На двадцатый день Третьего месяца Первого года эры Ходзи, когда на престол взошел император Гофукакуса, в Цугару, в местечке под названием Ооура впервые стали появляться русалки. Выглядели они так: с головы свисают беспорядочные пряди чего-то похожего на тонкие морские водоросли, красивое лицо подернуто печалью, на лбу маленький алый гребешок, верхняя половина тела голубоватая и прозрачная, как хрусталь, на груди соски, напоминающие красные ягоды нандины, нижняя же часть тела – рыбья, сплошь покрытая мелкой чешуей, которую можно принять за серебряные цветочные лепестки, золотистые и прозрачные хвост и плавники по форме напоминают крупные листья дерева гингко, голос звучит мелодично и звонко, как песня жаворонка… Так, во всяком случае, их описывают, когда рассказывают о редких случаях их появления в нашем мире, но, насколько я понимаю, в северных окраинных морях вообще обитает немало диковинных рыб.

В давние времена один уже довольно-таки пожилой самурай по имени Тюдо Коннай, служивший в Мацумаэ портовым надзирателем, человек не только мужественный и отважный, но и чрезвычайно добропорядочный по природе своей, однажды в зимнюю пору производя по долгу службы досмотр бухт Мацумаэ, оказался под вечер в устье реки Сакэгавы, где сел в попутную лодку, рассчитывая до наступления ночи добраться до следующей бухты. Спустя некоторое время лодка с несколькими пассажирами вышла в море – надо сказать, что погода была ясной, а море спокойным, что редко бывает зимой в этих северных краях, – когда же она отплыла от берега на расстояние примерно восемь тё, внезапно, хотя было совершенно безветренно, море забурлило, лодку закрутило, как упавший с дерева листок, у сидящих в лодке людей потемнели от страха лица, кто-то, содрогаясь от ужаса, стал взывать к своей возлюбленной и кричать: «Прощай, прощай»; кто-то, поспешно извлекши из путевого мешка сутру Каннон, уткнулся в нее и, не понимая, что держит ее вверх ногами, принялся дрожащим голосом читать молитвы, кто-то вытащил тыкву-горлянку и торопливо отхлебывал сакэ прямо из нее. «Не оставлять же, ведь жаль до смерти, к тому же пустую тыкву можно использовать как плавательный пояс», – говорил он, с многозначительным видом выставляя всем напоказ короткую, не более пяти сунов длиной, тыкву. Кто-то непонятно зачем пальцами растирал по лбу слюну, кто-то, вытащив кошелек, поспешно что-то подсчитывал и причитая: «Не хватает одного рё», – подозрительно оглядывал присутствующих, кто-то затевал бессмысленные споры, забывая, что находится на рубеже жизни и смерти… Словом, переполох сделался изрядный, а волны меж тем вздымались все выше и выше, лодка то резко взлетала вверх, то падала вниз, скоро люди, обессилев, затихли, первым повалился на дно лодочник и, простонав: «Пощадите!» – затих и лежал, как мертвый; вслед за ним, обливаясь слезами, попадали на дно лодки и остальные, все лежали в полном беспамятстве, один лишь Тюдо Коннай сидел, прислонившись спиною к борту, скрестив ноги и сложив на груди руки, и молча всматривался в морскую даль. Вскоре расстилавшееся перед ним море приобрело золотистый оттенок и стало извергать из себя пятицветные кристаллы, потом пенистые волны раздвинулись, и из них возникла русалка, совершенно такая, как их описывают в старинных преданиях; резким движением головы она отбросила назад зеленые волосы и, водя хрустальными руками по воде, быстро, словно змея, приблизилась к лодке, в которой сидел Коннай, открыла свой красный ротик, и оттуда полились звонкие звуки флейты.

– Эй, как ты смеешь преграждать нам путь! – разгневался Коннай, достал лук и, вознеся молитву богам, пустил стрелу.

Он не промазал, стрела вонзилась русалке в плечо и та, не издав ни единого звука, скрылась в волнах, после чего они сразу же перестали бурлить и вздыматься, вокруг снова расстилалась неподвижная водная гладь, закатное солнце заливало лодку мягким светом.

– Что это было – сон? – спросил лодочник, поднимаясь и озадаченно глядя вокруг.

Коннай не принадлежал к числу легкомысленных самураев, готовых везде и всюду похваляться своими подвигами. Он лишь молча улыбнулся и, не вставая с места, снова сложил руки на груди. Остальные пассажиры тоже постепенно поднимались, открывая искаженные страхом лица, кто-то громко смеялся, дабы скрыть смущение, кто-то тряс, переворачивая вверх ногами, тыкву-горлянку и сетовал: «Ну, и зачем я выпил все припасенное сакэ, лишил себя удовольствия», – а один восьмидесятилетний удалившийся от дел старец, который еще совсем недавно, содрогаясь от страха, взывал к оставшейся дома молодой наложнице, теперь старательно оправлял одежду, приговаривая: «Вот ужас-то!»

– Не иначе, это крылатый дракон, – решительно заявил он, – их всегда было полным-полно в море возле Эттю и Этиго, особенно часто они появляются летом, падают с небес из-за завесы черных туч и словно вбирают в себя морскую воду, она начинает бурлить и вздыматься, над морем возникает что-то вроде страшного водяного столба, если в него вглядеться, то и впрямь можно различить хвост и голову дракона… Так во всяком случае говорится в разных книгах, а еще я читал о человеке, который держал путь в столицу из Эдо, так вот, когда он плыл по морю в окрестностях Окицу, то из клубящихся черных туч прямо над их лодкой появился дракон, перепуганный лодочник велел всем находящимся в лодке срезать волосы с головы и сжечь их, якобы иначе дракон унесет лодку в небо, пассажиры, послушавшись, все, как один, срезали волосы и бросили их в огонь – к небу поднялся запах от горящих волос, черные тучи разошлись по сторонам и исчезли… Будь я помоложе, я бы тоже срезал волосы, но увы… – И он с озабоченным видом погладил себя по лысой голове.

– Да, чего только не бывает… – с насмешливым видом покивал ему человек с сутрой Каннон, а потом пробормотал: – Во всем воля милосердной Каннон, – и, полузакрыв глаза, стал произносить молитвы, а еще один пассажир, вдруг радостно воскликнув: «А, вот, нашел наконец!» – вытащил из своего мешка утерянную монету в один рё.

А Коннай, только улыбался, на них глядя. Вскоре лодка причалила к берегу, и все вышли из нее, простодушно поздравляя друг друга, – ну вот, чудом удалось спастись! Они и ведать не ведали, что спаситель их находится тут же, рядом с ними.

Вскоре Тюдо Коннай прибыл в замок Мацумаэ и во всех подробностях доложил о результатах очередного досмотра прибрежных областей своему начальнику Ноде Мусаси, после чего уже более непринужденно стал рассказывать о разных случаях, имевших место в пути, и среди прочего рассказал и историю с русалкой, причем рассказал, ничуть не пытаясь приукрасить происшедшее, просто вкратце описал, как все было на самом деле, а поскольку Мусаси прекрасно знал, каким прямым и честным человеком был Коннай, то сразу же поверил всему, что тот говорил, и странное появление русалки не вызвало у него никаких сомнений, более того, хлопнув себя по коленям, он сказал:

– Ну надо же, давненько я не слыхивал ничего более замечательного, я непременно расскажу господину о твоем подвиге, о проявленном тобой самообладании и мужестве.

Коннай, залившись румянцем, сказал:

– Нет, нет, не стоит, ничего особенного…

Но Мусаси тут же перебил его:

– Да нет же, ты совершил беспримерный подвиг, который наверняка воодушевит всех челядинцев, – решительно заявил он и тут же повел растерявшегося Конная в господские покои, где как раз собрались все главные служители.

Когда Нода Мусаси, произнеся: «Слушайте все, какое удивительное происшествие случилось и какой небывалый подвиг был совершен», – стал с огромным воодушевлением рассказывать о приключившейся с Коннаем необыкновенной истории, все, начиная с господина, придвинулись к нему ближе и обратились в слух. Был среди них и некто Аосаки Хякуэмон, сын старейшины Аосаки Хякунодзё, одного из преданнейших вассалов господина. После смерти отца Хякуэмона ввели в число главных служителей, и он, ничем себя особенно не утруждая, стал получать назначенное отцу жалованье. Кичась своей родословной, он вечно задирал нос и свысока смотрел на всех остальных, супругой он так и не обзавелся, считая, видите ли, ниже своего достоинства брать в дом Аосаки дочь какого-нибудь выскочки, при этом жил, не отказывая себе ни в чем. В этом году ему исполнился сорок один год, и он готов был обзавестись женой, но никто не хотел отдавать ему свою дочь, что можно считать справедливой расплатой за его чрезмерное высокомерие. В результате, сам разочаровавшись во всем, он не упускал случая напакостить служащим в доме людям. Ростом он был примерно шесть сяку, отличался чрезмерной худобой, тонкие и длинные пальцы напоминали кисти для письма, запавшие маленькие глазки сверкали неприятным голубым пламенем, к тому же у него был большой орлиный нос, ввалившиеся щеки и тонкогубый рот, короче говоря, внешне он напоминал синего демона из ада, и в доме его все ненавидели. Так вот, этот Хякуэмон, не дослушав рассказ Мусаси и до середины, усмехнулся и, окликнув чайного бонзу[31] Гэнсая, который, почтительно склонив голову, сидел позади всех, непринужденно заговорил с ним:

– Эй, Гэнсай, а ты что об этом думаешь? Тебе не кажется, что это непочтительно – пересказывать подобные бредни господину? Всякому известно, что в мире нет ни привидений, ни чудес, что у обезьян красные лица, а у собак по четыре ноги. Всякие там русалки, это россказни разве что для детей, высокопоставленным особам пожилого возраста негоже ахать от изумления при виде какого-то красного гребешка на лбу. Слушай-ка, Гэнсай! – говорил он, постепенно повышая голос, будто рядом никого не было. – Даже если допустить, что в северных морях водятся всякие странные рыбы, вроде русалок, подстрелить это невиданное чудовище может только человек, обладающий сверхъестественными способностями. Другим это не по силам. У птиц есть крылья, у рыб – плавники. Не так-то просто подстрелить летящую птицу или плавающую в воде золотую рыбку, а уж справиться с оборотнем, у которого верхняя половина тела из хрусталя, может лишь тот, кто обладает мастерством одновременно бога войны Хатимана, Райко[32], Цуны[33], Хатиро[34] и Тавары Тоты[35]. Иначе не выйдет. Но что говорить попусту, приведу в доказательство один пример: ты ведь видел золотых рыбок, плавающих в пруду? Я тут недавно, увидев, как они беззаботно резвятся на мелководье, от скуки пустил в них множество стрел из игрушечного лука и ни разу не попал, а что уж говорить о господине Коннае? Он же дрожал от страха, находясь посреди разбушевавшегося моря, хорошо если бы ему удалось попасть в ствол гнилого дерева, подброшенный случайной волной.

Так злобствовал он, приставая к чайному бонзе, который не знал, куда деваться от смущения, явно рассчитывая при этом, что его услышит господин. Тут Нода Мусаси, не выдержав, резко повернулся к насмешнику:

– Все дело в вашей невежественности, – сказал он угрожающим тоном, не скрывая давней неприязни, которую питал к заносчивому и дерзкому Хякуэмону. – Только потому, что знания ваши весьма поверхностны, вы позволяете себе с важным видом разглагольствовать о том, что в мире не бывает чудес, не бывает оборотней. Но Япония – страна богов, здесь часто происходят знамения и чудеса, выходящие за пределы обыденности. И всякие сопоставления с каким-то там прудом в вашей усадьбе не могут не вызывать недоумения. За три тысячи лет существования нашей страны на ее просторах – и на море, и на суше – неоднократно возникали невиданные, диковинные существа: в древние времена, при императоре Нинтоку[36], в провинции Хида неизвестно откуда появились двуликие люди, при императоре Тэмму[37] в одном селении в провинции Тамба родился бык с двенадцатью рогами, а при императоре Момму[38] на пятнадцатый день шестого месяца четвертого года Кэйун[39] откуда-то из чужих земель пожаловал трехликий демон ростом восемь дзё и один дзё и два сяку в поперечнике. Да, бывало и такое, так что вряд ли стоит сомневаться в появлении русалки.

Когда он выпалил все это со свойственной ему горячностью, бледное лицо Хякуэмона еще более побледнело и, осклабившись, он сказал:

– Это у вас поверхностные знания. Я не люблю спорить. Обычно к спорам имеют склонность люди низкого происхождения, желающие выслужиться. Мы ведь не дети, глупо препираться понапрасну, отстаивая свое мнение с таким рвением, что вздуваются жилы на лбу. Всякие споры бессмысленны. Я ведь не говорю, что в мире вообще не существует русалок. Я говорю, что сам никогда их не видел. Вот если бы Коннай предъявил вам эту русалку… – злобно процедил он сквозь зубы.

Мусаси, задрожав от гнева, придвинулся ближе.

– Самое главное для самурая – уметь верить, – сказал он. – Достоин жалости тот, кто верит только тому, что видит собственными глазами. Если человек не верит, вряд ли для него в этом мире есть что-то реальное. А ежели не верить даже тому, что видишь собственными глазами, это все равно что не видеть вообще, жить в мире неясных грез. Признание реальности начинается с веры. А вера зиждется на живущей в сердце любви. В вашем сердце нет ни капли любви, и веры в нем тоже нет. Взгляните на господина Конная – его бросило в дрожь от ваших злобных нападок, и он плачет горючими слезами. А ведь он в отличие от вас никогда не лжет. Не верю, что вам ничего не известно о его честности.

Но Хякуэмон не обращал никакого внимания на его упреки.

– Послушайте, господину явно все это надоело, он желает уйти, – строгим голосом проговорил он и, упав ниц перед поднявшимся с места хозяином замка, тихонько пробормотал: – Да, столько беспокойства из-за этих болванов. – Встав же, продолжил: – Может, и можно считать честным человека, утратившего ясность мысли, но почему-то именно эти честные люди всегда готовы морочить окружающим головы разговорами о своих снах и суевериях.

С этими словами он вышел, ступая неслышно, как кошка. Вслед за ним потянулись и остальные: одни были возмущены злобными нападками Хякуэмона, другие считали, что и Мусаси ведет себя не лучше, слишком много себе позволяя, а некоторые вообще продремали все это время и не понимали, о чем собственно спор. В конце концов в зале остались только Мусаси и Коннай. Скрежеща от досады зубами, Мусаси сказал:

– Что-то я не к месту разговорился. Господин Коннай, я прекрасно понимаю, что у вас на душе. Вы ведь тоже самурай и готовы на все, но не забывайте, что я всегда на вашей стороне. Во всяком случае спускать этому негодяю…

Чувствовалось, что настроен он весьма решительно, отчего Коннай еще больше расстроился, некоторое время он не мог вымолвить ни слова и лишь безмолвно рыдал. Несчастные люди, когда кто-то, сочувствуя им, пытается за них заступиться, обычно не столько радуются, сколько падают духом и чувствуют себя еще более несчастными. Совершенно потерянный, Коннай плакал горькими мужскими слезами, пребывая в уверенности, что наступил конец его жизни, затем поднял лицо и, утирая кулаками слезы и все еще всхлипывая, сказал:

– Чрезвычайно вам благодарен. Вы не смолчали, когда Хякуэмон с такой злобой набросился на меня. Я, ничтожный, испытывал не меньшее возмущение, но из почтения к господину сдерживал себя и только плакал от досады, но теперь я полон решимости. Конечно, проще всего было бы прямо сейчас догнать этого Хякуэмона и вонзить в него меч, но ведь тогда станут говорить, мол, Коннай пустил в ход меч, досадуя, что Хякуэмон его разоблачил, и опять пойдут споры – правда или нет эта моя история с русалкой, а мне не хотелось бы нарушать покой нашего господина. Терять мне уже нечего, а посему я предпочту еще ненадолго задержаться в этом мире, дабы произвести досмотр залива в устье реки Сакэгавы, и ежели будет милостив ко мне бог Хатиман и я найду останки этой русалки, то доставлю их в замок как доказательство того, что я еще на что-то способен, после чего со спокойной душой разделаюсь с Хякуэмоном и с радостью совершу сэппуку.

Растроганный Мусаси тоже расплакался.

– Во всем виноват я, я не должен был вмешиваться не в свое дело и сообщать господину о ваших подвигах. Из-за меня начались эти бессмысленные споры о русалках, которые, как это ни прискорбно, будут стоить жизни достойному мужу. Прошу прощения, Коннай! Увы, в будущей жизни я вряд ли буду самураем. – Отвернувшись, он встал, решительно заявив: – Не беспокойтесь, я пригляжу за вашими домашними, пока вас не будет, – и вышел из залы.

Домашних у Конная было всего двое: дочь Яэ, крупная девушка с белой кожей и правильными чертами лица, которой в этом году исполнилось шестнадцать, и служанка Мари двадцати одного года, малорослая, худощавая и весьма смышленая особа. Супруга Конная шесть лет назад заболела и скончалась.

В тот день Коннай, вернувшись домой и силясь придать себе по возможности бодрый вид, объявил:

– Я снова должен отправиться в путь. На этот раз мое путешествие может занять больше времени, так что приглядывайте за домом.

После чего он забрал все припасенные деньги, положил их за пазуху и поспешно, словно опасаясь, что его остановят, покинул дом.

– Отец какой-то странный, – сказала, проводив его, Яэ.

– Да, вы правы, – спокойно подтвердила Мари.

Коннай не умел обманывать людей. Как бы лучезарно он ни улыбался, все было напрасно. И шестнадцатилетняя дочь, и служанка видели его насквозь.

– Кажется, он взял с собой много денег. – Да, даже это не осталось для них тайной.

Мари утвердительно кивнула. И пророчески пробормотала:

– Боюсь, ему предстоит какая-то трудная задача.

– Что-то у меня неспокойно на душе, – сказала Яэ, прижимая руки к груди.

– Неизвестно, что нас ждет впереди. Так или иначе, надо навести порядок в доме, чтобы в случае чего не оказаться в трудном положении. – И Мари подвязала рукава.

Тут появился почтенный служитель Нода Мусаси, он был в простом платье, один, без свиты, и явно старался не привлекать к себе внимания.

– Господин Коннай уже отправился? – тихонько спросил он у Яэ.

– Да. И взял с собой много денег.

– Боюсь, это его путешествие будет продолжительным, – горько усмехнулся Мусаси. – Если у вас возникнут какие-нибудь затруднения, без всякого стеснения обращайтесь ко мне. А это вам на текущие расходы, – добавил он и, оставив им приличную сумму денег, удалился.

Яэ, будучи дочерью самурая, тут же сообразила, что в жизни отца произошло что-то неладное, и теперь, ложась спать, не снимала пояс и, настороженно сжавшись, прижимала к груди кинжал.

Между тем отправившийся на поиски русалки Тюдо Коннай достиг устья реки Сакэгавы, собрал местных рыбаков и, отдав им все имеющиеся у него деньги, сказал:

– Я обращаюсь к вам с настоятельной просьбой и делаю это не по долгу службы, это касается лично меня, Тюдо Конная. – После чего он, горько усмехнувшись, малодушно добавил: – Может быть, вы мне и не поверите, – и, запинаясь и краснея, рассказал им о недавнем случае с русалкой. После чего обратился к ним со следующей просьбой, добавив, что речь идет о его жизни и смерти. – Прошу же я вас вот о чем, – сказал он, – постарайтесь достать со дна морского мертвое тело этой русалки, мне необходимо показать его одному человеку, от этого зависят моя честь и мое доброе имя. К сожалению, сейчас холодно, но я прошу вас не жалеть усилий и найти останки этой диковинной рыбы.

Коннай говорил хриплым голосом, стоя на пустынном побережье, над которым кружился снег. Старые рыбаки поверили ему всей душой и прониклись глубоким сочувствием, а молодые усомнились: какие еще там русалки, но все же любопытство их было возбуждено, они стали забрасывать в море сети, шарить по дну, но в сети попадались только сельди, треска, крабы, иваси, камбала и прочие всем привычные рыбы, ничего сверхъестественного выловить не удавалось. То же самое было и на следующий день, и еще через день, рыбаки, продуваемые холодным ветром, выходили в море на лодках, забрасывали в воду сети, ныряли, не жалея сил, однако все их старания были тщетны и скоро молодые рыбаки возроптали.

– Вы только посмотрите на этого самурая, – ворчали они, – у него такой странный взгляд, он наверняка сумасшедший, глупо выполнять его безумные прихоти и в такой холод нырять в море. Хватит с нас, чем бессмысленно искать в море какую-то там русалку, лучше разойтись по домам и согреться, нежась в объятиях наших собственных деревенских русалок…

Стоя у костров на берегу, они отпускали грубые шутки и хохотали. Коннай печалился в одиночестве, делая вид, что ничего не слышит, а в глубине души молился богу драконов: «Ну, пусть извлекут со дна морского хотя бы одну чешуйку от этой русалки, хотя бы один волосок, тогда моя честь будет спасена, и не пострадает доброе имя господина Мусаси, мы оба, дав себе волю, обрушим свой гнев на Хякуэмона, и понесет он небесную кару, получив сокрушительный удар мечом, мы же, совершив отмщение, обретем душевный покой…» Так думал Коннай, глядя на расстилавшееся перед ним море, и тут вдруг к нему подошел старый рыбак и со слезами на глазах сказал:

– Не беспокойтесь, господин. Что бы ни говорили эти ребята, мы-то верим, что вы действительно подстрелили русалку, и она теперь покоится на дне морском. В здешних морях с давних времен водятся всякие диковинные существа, просто молодые об этом не знают. Помню, в моем детстве как-то появилась огромная рыба, ее назвали Окина, сколько шума наделала, просто ужас! Она была длиной в два или три ри, правда, я не вру, может, даже побольше, никто ведь не видел ее целиком. Когда эта рыбина появлялась, дно морское сотрясалось от страшного грохота и даже в безветренную погоду вздымались огромные волны, киты спешили уплыть подальше, а рыбаки с криками: «Эй, явилась Окина!» – тут же поворачивали лодки к берегу, когда же в конце концов эта Окина всплывала на поверхность, казалось, что на море вдруг образовывалось множество островов, ведь видны были только отдельные части спины и плавников, какой же величины было все тело, сказать невозможно. Говорили, что эта Окина не обращала внимания на мелких рыбешек и питалась только китами, причем заглатывала сразу по нескольку китов двадцати или тридцати хиро длиной, словом, зрелище было страшное, выглядело это примерно так же, как если бы кит начал десятками заглатывать селедок. Потому-то киты и обращались в бегство, едва начинало сотрясаться морское дно. Появлялись и другие внушающие ужас рыбы. В северных морях издавна водились разные рыбы, похожие на оборотней. Так что ваш рассказ о русалке ничуть нас не удивил. Наверняка их здесь не любили. Ничего странного. Если уж здесь появлялась Окина в два или три ри длиной, то что уж говорить о русалках. Наверняка мы найдем останки вашей русалки и спасем вашу честь.

Так простодушно утешал Конная старый рыбак, заботливо стряхивая снег с его плеч, но столь ласковое обхождение заставило того почувствовать себя еще более несчастным. «В каком же жалком состоянии я нахожусь, что мне сострадают такие старцы», – подумал он, и ему вдруг почудилось, что утешительные речи старика проникнуты чувством безнадежности и покорности судьбе, вознегодовав, он резко вскочил на ноги.

– Прошу вас! Я действительно подстрелил в этой бухте диковинную рыбу. Клянусь Хатиманом! Прошу вас! Употребите все силы свои и найдите хотя бы чешуйку, хотя бы волосок. – И он побежал к берегу, разбрасывая ногами снег. Хватая за руки рыбаков, которые уже собирались расходиться по домам, он, глядя на них теперь совершенно другими глазами, стал умолять их: – Ну прошу вас, попробуйте еще разок!

«Ну сколько можно…» – думали рыбаки, рвение их заметно охладело, к тому же деньги они уже получили… Забросив для порядка сети на мелководье у самого берега, они один за другим стали расходиться, скоро на побережье не осталось ни одной собаки, постепенно сгущались сумерки, небо темнело, скоро подул сильный северный ветер, и поднялась такая метель, что ничего не было видно, но Коннай все бродил и бродил у кромки воды, топая ногами от бессильного гнева, словно Сюнкан[40], сосланный на остров Демонов, скоро настала ночь, а он все не уходил, заранее решив, что будет ночевать в хижине лодочника на берегу. Подремав там немного, он, еще до того, как забрезжил рассвет, выбежал на берег и, увидев выброшенные на берег водоросли, обрадовался: – неужели? – но увы… Приуныв, он едва не заплакал, потом заметил подплывшее к берегу гнилое дерево и снова у него сперло дыхание – а вдруг? Он побежал в море, расплескивая вокруг себя воду, но опять возвратился ни с чем. Все это время он абсолютно ничего не ел, только молился: «Ну, приди же, приди, русалка!» Постепенно сознание его помутилось, помрачился рассудок, он даже усомнился – действительно ли видел русалку, действительно ли подстрелил ее? А может, все это неправда, может, все это ему приснилось? Стоя в одиночестве на безлюдном пустом побережье, он расхохотался: «Ах, уж лучше бы я тогда, как и все остальные, лишился чувств и не видел бы никакой русалки, не надо было проявлять твердость духа, тогда бы я не стал свидетелем небывалого чуда и не попал бы в такую передрягу. Хорошо простым людям, они живут, ничего не видя и не зная, но уверенные, что все, вокруг происходящее, доступно их разумению, а ведь в мире существует столько всего прекрасного и диковинного, уму человеческому непостижимого! Но те, кому хоть одним глазком удалось это увидеть, обречены, вроде меня, на адские муки… Может, это возмездие за какие-то грехи, совершенные мной в прошлой жизни? Может, мне незачем больше жить? Да, похоже, я родился под несчастливой звездой и мне суждено принять столь жалкую смерть! Уж лучше броситься в морские волны, может, в следующий раз приду в мир русалкой…» Так думал Коннай, с опущенной головой расхаживая у самой воды, казалось, он уже находится во власти бога смерти. Тем не менее мысли о русалке не покидали его и, поглядывая на постепенно светлеющее в рассветных лучах море, он думал, тяжело вздыхая: «Вот если бы речь шла о чудовище по имени Окина, о котором рассказывал тот старый рыбак, разобраться было бы гораздо легче…» Увы, даже у этого отважного воина помутился рассудок, в конце концов он лишился чувств и, судя по всему, жить ему оставалось считанные дни.

Между тем дочь его Яэ с утра до ночи молилась богам и буддам, дабы ниспослали ее отцу благополучного пути, прошло три дня, потом еще четыре, постоянно случалось что-нибудь, что можно было счесть недобрым предзнаменованием: разбилась чашка, порвались шнурки у сандалий, случайно выпавший снег сломал ветку на сосне в саду… В конце концов Яэ почувствовала, что не может больше оставаться дома, и однажды вечером потихоньку наведалась в дом Мусаси, где узнала, что отец находится в бухте у устья реки Сакэгавы. Тут же, не дожидаясь утра, она собралась и вдвоем со служанкой Мари отправилась по светлой от снега дороге вслед за отцом. Иногда они присаживались отдохнуть под стрехой чьего-нибудь дома, иногда находили убежище в какой-нибудь пещере и дремали там, прижавшись друг к другу и прислушиваясь к плеску волн… С каждым днем Яэ все больше спадала с лица, они старались идти быстро и все время подбадривали друг друга, но продвигаться по заваленной снегом дороге было трудно и только на третий день вечером они, едва держась на ногах, достигли окрестностей бухты Сакэгавы, где – хвала Будде! – сразу же увидели тело отца – жалкое и замерзшее оно лежало на берегу на грубой циновке. Им сказали, что утром того дня тело Конная нашли в море у берега. Голова его была облеплена водорослями, он напоминал ту самую русалку, о которой рассказывал. Женщины – и госпожа и служанка – припав с двух сторон к мертвому телу, молча рыдали, и, глядя на них, даже грубые рыбаки вздыхали и отводили глаза. Рано лишившаяся матери, а теперь еще и отца, Яэ рыдала, не помня себя от горя, но вскоре она собралась с духом и, повернув к Мари бледное лицо, сказала:

– Мари, давай умрем.

– Да, госпожа, – ответила Мари, они тихо поднялись, и тут послышался дробный перестук копыт.

– Постойте, постойте! – раздался резкий крик верного Ноды Мусаси.

Спешившись, он склонился над телом Конная.

– Да, нелепый конец! Но раз уж так получилось, глупо теперь рассуждать о русалках. Я пребываю во гневе! В страшном гневе. А когда я во гневе, на меня не действуют никакие доводы. Мне совершенно все равно, есть ли у того, что произошло, разумные основания или нет. Дело уже не в русалке. Какая разница, существовала ли она на самом деле или нет? Главное теперь покончить с этим мерзавцем. Эй, вы, рыбаки, мне нужны кони для этих двух особ. Найдите их и приведите сюда, да побыстрее.

Обрушив свою ярость на окружающих, распаленный до крайности Мусаси злобно уставился на Яэ и Мари.

– Нечего тут слезы лить! Вы что, забыли, что у вас есть враг? Вы сейчас же сядете на коней, поскачете к замку, ворветесь в усадьбу Хякуэмона и отрубите ему голову. Мы должны показать ее Коннаю, иначе Яэ недостойна называться дочерью самурая. Хватит хлюпать носом!

– Хякуэмон?… – Служанка Мари, слегка кивнув головой, сделала шаг вперед. – Вы имеете в виду Аосаки Хякуэмона?

– Да, конечно. Именно его.

– Тогда понятно, – с облегчением вздохнув, сказала Мари. – Этот Аосаки Хякуэмон, придя в возраст мужа, проникся нежными чувствами к нашей барышне и стал навязчиво добиваться брака с ней, а барышня сказала, что лучше умереть, чем стать женой человека с таким носом. Ну, и господин тоже…

– Вот оно что… Теперь мне все ясно. Этот негодяй молол всякий вздор, дескать, он ненавидит женщин, потому и решил остаться холостяком… А оказывается, его просто отвергли? Вот ведь прохвост! Ничтожество! И над Коннаем он стал издеваться в отместку… Это отвратительно настолько, что просто смехотворно! – победоносно прокричал Мусаси.

Той же ночью вооруженные длинными мечами девушки во главе с Мусаси ворвались в усадьбу Хякуэмона, который как раз, уединившись с наложницей во внутренних покоях, угощался вином. Первым делом Мусаси отрубил Хякуэмону тощую правую руку, но тот, не дрогнув, выхватил меч левой рукой и бросился на Мусаси. Тогда в бой вступила Мари. Она подставила Хякуэмону подножку, и он упал на колени, однако, даже оказавшись на полу, не желал сдаваться и поднял меч, целясь в Яэ. Мусаси успел ударить его по левому плечу, и Хякуэмон, не удержавшись, повалился навзничь, но прежде, чем умереть, изогнулся, как змея, и бросил в Яэ сюрикэн. К счастью, девушка в последний момент отпрыгнула в сторону, но ее так поразил этот всплеск беспощадной мстительности, что она невольно обменялась взглядами с Мусаси.

Торжественно отрубив Хякуэмону голову, Яэ и Мари поспешили на побережье Сакэгавы, где покоился Коннай, а Мусаси удалился в свою усадьбу, где записал все подробности произошедшего, сопроводив их обращенными к господину покаянными словами, испрашивая прощения за то, что без его соизволения подверг Хякуэмона смертной казни и особо отметив, что вся ответственность за содеянное лежит только на нем одном. Приказав своему вассалу завтра же отнести это прошение господину, Мусаси, недолго думая, ловко вспорол себе живот и покинул этот мир – поступок, достойный истинного самурая. Женщины же, преподнеся телу Конная голову Хякуэмона, совершили все положенные поминальные обряды, после чего вернулись домой и, заперев ворота, стали ждать решения господина. Хотя и были они женщинами, но все равно приготовились совершить сэппуку, ради чего облачились в чистые белые платья. Но в замке, посовещавшись, распорядились иначе: Хякуэмон был злодей, каких мало, а поскольку Мусаси уже совершил самоубийство, на все остальное можно закрыть глаза. Господин тоже признал правомерными действия женщин, расправившихся с врагом своего отца и врагом своего господина, и похвалил обеих, высоко оценив их отвагу и преданность. Яэ просватали потом за Сакуноскэ, младшего сына одного из главных служителей замка Имуры Сакуэмона, поменяв его родовое имя на Тюдо, а служанка Мари стала женой молодого красивого самурая Тои Итидзаэмона, служившего дозорным.

А как-то глубокой ночью, дней через сто после всех этих событий, из храма Касуга, который находится на северном побережье, в замок пришло сообщение следующего содержания: «На берегу моря найден выброшенный волнами странный скелет: он состоит из одних костей, плоть давно вымыло водой, причем верхняя половина скелета мало чем отличается от человечьей, а нижняя – совершенно такая же, как у рыбы. Эта находка произвела на всех весьма странное впечатление, почему мы и сочли своим долгом довести то до вашего сведения».

Из замка тут же послали группу, которой было поручено расследовать происшедшее, в результате в плече этого диковинного существа обнаружили кончик стрелы Тюдо Конная. И эта весна в доме Яэ была особенно радостной. Текст же этот я написал, чтобы показать – побеждает тот, кто верит.