо во зло – так тоже можно сказать.

Медленно поднимаясь по длинной лестнице, ведущей наверх из бани, на каждой ступени повторяя: «Зло во благо, благо во зло, зло во благо, благо во зло, зло во благо, благо во зло…» Позвали гейшу.

– Когда мы вдвоем, нас подмывает совершить двойное самоубийство, поэтому этой ночью, пожалуйста, не спите и будьте настороже. Если придет бог смерти, прогоните его, – на полном серьезе попросила К.

– Будет исполнено, – ответила гейша. – Бывает, в тяжелую минуту и втроем совершают самоубийство.

Она подпалила конец свернутой в шнурок бумажной полоски и затеяла игру – называть вещь на заданную тему и передавать шнурок другому, пока он не сгорит. Итак: «Что-то совершенно бесполезное». Начали.

– Треснувшее гэта.

– Хромая лошадь.

– Разбитый сямисэн.

– Неснимающий фотоаппарат.

– Перегоревшая лампочка.

– Нелетающий самолет.

– Что же еще…

– Быстрее, быстрее!

– Истина.

– Что?

– Истина.

– Так нечестно. Ну, хорошо, тогда – терпение.

– Для меня это слишком сложно… Страдание.

– Стремление к совершенству.

– Декаданс.

– Позавчерашняя погода.

– Я, – это К.

– Я.

– Я тоже… Я… – Огонь погас. Гейша проиграла.

– Что-то вы перемудрили. – Гейша чувствовала себя вполне непринужденно.

– К., это шутка, да? И истина, и стремление к совершенству, и ты сама – бесполезные вещи? Это же шутка? Даже такой, как я, мужик, пока жив, барахтаюсь, чтобы чего-то достичь в жизни. К., ты дура.

– Сам такой! – обиделась К. – Тебе не надоело умничать и изображать из себя страдальца?

В красоте гейши было что-то отталкивающее.

– Все, я уезжаю. Возвращаюсь в Токио. Дай денег. Уезжаю. – Я встал и сбросил гостиничное кимоно.

К., глядя на меня снизу вверх, заплакала. Плакала, сохраняя следы улыбки на лице.

Я не хотел возвращаться в Токио. Но никто меня не удерживал. Эх, умереть, умереть… Я переоделся, натянул носки. Вышел из гостиницы. Побежал. Остановился на мосту, смотрел вниз на белое течение Танигавы. «Как же я глуп! Болван, болван!» – думал я.

– Прости. – К. неслышно подошла и стояла сзади.

У меня потекли слезы.

– Даже утешая человека, надо знать меру.

Вернувшись в гостиницу, расстелили две постели. Я выпил таблетку веронала и сделал вид, что тотчас уснул. Через какое-то время К., тихо приподнявшись, тоже взяла таблетку.

Мы проснулись поздно и долго валялись в постелях. К. встала первой, уже за полдень, и открыла ставень в коридоре. Шел дождь. Я тоже встал и, ни слова не говоря К., один спустился в баню.

«Что было вчера, было вчера, что было вчера, было вчера», – повторял я про себя, как заведенный, медленно плавая в широком бассейне. Выполз из бассейна, открыл окно, смотрел на белую Танигаву, извивающуюся в своем течении. На спину легла рука. К. стояла голая.

– Трясогузка. – Она показала на юркую птичку, присевшую на скалистом берегу реки. – Трясогузка напоминает мне какого-нибудь вертлявого современного поэта, тонкого, как тросточка. Но в трясогузке побольше силы, побольше прыти, в сущности, ей нет никакого дела до людей.

Я думал о том же самом. К. скользнула в бассейн.

– Алые кленовые листья похожи на распустившиеся цветы.

– Вчера вечером… – промямлил я.

– Ты сразу заснул? – беспечно спросила К., и ее глаза были ясны, как озера.

Я с шумным плеском бросился в бассейн.

– Пока ты жива, я не умру.

– Быть буржуа – это плохо?

– Это плохие парни, так я считаю. И скорбь, и страдания, и благодарность для них всего лишь забава. Повод для самодовольства. У них нет ничего за душой, кроме тщеславия.

– Они заботятся только о том, что о них говорят другие. – К. выскочила из бассейна и быстро вытерлась полотенцем. – Это их плоть и кровь.

– «Трудно богатому войти в Царство Небесное»[26], – начал я в шутку, но меня вдруг как хлыстом огрело. – А еще труднее обрести обычное человеческое счастье.

К. пила чай в салоне гостиницы. Вероятно, из-за дождя в салоне было многолюдно.

– Если наше путешествие закончится благополучно, – я сел рядом с К. у окна с видом на горы, – сделаю тебе какой-нибудь подарок.

– Крестик, – прошептала К., и ее шея была тонкой и слабой.

– Мне, пожалуйста, молоко, – сказал я официантке и вновь обратился к К.: – Ты наверняка на меня сердишься. Вчера я бесился и кричал, что уезжаю. Это театр. Я отравлен театром. Если за день хоть раз не устрою сцену, не успокоюсь. Не могу жить без этого. Даже сейчас, сидя здесь, мне до смерти хочется что-нибудь эдакое выкинуть.

– А любовь?

– Бывают вечера, когда перестаешь любить только потому, что заметил дырку в своем носке.

– Скажи, как я тебе? – Она с серьезным видом приблизила свое лицо к моему.

– В каком смысле? – нахмурился я.

– Красивая? – как будто она говорила о ком-то другом. – Молодо выгляжу?

Мне захотелось ее ударить.

– Тебе настолько одиноко? Не забывай – ты почтенная жена и заботливая мать, а я – малолетний хулиган, отброс общества.

– Какой же ты… – заговорила она, но в этот момент официантка принесла мне молоко.

– Каждый волен страдать, – заметил я, прихлебывая горячее молоко. – Но и наслаждаться жизнью никому не запрещено.

– Но я не вольна. В обоих отношениях.

Я глубоко вздохнул.

– Сейчас у тебя за спиной пять или шесть мужчин, и кто из них тебе по вкусу?

Молодых людей из породы служащих – четверо, играют в маджонг. Людей средних лет, читающих газету, попивая виски с содовой, – двое.

– Может быть, тот, который в центре, – задумчиво прошептала К., глядя на потоки густого тумана, наплывающего на горы.

Я обернулся – в центре салона праздно стоял молодой человек, уставившись на аранжировку из хризантем в правом от входа углу.

– Хризантема – сложный цветок для икебаны, – сказала К. со знанием дела. Она имела высокий ранг в какой-то школе икебаны.

– Старо, старо. В профиль – вылитый твой старший брат Сёскэ. Гамлет.

Ее брат умер в двадцать семь лет. Он был неплохим скульптором.

– Но у меня не так много знакомых мужчин, – застыдилась К.

Экстренный выпуск газеты. Официантка ходила по залу, раздавая газетные листы гостям.

«Восемьдесят девять дней после начала Шанхайского сражения[27]. Шанхай полностью окружен. Вражеские войска разгромлены по всем фронтам и отступают».

К., мельком просмотрев газету:

– У тебя какой?

– Третий.

– А у меня первый[28]! – К. неприлично громко рассмеялась. – Я смотрела не на горы. Смотрела на вон те капли дождя. Они все разные. Одни плюхаются, напустив на себя важность, другие, тощие, слетают торопливо, третьи скачут самодовольно, с громким звоном, есть и такие, которые падают, как будто скучая и покоряясь неизбежному…

Мы оба устали до изнеможения. В тот же день мы выехали из Югавары и когда добрались до Атами, город был окутан вечерним туманом, в домах зажигались огни, на душе было неспокойно. Прибыв в гостиницу, решили прогуляться перед ужином, взяли в гостинице два зонта и пошли к морю. Под ненастным небом море вяло волновалось и взметало ледяные брызги. Оно казалось неприветливым и неряшливым. Обернувшись, я посмотрел на город и увидел лишь россыпь огоньков.

– В детстве, – заговорила К., остановившись, – мы протыкали иглой отверстия в видовой открытке и прикладывали к лампе, так что на изображенных на открытке домах, деревьях, военных кораблях появлялась красивая иллюминация… Ты помнишь?

– Я смотрел такие пейзажи, – сказал я, намеренно выбирая тусклые, невыразительные слова, – с помощью волшебного фонаря. Все как бы подернуто дымкой.

Мы неторопливо прошли по дороге, идущей вдоль берега.

– Холодно. Надо было прежде чем выходить, зайти в баню.

– У нас уже нет никаких желаний.

– Мы все получили от отца.

– Я понимаю твое желание умереть. – К., присев на корточки, принялась стирать грязь с босых ног.

– Ты и я, – начал я подхалимским тоном двенадцатилетнего подростка, – почему мы не можем жить самостоятельно? Я мог бы торговать рыбой…

– Нам не позволят. Нас, как назло, со всех сторон окружили заботой.

– Так и есть. Я был бы не прочь работать руками, но все только смеются… – На глаза попался рыбак с удочкой. – Лучше всю жизнь ловить рыбу, чем жить так по-идиотски.

– Не получится. Ты слишком хорошо понимаешь душу рыб.

Мы оба засмеялись.

– Теперь-то ты поняла? Я сатана. Гублю всех, кого люблю.

– Мне так не кажется. Тебя никто не ненавидит. Ты любишь на себя наговаривать.

– Льстишь?

– Смотри, стела Омия!

На обочине дороги стояла памятная стела в честь «Золотого демона»[29].

– Хочу сказать простую вещь. Это серьезный разговор, ты не против? Меня…

– Не надо. Я все понимаю.

– Правда?

– Я знаю все. Даже то, что родилась от содержанки.

– К., мы…

– Осторожно! – К. прикрыла меня.

Колеса автобуса с хрустом вырвали зонтик из руки К., а ее тело, точно пловец, делающий нырок, ушло прямо под колеса, вращаясь, как ворох цветов.

– Стой! Стой!

Я был в ярости, как будто меня хватили дубиной по темени. Автобус остановился. Я со злостью пнул его в бок. Лежавшая под автобусом К. была необыкновенно красива, как цветок колокольчика, орошенный дождем. Какая же она несчастливая женщина! Я рыдал в голос, обнимая потерявшую сознание К. Понес ее в ближайшую больницу. Всю дорогу К. хныкала, тихо повторяя: «Больно, больно…»

Проведя два дня в больнице, К. вернулась в Токио с приехавшими за ней на машине друзьями. Я, один, вернулся на поезде.

Травмы оказались не такими серьезными. С каждым днем ей становилось лучше.

Три дня назад я был по делам в Нихонбаси и на обратном пути решил прогуляться по Гиндзе. Внезапно в одной из витрин я увидел серебряный крестик, но купил не крестик, а лежавшее на одной из полок бронзовое колечко. В тот вечер у меня за пазухой было немного денег, только что полученных в издательстве журнала. Бронзовое колечко было инкрустировано цветком нарцисса из желтого камня. Я послал его К.

В ответ К. прислала мне фотографию своей старшей дочери, которой исполнилось три года. Я получил ее сегодня утром.

1942