То, что вы прочтете ниже, представляет собой повесть из сборника «Записки Ляо Чжая о делах невероятных». В оригинале она состоит из тысячи восьмисот тридцати четырех знаков, так что даже если бы я воспользовался обычными писчими листами форматом четыреста знаков, вышло бы всего около четырех с половиной страниц, но чтение этой повести невольно воспламенило мои собственные фантазии, в результате появилось ощущение «полной чаши», какое обычно возникает, когда заканчиваешь читать полноценный рассказ в тридцать страниц. Поэтому я и хочу записать все те фантазии, которые приходили мне в голову, пока я читал эти четыре с половиной страницы. Разумеется, вопрос о том, можно ли таким образом прокладывать дорогу к истинному творчеству или нет, остается спорным, но, по моему мнению, все эти повести, которые входят в «Записки Ляо Чжая о делах невероятных», являются не столько классическими литературными произведениями, сколько местными устными преданиями, поэтому если японский писатель двадцатого века, использовав их как костяк и дополнив собственными необузданными фантазиями, представит читателю некий текст, являющийся выражением мыслей, издавна волновавших его душу, это ни в коей мере не будет таким уж страшным преступлением. В конце концов моя приверженность новым формам является не чем иным, как желанием заняться раскопками на развалинах романтизма.

В давние времена в Эдо[21], где-то в Мукодзиме, жил человек с ничем не примечательным именем – Маяма Сайноскэ. Он был страшно беден. В тридцать два года оставался холостяком. Очень любил хризантемы. Если до него доходил слух, что где-то есть хорошие саженцы хризантем, он приобретал их, ни перед чем не останавливаясь. Якобы его не смущало даже расстояние в тысячу ри, так что он и впрямь был редким любителем этих цветов. Однажды в начале осени, прослышав, что в провинции Идзу, в Нумадзу, есть хорошие саженцы, он тут же собрался и вне себя от волнения пустился в путь. Перейдя через горы Хаконэ, добрался до Нумадзу и принялся рыскать повсюду в поисках хризантем; в конце концов ему удалось заполучить парочку прекрасных саженцев, он, как величайшее сокровище, завернул их в промасленную бумагу и довольный отправился в обратный путь. Он был уже в горах Хаконэ, откуда открывался вид на город Одавара, когда услышал за спиной мерный стук лошадиных копыт. Этот стук следовал за ним, не приближаясь и не отставая. Сайноскэ был на седьмом небе от радости, что сумел достать столь прекрасные саженцы, и не обращал на этот стук никакого внимания. Но вот он оставил позади Одавару, прошел еще одно ри, потом два, три, четыре ри, а за спиной, причем все на том же расстоянии, по-прежнему слышался все тот же мерный стук копыт. Тут ему впервые показалось это странным, он обернулся и увидел, что за ним, на расстоянии примерно в десять кэнов, на удивительно тощей лошаденке скачет прекрасный отрок. Увидев обращенное к нему лицо Сайноскэ, он улыбнулся. Подумав, что негоже оставлять это без внимания, Сайноскэ остановился и улыбнулся в ответ. Приблизившись, юноша соскочил с лошади и сказал:

– Хорошая нынче погода, правда?

– Да, хорошая, – похвалил погоду и Сайноскэ.

Юноша медленно двинулся дальше, ведя лошадь на поводу. Сайноскэ тоже продолжил путь, шагая с ним рядом. Присмотревшись к юноше, он подумал, что вроде бы тот не из военного сословия, но в чертах его чувствовалось благородство, да и одет он был вполне прилично. Держался юноша со спокойным достоинством.

– Изволите держать путь в Эдо? – непринужденно спросил он, и Сайноскэ, так же непринужденно ответил:

– Да, иду домой, в Эдо.

– Вы, значит, сами из Эдо? А откуда идете?

Дорожные разговоры похожи один на другой. Слово за слово, и Сайноскэ поведал юноше, что было целью его путешествия. У того вдруг засверкали глаза.

– Неужели? Как же приятно это слышать! Я ведь тоже немного понимаю в хризантемах. Здесь главное не столько качество саженцев, сколько уход. – И он стал рассказывать о том, как сам выращивает хризантемы. Помешанный на хризантемах Сайноскэ пришел в сильнейшее возбуждение.

– Да неужели? А я всегда думал, что главное – это саженцы. Вот, к примеру… – и он начал делиться с юношей своими обширными знаниями по поводу хризантем.

Тот открыто не возражал, но по тем незначительным вопросам, которые он задавал время от времени словно невзначай, становилось ясно, что у него был большой опыт по этой части, и Сайноскэ, поначалу говоривший с большим воодушевлением, постепенно начал терять уверенность в себе и в конце концов, едва не плача, произнес:

– Ну, больше я ничего не скажу. Все эти теории не имеют никакого смысла. Единственное, что я могу сделать, – показать тебе саженцы, которые есть у меня дома.

– Да, это было бы лучше всего, – спокойно кивнул юноша.

Тут Сайноскэ сделалось совсем уж невмоготу: его одолело мучительное, до судорог, желание во что бы то ни стало показать этому юноше свои хризантемы и заставить его ахнуть от восторга.

– Ну, тогда… – Сайноскэ окончательно утратил способность мыслить здраво. – Может, ты согласишься прямо сейчас отправиться ко мне в Эдо? Мне так хочется, чтобы ты хоть одним глазком взглянул на мои хризантемы. Прошу тебя, соглашайся.

– Но разве можно столь бездумно потакать своим прихотям? – улыбнулся юноша. – Я ведь еду в Эдо, чтобы найти себе там работу.

– Ну, и что такого? – Сайноскэ уже не мог остановиться. – Сначала отдохнешь как следует в моем доме, а потом отправишься на поиски, куда спешить? Так или иначе, ты должен хоть разок взглянуть на мои хризантемы.

– Да уж, такого я не ожидал! – Улыбка исчезла с лица юноши, и он задумался. Некоторое время он шел молча, потом, снова подняв голову, сказал: – На самом деле мы с моей старшей сестрой родом из Нумадзу, мое имя Томото Сабуро. Мы рано потеряли отца и мать и жили вдвоем. Но с некоторых пор сестре надоело жить в Нумадзу, она захотела во что бы то ни стало перебраться в Эдо. Мы собрали вещи и сейчас как раз едем туда. Никаких планов на будущее у нас нет и надеяться нам не на что. То есть мне сейчас не до того, чтобы проводить время в спорах о хризантемах. Не могу сказать, что я к ним равнодушен, собственно, именно потому я и позволил себе ввязаться в этот бессмысленный разговор. Закончим же его. Вам тоже лучше об этом забыть. А теперь простимся. Нам сейчас не до хризантем, – грустно сказал он, кивнул и хотел было вскочить на лошадь, но Сайноскэ удержал его за рукав.

– Погоди. Тем более тебе лучше заехать ко мне. Не стоит унывать! Я, конечно, беден, но уж о тебе-то смогу позаботиться. Можешь на меня положиться. Но ты сказал, что с тобой сестра, – где же она?

Сайноскэ оглянулся и тут только заметил то, чего не замечал раньше, – рядом с тощей лошаденкой стояла девушка в красном дорожном платье. Смутившись, он покраснел.

В конце концов, не в силах противиться настойчивым уговорам Сайноскэ, сестра и брат согласились на время предоставить себя его попечениям и последовали за ним в Мукодзиму. Оказавшись на месте, они, переглянувшись, вздохнули: дом оказался куда запущеннее и беднее, чем им представлялось по рассказам Сайноскэ. Тот же, как ни в чем не бывало, даже не сняв дорожного платья, тут же повел их в сад, чтобы похвастаться своими хризантемами, потом, указав на стоявший рядом сарай, предложил рассматривать его как временное жилище. Основной дом, где жил он сам, был ветхим и таким неприбранным, что ступить было негде, даже этот сарай был пригоднее для жилья.

– Ну, куда это годится, сестрица, – тихонько прошептал Томото Сабуро, снимая с себя дорожное платье. – Мы попали к какому-то безумцу.

– Да, – улыбнулась сестра. – Но мы в любое время можем вернуться домой. Здесь и сад, судя по всему, большой, ты постараешься вырастить прекрасные хризантемы и отплатишь ему добром за добро.

– Эй, сестрица, а ты что, собираешься надолго здесь остаться?

– Да. Мне здесь по душе, – ответила девушка, заливаясь румянцем. Она была лет двадцати, белокожая и стройная.

Уже на следующее утро Сайноскэ и Сабуро начали спорить. Дело в том, что куда-то пропала старая тощая лошаденка, на которой приехали брат и сестра. Еще вечером ее привязали в углу сада, неподалеку от хризантемных гряд, а утром, когда Сайноскэ встал и, как обычно, прежде всего поспешил к хризантемам, ее уже не было. При этом она, вероятно, сначала некоторое время скакала по грядам – повсюду валялись изгрызенные и поломанные хризантемы. Остолбенев, Сайноскэ постучал в дверь сарая. Тут же вышел юноша.

– Что случилось? Вам что-нибудь нужно?

– Смотри! Твоя лошаденка уничтожила мои хризантемы. Что теперь делать? Хоть умирай!

– А ведь и правда. – Юноша был совершенно спокоен. – И что? Что с лошадью?

– Да нет мне никакого дела до лошади. Наверное, убежала куда-то.

– Жаль!

– Да что ты такое говоришь? Кому нужна эта паршивая лошаденка!

– Никакая она не паршивая! Очень умная лошадь. Немедленно отправлюсь на поиски. А ваши хризантемы ничего не стоят.

– Да ты что? – побледнев, закричал Сайноскэ. – Как можно с таким пренебрежением относиться к моим хризантемам?

Тут из сарая, тихонько посмеиваясь, вышла сестра.

– Сабуро! Проси прощения! Такую тощую лошаденку нечего жалеть. Это я ее отпустила. Ты бы лучше занялся приведением в порядок разрушенных гряд. Как раз подходящий случай выразить нашу признательность.

– Что? – пробормотал Сабуро, глубоко вздохнув. – Ты именно этого и добивалась?

И он нехотя приступил к обработке гряд. И что же – едва лишь к хризантемам прикасались руки Сабуро, даже те из них, которые, увядая, валялись на земле с обгрызенными и оборванными листьями, тут же, прямо на глазах, наливались жизненной силой, стебли жадно впитывали влагу, набухали тяжелые и нежные бутоны, поникшие листья вытягивались и трепетали на ветках. Сайноскэ аж рот раскрыл от удивления. Но он ведь был весьма высокого о себе мнения, особенно если речь шла о выращивании хризантем. Гордость его была задета. И вот, поправив воротник халата, он с нарочитым спокойствием проговорил:

– Что ж, приведи все в порядок.

После чего удалился в дом, лег было на постель и накрылся одеялом, но тут же вскочил и сквозь щель в ставнях стал смотреть на цветник. Хризантемы оживали на глазах. В тот вечер к нему в дом, улыбаясь, пришел Томото Сабуро.

– Прошу прощения за утреннее беспокойство, – сказал он. – Кстати, я хотел вас спросить вот о чем… Мы тут разговаривали с сестрой и пришли к выводу, что ваша жизнь, простите, конечно, не так уж и радостна. Было бы неплохо, если бы вы уступили мне половину гряд, я вырастил бы красивые хризантемы, и вы бы могли их продавать где-нибудь в Асакусе. Я бы вырастил для вас действительно прекрасные цветы.

Сайносукэ был не в настроении – ведь сегодня утром его самолюбие знатока хризантем было глубоко уязвлено.

– Нет, я не даю своего согласия. Ты, оказывается, тоже движим низкими побуждениями, – решительно заявил он, будто открывая для себя нечто новое, и презрительно скривил рот. – Я-то думал, ты благородный человек с утонченным вкусом… Да, такого я не ожидал. Это уж слишком – продавать любимые цветы ради того, чтобы было на что покупать еду. Это все равно, что надругаться над ними. Подло наживаться на своих благородных увлечениях. Я не даю своего согласия, – сказал он таким тоном, каким обычно говорят самураи.

Сабуро тоже помрачнел.

– По-моему, – сказал он уже совсем другим тоном, – нет ничего дурного в том, что человек, используя способности, дарованные ему небом, добывает себе пропитание, это нельзя назвать жаждой наживы. Такого человека нельзя презирать и считать жалким плебеем. Порицать его может лишь какой-нибудь избалованный барич. То есть существо в высшей степени самонадеянное. Нехорошо безрассудно алкать наживы, однако не менее дурно кичиться своей бедностью.

– А когда это я кичился своей бедностью? От предков мне досталось небольшое наследство. Мне одному его вполне хватает. Большего я и не желаю. Так что нечего соваться не в свое дело.

Да, опять меж ними возник спор.

– Но это называется закоренелым упрямством.

– А что в нем плохого? Называй меня как угодно, хоть упрямцем, хоть избалованным баричем, мне все равно. Я просто живу, радуясь и негодуя, печалясь и веселясь, вместе со своими хризантемами.

– Это я понял, – кивнул Сабуро, горько усмехнувшись. – Кстати, я хотел спросить вас еще вот о чем: позади этого сарая есть пустошь, примерно в десять цубо, не уступите ли вы ее нам на некоторое время?

– Конечно, уступлю, я не какой-нибудь там скупердяй. Но, наверное, одной этой пустоши за сараем тебе маловато. Могу уступить еще часть цветника, там ведь примерно половина гряд пустует. Можешь делать там все, что душе угодно. Но предупреждаю: я не хочу иметь дела с низкими людьми, которые выращивают хризантемы на продажу, так что с сегодняшнего дня ты для меня чужой человек.

– Что ж, будь по-вашему. – Судя по всему, Сабуро был согласен на все. – Тогда я с удовольствием воспользуюсь вашей любезностью и позаимствую половину гряд. Да, и еще – за сараем валяются выброшенные саженцы, с вашего разрешения, я их тоже возьму.

– Ну, о таких мелочах и говорить нечего.

Так толком и не помирившись, они разошлись. На следующий день Сайноскэ быстро разделил цветник на две части и на границе соорудил что-то вроде высокой живой изгороди, так чтобы нельзя было наблюдать друг за другом. После чего всякое общение меж ними прекратилось.

Спустя некоторое время, когда осень была в самом разгаре и на половине Сайноскэ пышно цвели хризантемы, он, все же любопытствуя знать, что делается на соседнем участке, однажды украдкой туда заглянул, и то, что открылось его взору, поразило его чрезвычайно. Везде цвели такие крупные хризантемы, каких он и не видел никогда. Мало того – сарай был тщательно вычищен и приведен в порядок, превратившись в уютное и весьма привлекательное жилище. Сайноскэ потерял душевный покой. Было ясно, что с хризантемами он потерпел поражение. Да еще и домик такой отстроили – просто загляденье. Наверняка Сабуро продавал хризантемы за большие деньги и разбогател. «Ну, куда это годится! Надо бы его проучить», – подумал Сайноскэ, его душу терзали странные, противоречивые чувства: с одной стороны он испытывал справедливое негодование, с другой – ревность… В конце концов, не удержавшись, он перелез через изгородь и оказался на соседнем цветнике. Придирчиво разглядывая хризантемы, он обнаружил, что все они были в прекрасном состоянии. На ветках упруго подрагивали пышные гирлянды цветов, энергично расправлявших плотные мощные лепестки. Приглядевшись, он понял, что все эти хризантемы выращены из саженцев, которые он бросил за сараем как ненужный мусор.

– Ну и ну! – невольно проворчал он.

– Добро пожаловать! Вот и вы наконец! – раздался голос сзади. В замешательстве он оглянулся и увидел, что за спиной у него стоит, улыбаясь, Сабуро.

– Я проиграл! – громко сказал Сайноскэ, в голосе его звучало отчаяние. – Я ведь человек честный, и если проигрываю, то признаюсь в этом открыто. Будь моим учителем. А все, что было между нами прежде… – тут он с облегчением вздохнул, – все без исключения предадим забвению… И тем не менее…

– О нет, не продолжайте. Конечно, я не такой добропорядочный человек, как вы, поэтому, как вы и догадываетесь, понемногу продаю хризантемы. Но не презирайте меня. Это ведь и сестру постоянно заботит. Но мы живем, как можем. Мы-то ведь не получили никакого наследства, так что если я не буду продавать хризантемы, нам останется только умереть где-нибудь под забором. Прошу вас, не судите меня строго, давайте воспользуемся случаем и возобновим наши отношения.

Глядя на стоявшего с опущенной головой Сабуро, Сайноскэ тоже растрогался.

– Ах, твои слова болью отзываются в моем сердце. У меня нет никаких причин избегать вас с сестрой. А уж тем более теперь, когда я готов стать твоим учеником и рассчитываю многому у тебя научиться… Так что прошу любить и жаловать, – смиренно сказал он и поклонился.

Таким образом, наступило примирение, живая изгородь между грядами была снесена и общение восстановлено, хотя временами все же возникали споры.

– Мне все же кажется, что есть еще какие-то тайны в твоих способах выращивания хризантем.

– Да нет, ничего такого. Я уже посвятил вас во все тайны. Все остальное живет в кончиках пальцев. Я ведь и сам многое делаю бессознательно и не понимаю, как передать это другому. Может, эти способности даются человеку от рождения.

– Ну, тогда ты гений, а я бездарь. Ведь ничего путного из твоих объяснений не выходит.

– Когда вы так говорите, я теряюсь. В хризантемах вся моя жизнь, если я их не выращу такими красивыми и не продам, то не смогу себя прокормить, другого выхода у меня нет, иногда мне кажется, что цветы знают об этом и именно поэтому вырастают такими крупными. Ведь для вас эти цветы не более чем любимая забава, то есть вы выращиваете их ради удовлетворения собственного любопытства или обретения уверенности в себе.

– Да? Ты хочешь сказать, что и мне надо торговать цветами? Да как тебе не стыдно предлагать мне такое? Ничего презреннее и представить себе невозможно!

– Да нет, я вовсе не предлагаю вам ничего подобного. Да вы на это и не способны.

То есть полного согласия меж ними не было. Семейство Томото все богатело. В начале следующего года Сабуро, не сказав Сайноскэ ни слова, позвал плотника, и на месте сарая началось строительство большого особняка. Одна стена его почти вплотную примыкала к стене лачуги Сайноскэ. Сайноскэ начал подумывать о том, не стоит ли ему снова разорвать отношения с соседями. Но однажды Сабуро заявился к нему с самым серьезным выражением на лице.

– Женитесь на моей сестре, – произнес он таким тоном, будто долго вынашивал эту мысль.

Сайноскэ смутился и покраснел. Нежный, чистый образ сестры Сабуро не покидал его с того самого дня, как он впервые увидел ее. Но все же из какого-то мужского упрямства он снова затеял довольно бессмысленный спор.

– В моем положении не приличествует обзаводиться женой, у меня нет денег даже на то, чтобы устроить помолвку. Это вы теперь такие богачи… – То есть вместо благодарности он готов был начать с попреков.

– Что вы, все это принадлежит вам. Сестра с самого начала была к этому готова. Никакой помолвки и не требуется. Вы просто поселитесь в нашем доме. Сестра искренне любит вас.

– Да это-то ладно, – скрывая замешательство, сказал Сайноскэ. – Но у меня есть свой дом. И я ни в коем случае не желаю быть приймаком. Уж увольте. Хотя, если говорить откровенно, – не могу сказать, чтобы мне не нравилась твоя сестра. – Тут он громко захохотал, затем продолжил: – По-моему, быть приймаком – самый большой позор для мужчины. Так что я отказываюсь. Так и передай сестре. Мол, если она не имеет ничего против честной бедности, пусть пожалует сюда.

Таким образом разошлись они, так и не придя к согласию. Однако в ту же ночь в неопрятную спальню Сайноскэ тайком, будто занесенная случайным порывом ветра, впорхнула нежная белая бабочка…

– Я не боюсь честной бедности, – заявила она, тихонько посмеиваясь. Ее звали Киэ.

Некоторое время они жили в бедной лачуге, но потом Киэ проделала в ее стене отверстие и еще одно продолбила в стене дома Томото, так что можно было свободно переходить из одного дома в другой. После чего она стала переносить из своего дома в дом Сайноскэ разную необходимую утварь. Тут уж Сайноскэ всполошился не на шутку и стал ее бранить:

– Мне это неприятно! Ведь все это из вашего дома – и хибати, и ваза для цветов! Стыдно мужу пользоваться вещами, принадлежащими жене. Больше ничего не приноси!

Но Киэ только смеялась и продолжала приносить то одно, то другое. Тогда Сайноскэ как человек высоконравственный счел своим долгом завести большую тетрадь и, написав на первом листе: «Ниже следует перечень вещей, взятых на время», – принялся составлять список того, что приносила Киэ. Но к тому времени он был со всех сторон окружен вещами, принадлежавшими Киэ, и никакой тетради не хватило бы, чтобы их записать. Сайноскэ пришел в отчаяние.

– Из-за тебя я в конце концов стал чем-то вроде приживальщика. Когда достаток в доме зависит только от жены, это страшный позор для мужа. Из-за вас с братом пошли прахом все тридцать лет, прожитые мною в честной бедности.

Так со слезами на глазах он принялся жаловался ей как-то вечером. Киэ тоже приуныла.

– Быть может, я действительно виновата. Но мне так хотелось отблагодарить вас за все, что вы для нас сделали… Я не понимала, что вами владеет столь неодолимое стремление к честной бедности, и все время ломала себе голову, чем бы еще вас порадовать. Что ж, давайте все распродадим – и всю эту утварь, и наш новый дом – и вы потратите вырученные деньги по своему разумению.

– Не говори глупостей. Неужели ты думаешь, что я приму эти нечистые деньги?

– Но что же тогда делать? – В голосе Киэ зазвучали слезы. – Сабуро, дабы выразить вам свою признательность, старается заработать побольше денег, целыми днями, не покладая рук, он ухаживает за хризантемами и разносит рассаду по окрестным усадьбам. Что же делать? Получается, мы мыслим совершенно по-разному.

– Да, нам остается только одно – расстаться.

Такое безжалостное и неискреннее заявление вырвалось у Сайноскэ, вынужденного по ходу разговора говорить то, что казалось ему заслуживающим одобрения.

– Честный человек живет честно, а бесчестный – бесчестно, иного не бывает. Я не имею права приказывать кому бы то ни было. Я покину это жилище. Завтра же сооружу себе маленькую хижину вон в том углу сада и стану жить там, наслаждаясь честной бедностью.

Вот ведь до какой глупости он дошел. Но мужчине ведь негоже отступаться от своих слов – на следующее утро он действительно соорудил себе нечто вроде небольшой палатки в углу сада, удалился туда и сидел там в церемонной позе, дрожа от холода. Так он наслаждался честной бедностью два вечера, потом ему стало невмоготу – очень уж озяб. На третий вечер он тихонько постучал в ставни своего дома. Ставни приоткрылись, и показалось светлое улыбающееся личико Киэ.

– Да, ненадолго хватило вашей добропорядочности.

Сайноскэ стало очень стыдно. С того дня он более не настаивал на своем. Когда зацвели вишни на валу у реки Сумиды, закончилось строительство особняка Томото, теперь он так плотно примыкал к дому Сайноскэ, что отделить их друг от друга было невозможно. Сайноскэ больше ни во что не вмешивался, предоставив распоряжаться всем Киэ и Сабуро, он целыми днями играл в шахматы с соседями. Однажды они всей семьей пошли к реке полюбоваться вишнями. Выбрав подходящее место, расставили ящички для еды, после чего, достав принесенное сакэ, Сайноскэ предложил Сабуро выпить. Сестра сделала знак глазами, чтобы Сабуро не пил, но тот спокойно осушил чарку.

– Сестрица, мне уже можно пить вино. Денег у нас достаточно, теперь, даже если меня и не будет с вами, вы вполне сможете жить в свое удовольствие. Да и возиться с хризантемами мне надоело.

Такие странные слова произнеся, он стал пить одну чарку за другой. И быстро опьянев, заснул. Тут же тело его начало исчезать на глазах, рассеиваться легким дымком, скоро остались только одежда и сандалии. Ахнув от удивления, Сайноскэ поднял одежду и увидел пробившийся из земли зеленый росток хризантемы. Тут он впервые понял, что брат и сестра Томото не были людьми. Но никакой неприязни не ощутил, поскольку всегда с большим почтением относился и к их дарованиям, и к их душевной доброте. Он еще более полюбил Киэ, оказавшуюся прелестным духом хризантемы. Росток же хризантемы, в который превратился Сабуро, Сайноскэ пересадил в свой сад, и осенью на нем расцвели прекрасные розовые цветы. Когда же он, вне себя от волнения, понюхал их, то почувствовал аромат сакэ. Что касается Киэ, то в оригинальном тексте было сказано, что с ней «никаких изменений не произошло». То есть она так до конца и осталась в женском обличье.

1941