1

В семье скончавшегося восемь лет назад знаменитого художника Ириэ Синноскэ, занимавшего видное место среди живописцев, пишущих в европейском стиле, все были немного со странностями. Не то чтобы в их поведении усматривалась какая-то ненормальность, нет, они вели вполне обыкновенный образ жизни, скорее даже признаки ненормальности можно заметить в жизни самых простых, ничем не примечательных семейств, но в доме Ириэ царила какая-то особая, не свойственная другим домам атмосфера. Именно эта атмосфера некоторое время назад и подвигла меня к написанию рассказа. Поскольку я не принадлежу к числу популярных писателей, то сразу же опубликовать его в журнале не удалось, и он вместе с другими рукописями долго валялся в ящике моего стола. У меня было еще несколько неопубликованных произведений, которые я, так сказать, прятал от чужих глаз, и вот прошлой весной я собрал их и, недолго думая, издал отдельной книгой. Сборник получился весьма посредственный, но я до сих пор питаю по отношению к нему теплые чувства. Возможно, потому, что все вошедшие в него рассказы я писал с большим удовольствием, ни на что особенно не рассчитывая. Произведения, стоившие сочинителю больших усилий, как правило, оказываются написанными довольно неровно, и когда автор их потом перечитывает, его многое раздражает, а вот с беглыми зарисовками, написанными с удовольствием, такого никогда не бывает. Этот сборник, как и все прочие мои сборники, не пользуется особым успехом, но меня это не очень волнует. Мне кажется, так даже лучше. Потому что при всех теплых чувствах, которые я к нему питаю, рассказы, туда входящие, нельзя считать первоклассными. Строго говоря, ничего мало-мальски приличного там нет. Все рассказы написаны кое-как. Ничего особенного. Но, очевидно, на теплые чувства автора это никак не влияет, во всяком случае я иногда потихоньку вытаскиваю этот весьма посредственный сборник и перечитываю его. Причем самым простецким, но при этом самым любимым моим рассказом является как раз тот, который я упомянул в начале, то есть связанный с семьей Ириэ Синноскэ. Он изначально был простецким и не заслуживающим особого внимания, но почему-то я не могу его забыть.

В семье пятеро братьев и сестер и все они увлекаются любовными романами.

Старшему брату двадцать девять лет. Он юрист. У него дурная привычка держаться со всеми несколько высокомерно, но это что-то вроде маски, прикрывающей его душевную слабость, ибо на самом деле он человек мягкий и очень добрый. Обычно, сходив с младшими в кино, он говорит: «Вот уж дурацкий фильм, просто никуда не годится!», хотя именно он первый и плакал, растроганный проявлениями самурайской верности. Так бывает всегда.

Выйдя из кинотеатра, он всю дорогу домой молчит, поглядывая на всех свысока, вид у него при этом был раздраженный и недовольный. «Никогда в жизни я не лгал», – часто во всеуслышанье заявляет он, ничуть при этом не смущаясь. Ну, в этом можно было бы и усомниться, но человек он честный и твердых убеждений – уж точно. Особых успехов в учебе он не имел. После окончания университета на службу определяться не стал и теперь строго следит за порядком в семье. Особым предметом его изучения является Ибсен. Недавно он еще раз перечитал «Кукольный дом» и сделал важное открытие, повергшее его в сильнейшее волнение. Оказывается, Нора в то время была влюблена. Она любила врача Ранка. Это и было его открытием. Он собрал младших братьев и сестер и, указав им на это обстоятельство, постарался растолковать свои соображения, говоря громко и резко, но все усилия его были напрасны. Собравшиеся только пожимали плечами – ну кто знает, что там было на самом деле, – посмеивались и никакого интереса не выказывали. Вообще говоря, они несколько свысока смотрят на старшего брата. Создается впечатление, что они ни во что его не ставят.

Старшей сестре двадцать шесть. Она все еще не замужем, служит в управлении железных дорог. Довольно хорошо знает французский. Рост у нее пять сяку и три суна. Очень худая. Младшие иногда зовут ее кобылой. Она коротко стрижет волосы и носит круглые очки в роговой оправе. Очень добродушная, легко обзаводится друзьями, которым всегда готова услужить и которые быстро ее бросают. Так уж она устроена. Ей доставляет тайное наслаждение ощущение тоски и одиночества. Однако как-то раз она увлеклась до беспамятства одним молодым чиновником, который служил в том же отделе, что и она, и когда он, как заведено, ее бросил, она по-настоящему пала духом, а поскольку дела ее в то время вообще складывались не лучшим образом, она выдумала, что у нее плохо с легкими, целую неделю пролежала в постели, после чего с повязкой на шее, вызывающе кашляя, отправилась к врачу, который, подвергнув ее тщательному рентгеновскому обследованию, сообщил, что у нее на редкость здоровые легкие. Она прекрасно разбирается в литературе. И действительно много читает. Причем читает книги не только японских, но и иностранных авторов. А находясь в состоянии особого душевного подъема, тайком начинает сочинять что-то сама. Написанное прячет в правый ящик книжного шкафа. На стопке ее творений лежит бумажка с надписью «Опубликовать через два года после моей смерти». Иногда эти «два года» она меняет на «десять лет» или же на «два месяца», а иногда даже на «сто лет».

Среднему брату двадцать четыре года. Он самый простой обыватель. Числится на медицинском факультете Императорского университета. Но на занятия почти не ходит. Здоровье у него слабое. Он-то действительно часто болеет. На удивление хорош собой. Скупердяй. Однажды, когда старший брат купил, добившись скидки в пятьдесят иен, ничем не примечательную старую ракетку, которую ему всучили как якобы принадлежавшую Монтеню, и страшно этим гордился, средний так разозлился, что у него резко поднялась температура и начались нелады с почками. К людям, ко всем без исключения, он относится с презрением. Кто бы что ни сказал, он всегда исторгает из себя что-то вроде кхеканья, какой-то странный пренеприятный смешок, похожий на смех лесного демона тэнгу. Судя по всему, он является ярым приверженцем Гёте. При этом чистая и наивная поэзия Гёте его не так уж и привлекает, скорее он благоговеет перед ним как перед чиновником высокого ранга. Боюсь, что не без этого. Вообще он со странностями. Но когда все, собравшись, начинают экспромтом сочинять стихи, он всегда побеждает. Этой способности у него не отнимешь. При том, что он простой обыватель, ему доступно, так сказать, объективное восприятие человеческих страстей. Если бы он целиком посвятил себя этому, то уж второразрядным писателем скорее всего сумел бы стать. В него до смерти влюблена прислуживающая в доме семнадцатилетняя горничная, у которой больные ноги.

Средней сестре двадцать один год. Она нарцисс. Когда одна газета объявила конкурс на звание «Мисс Япония», она три ночи промаялась, размышляя: а не выставить ли ей свою кандидатуру. Ей нравится быть на виду. Но, промаявшись три ночи, она сообразила, что маловата ростом, и отказалась от этой мысли. Она действительно самая малорослая из сестер. Всего четыре сяку и семь сунов. Но непривлекательной ее не назовешь. Отнюдь. Иногда ночью она голышом становится перед зеркалом, соблазнительно улыбается, потом, обтерев полные белые ноги одеколоном с люфой и тихонько перецеловав все пальцы, восхищенно закрывает глаза. А как-то раз, когда у нее вскочил крошечный прыщик на кончике носа, она так горевала, что готова была покончить с собой. Выбор книг для чтения у нее тоже довольно своеобразный. В букинистических магазинах она выискивает книги, написанные в начале годов Мэйдзи[16] – что-нибудь типа «Странных встреч с красивыми женщинами» или же «Прекрасного повествования об управлении государством» и, тихонько посмеиваясь, в одиночестве их читает. С неменьшим удовольствием читает переводы Куроивы Руйко и Мориты Сикэна. Еще у нее целая куча литературных журналов – непонятно, откуда она их берет, – которые она постоянно читает и перечитывает от корки до корки, с серьезным видом приговаривая при этом: «До чего же занятно, просто здорово». На самом же деле, ее любимый писатель – Идзуми Кёка, но она никому об этом не говорит.

Младшему брату восемнадцать. Он совсем недавно, в этом году, поступил в Первый лицей на отделение естественных наук. После чего его поведение резко изменилось. Всех это ужасно забавляет. Сам же он настроен исключительно серьезно. Когда в семье возникает конфликт, пусть даже самый незначительный, он внезапно появляется и, хотя никто его о том не просит, берет на себя роль здравомыслящего арбитра, на решения которого никто, начиная с матери, не знает, как реагировать. Естественно, все остальные члены семьи стараются держаться в стороне. И это его возмущает. Как-то старшая сестра, не в силах смотреть на его недовольно надутое лицо, преподнесла ему сочиненное ею пятистишие:

Она рассчитывала таким образом смягчить его угрюмость, уместную разве что для «достойного, пребывающего в захолустье». Лицом он напоминает медвежонка и вообще очень славный, очевидно, именно поэтому остальные принимают все, с ним связанное, слишком близко к сердцу, что в свою очередь иногда побуждает его к довольно-таки безответственным поступкам. Он любит детективы. Иногда, уединившись в своей комнате, он кем-нибудь наряжается. А бывает, что, купив Конан Дойла с параллельным переводом на японский, читает только японский перевод, говоря при этом, что занимается иностранным языком. Трагизм своего положения он видит в том, что только его одного волнуют семейные дела.

Все вышеизложенное является чем-то вроде вступительной части рассказа, далее перед читателем должны были мало-помалу развертываться разные мелкие события, ничего значительного, как я уже писал, изначально не предполагалось. И теплые чувства я испытываю не столько к самому произведению, сколько к изображенному в нем семейству. Я любил всех членов этого семейства. Причем оно действительно существовало. То есть перед вами не что иное, как сцены из жизни семьи покойного Ириэ Синноскэ. Правда, не все описано мною точно так, как происходило в действительности. Я позволял себе несколько сгущать краски, иногда меня самого приводило в некоторое замешательство то, о чем я пишу, короче говоря, я подверг содержание соответствующей обработке, постаравшись изобразить то, что находится за пределами как поэзии, так и реальной действительности. Некоторые места – просто голый вымысел. Но в целом мне удалось показать, что представляет собой семья Ириэ. Как говорится, разница в количестве волосков не дает оснований сомневаться в реальности девяти буйволов[17]. Правда, заботясь о композиционной стройности, я изобразил в этом своем рассказе только пятерых братьев и сестер и их добрую и мудрую матушку, проявив при этом чудовищную непочтительность к деду и бабушке. Признаю, это было неоправданное решение. Всякое описание семейства Ириэ будет неполным, если исключить из него упоминания о деде и о бабушке. Поэтому я все же позволю себе сказать и о них несколько слов. И еще я считаю необходимым оговориться, что все, мною написанное, не имеет никакого отношения к нынешнему положению семьи Ириэ, я постарался передать ту атмосферу, которая царила в их доме четыре года назад, то есть в то время, к которому и относится мой рассказ. Сейчас дела в этой семье обстоят немного иначе. Кто-то вступил в брак. Кто-то скончался. Можно даже сказать, что теперь атмосфера в доме более мрачная, чем четыре года назад. И я уже не хожу к ним в гости так запросто, как делал это раньше. Все пятеро братьев и сестер, да и я сам, повзрослели, стали вести себя более сдержанно и церемонно, как это принято в так называемом светском обществе, мы по-прежнему иногда встречаемся, но ничего примечательного при этом не происходит. Откровенно говоря, в нынешнем своем виде семья Ириэ не представляет для меня никакого интереса. И если уж делать ее предметом повествования, то лучше возвратиться на четыре года назад. Именно четыре года назад она была такой, какой я ее описываю. Сейчас она немного другая. Вот такую оговорку я счел необходимым сделать.

Итак, начнем с деда. Он в то время целыми днями бездельничал, не отказывая себе в удовольствиях. Если считать, что все члены семейства Ириэ – люди с романтической жилкой, то, скорее всего, они унаследовали ее именно от этого деда. Ему уже за восемьдесят. Каждый день он с деловым видом торопливо выходит из задних ворот дома на улице Кодзимати. Дед всегда был весьма энергичен. Когда-то, в лучшие годы, он управлял преуспевающим торговым предприятием в Йокогаме. К тому же его можно назвать человеком широкой души – к примеру, когда его сын, покойный Синноскэ, поступил в художественное училище, он не только не возражал, но, наоборот, гордился им перед всеми соседями. И отойдя от дел, он не может просто сидеть дома. Улучив миг, когда никто его не видит, он потихоньку от всех спешит улизнуть из дома через задние ворота. Поспешно пройдя пару кварталов, оборачивается и, убедившись, что никто из домашних за ним не следит, выхватывает из-за пазухи и надевает на голову спортивную шапку. Шикарную клетчатую шапку, только очень уж поношенную. Но это его любимая шапка, он носит ее вот уже сорок лет, без нее ему никакая прогулка не в радость. Надев шапку, он идет на Гиндзу. Заходит в «Сисэйдо» и заказывает там нечто под названием «шоколад». Над этой чашкой шоколада он может просидеть целый час, а то и два. Сидит и смотрит по сторонам, а если появляется кто-нибудь из его старых компаньонов по торговым делам в сопровождении гейши, он тут же громко окликает его, подзывает к себе и больше уже не отпускает. Насильно усаживает за свой столик и начинает всячески над ним подтрунивать. Это доставляет ему удовольствие, отказаться от которого он не может. Возвращаясь домой, дед непременно покупает для кого-нибудь небольшой подарок, чтобы хоть чем-то загладить свое легкомысленное поведение. В последнее время он стал проявлять заметный интерес к делам семьи. Придумал орден. Взял мексиканскую монету, просверлил в ней отверстие, пропустил через него красный шнурок и решил, что будет раз в неделю вручать эту награду особенно отличившемуся члену семьи. Желающих получить орден не было. К тому же человек, получивший орден, должен был целую неделю, находясь дома, носить его на груди, что тоже всех раздражало. Мать, будучи послушной невесткой, получив орден, всем видом своим выказывала радость и благодарность, после чего привешивала его к поясу, причем так, чтобы он по возможности не особенно бросался в глаза. Часто ей без лишних слов вручали этот орден за ужином, когда она давала деду дополнительную бутылку пива. Иногда орден получал старший брат, после того как сопровождал деда в эстрадный театр. Будучи человеком серьезным, он потом всю неделю носил его на груди, не выказывая ни малейшего неудовольствия. Старшая сестра и средний брат старались избежать вручения ордена. Старшая сестра поступала довольно умно, говоря, что недостойна такой чести. А средний брат как-то, спрятав орден в ящик своего стола, солгал, что потерял его. Дед, тут же догадавшись, что это неправда, приказал средней сестре обыскать комнату брата. Как назло, ей удалось обнаружить орден, после чего ей-то его и вручили. Судя по всему, эта средняя сестра пользовалась особым расположением деда. Она была тщеславнее остальных, и хотя никаких особых заслуг у нее не было, дед при любом подходящем случае старался вручить ей этот орден. Она обычно засовывала его в свой кошелек. И ей в виде исключения дозволялось это делать. Дед мирился с тем, что она не вешала награду себе на грудь. Единственным членом семьи, которому действительно хотелось получить орден, был младший брат. Правда, в тот момент, когда орден вешали ему на грудь, он смущался и чувствовал себя не в своей тарелке, но когда орден у него забирали, чтобы передать кому-то другому, у него тут же портилось настроение. Иногда, когда средней сестры не было дома, он потихоньку пробирался в ее комнату, вытаскивал кошелек и разглядывал орден, чувствуя себе при этом несправедливо обойденным. Бабушка ни разу не удостоилась этой награды. Она с самого начала отказывалась ее признавать. У нее был очень прямой характер. «Глупости», – говорила она. Ее любимцем был младший внук, ради него она была готова на все. Однажды он занялся гипнозом и принялся гипнотизировать всех подряд – деда, мать, братьев, сестер, но никто не поддавался. Все вертели головами и смотрели по сторонам. Потом начинали хохотать. Младший брат едва не плакал, с него градом лил пот. Но когда под конец он попытался воздействовать на бабушку, она мгновенно поддалась внушению. Села на стул, свесила голову и, явно погрузившись в сон, бессознательно отвечала на строгие вопросы гипнотизера.

– Бабушка, видишь цветы?

– Да, они очень красивые.

– А что это за цветы?

– Лотосы.

– Бабушка, а что ты любишь больше всего на свете?

– Тебя.

Тут гипнотизер растерялся.

– А кого ты имеешь в виду под «тебя»?

– А ты разве не Кадзуо (имя младшего брата)?

Тут все присутствующие громко захохотали, и бабушка пробудилась. Но все же честь гипнотизера была спасена. Во всяком случае, бабушка поддалась внушению. Но потом несколько обеспокоенный всем этим старший брат украдкой спросил ее:

– Бабушка, ему действительно удалось тебя загипнотизировать?

Она в ответ только фыркнула и пробормотала:

– Ты что, разве такое возможно?

Выше – примерные портреты всех членов семейства Ириэ. Возможно, стоило бы познакомить вас с ними поближе, но мне хочется прежде всего рассказать вам о довольно-таки длинном «романе», в сочинении которого принимало участие все семейство. Я уже упоминал о том, что все братья и сестры Ириэ проявляли больший или меньший интерес к художественной литературе. Иногда они совместно сочиняли какую-нибудь историю. Чаще всего они занимались этим по воскресеньям, собравшись впятером в гостиной, особенно если день выдавался пасмурный, и они изнемогали от скуки. Как правило, начинали они по инициативе старшего брата, кто-то выводил на сцену совершенно случайного персонажа, первого, кто приходил ему в голову, потом все по очереди придумывали, что с ним происходило, в результате возникало некое цельное повествование. Вот такая была у них забава. Если история получалась простой, ее тут же завершали устно, но если вдруг сюжет оказывался захватывающим, они увлекались, записывали текст на бумаге и передавали его друг другу. Существует уже несколько рукописей таких вот романов, сочиненных совместно. Иногда им на помощь приходили дед, бабушка и мать. В сочинении довольно длинного романа, о котором у нас далее пойдет речь, они тоже участвовали.

2

Обычно начинал младший брат, не отличавшийся особенными способностями. Чаще всего у него ничего не получалось. Но он не отчаивался. «Ну, уж на этот-то раз…» – думал он и продолжал с еще большим одушевлением. В пятидневные новогодние праздники они от нечего делать по обыкновению своему решили позабавиться и сочинить очередную историю. Младший тут же потребовал, чтобы ему позволили стать ведущим. Так бывало всегда, и остальные, посмеиваясь, согласились. Поскольку стояли праздничные дни, они взялись за дело самым серьезным образом, договорились, что будут записывать придуманное на листках бумаги и передавать их друг другу. Каждому давался один день, чтобы как следует все обдумать и записать. Передать листок надо было утром следующего дня. Таким образом, либо вечером пятого числа, либо утром шестого повесть будет готова. А предыдущие пять дней участникам предстоит провести в некотором напряжении, поддерживая себя сознанием, что они не зря живут на свете.

Начать должен был младший брат, который, как всегда, вызвался стать ведущим и с этим все согласились, но никаких идей у него не было. Возможно, он находился в состоянии полного упадка духа. Он даже пожалел, что взялся за это. Первого января все его братья и сестры ушли в гости. Дед по своему обыкновению с раннего утра облачился во фрак и исчез. В доме оставались только бабушка и мать. Младший, уединившись в своей комнате для занятий, чинил карандаш. Ему хотелось плакать. Все валилось из рук, и в конце концов в голове у него созрел коварный замысел. Он решился на плагиат. Другого выхода у него просто не было. И он стал читать все подряд: «Сказки, рассказанные детям» Андерсена, «Сказки братьев Гримм», «Приключения Шерлока Холмса». Ну, и заимствуя отовсюду, кое-как сочинил следующее.

Давным-давно в одной северной стране, в лесу, жила страшная старуха-колдунья. Злая и уродливая, она только со своей единственной дочерью Рапунцель обращалась ласково и каждый день расчесывала ей волосы золотым гребешком. Рапунцель была красивой девочкой. И очень своевольной. Когда ей исполнилось четырнадцать, она перестала слушаться старуху. Более того, иногда даже бранила ее. Но та очень ее любила, поэтому, посмеиваясь, повиновалась ей во всем. Однажды, в ту пору, когда деревья с каждым днем все более обнажались под порывами холодного ветра и в доме колдуньи начали готовиться к зиме, в волшебный лес забрела ценная добыча. Красивый принц верхом на коне под вечер заблудился в лесу. Шестнадцатилетний юноша, сын здешнего короля. Он был страстным охотником, отстал от своей свиты и потерял дорогу домой. Его золотые доспехи, как факел, сверкали в сумрачной чаще. Конечно же, старуха не могла упустить такую добычу. Она вихрем вылетела из дома и стащила принца с коня.

– Экий жирненький мальчуган! А как тебе нравится его белая кожа? Откормился, небось, на грецких орехах, – сказала она, глотая слюнки.

У нее было страшное усатое лицо с нависшими на глаза бровями.

– Пухленький, как ягненок. Интересно, каков он на вкус? Лучше всего засолить его на зиму.

Ухмыляясь, она достала нож и уже готова была вонзить его в белое горло принца, но неожиданно вскрикнув, отдернула руку. Дело в том, что Рапунцель укусила ее за ухо. Подскочив к старухе сзади, она вцепилась зубами в мочку ее левого уха и не отпускала, выказывая явное недовольство.

– Рапунцель, ну, не сердись! – через силу улыбнулась старуха.

Она так любила и баловала дочку, что и сейчас ни чуточки не рассердилась и готова была просить прощения. Рапунцель, толкнув ее в спину, капризно сказала:

– Он будет играть со мной. Отдай мне этого милого мальчика.

Поскольку колдунья любила ее и позволяла ей делать все, что она хочет, Рапунцель выросла очень своевольной и никогда не отступалась от задуманного. «Ну ладно, – подумала старуха, – можно и подождать денек, не стану сегодня его убивать и засаливать».

– Ладно, ладно, дарю его тебе. Сегодня угощу твоего гостя хорошенько. А завтра вернешь его мне.

Рапунцель кивнула. В тот вечер с принцем в доме колдуньи обращались очень ласково, но он был ни жив ни мертв от страха. Вечернее угощение состояло из следующих блюд: лягушки на вертеле, рулет из кожи гадюки с начинкой из детских пальчиков, салат из мухоморов, вымоченных мышиных носов и внутренностей зеленых гусениц. Еще были поданы напитки – вино из зеленой тины, приготовленное болотной ведьмой, и азотистое сакэ, добываемое из могил. На сладкое – ржавые гвозди и осколки оконных стекол из храма. Принцу стало тошно от одного только вида этих угощений, он ни к чему не притронулся, но старуха и Рапунцель пили и ели с удовольствием, приговаривая: «Ах, как вкусно». Все это были яства, припасенные для торжественных случаев. После ужина Рапунцель взяла принца за руку и отвела в свою комнату. Она была примерно одного с ним роста. Когда они вошли в комнату, она, обняв принца руками за плечи и глядя ему прямо в глаза, прошептала:

– Я не позволю тебя убить, пока ты будешь добр со мной. Ты ведь принц, да?

Ее роскошные волосы – не зря старуха каждый день их расчесывала – сверкая, как золотая пряжа, падали до пят. Округлое, как у ангела, лицо напоминало чайную розу. Губки были алые, как земляника. В черных ясных глазах сквозила грусть. Принц подумал, что никогда еще не видел такой красавицы.

– Да, – тихо ответил принц, у него немного отлегло от сердца, и из глаз закапали слезы.

Рапунцель некоторое время пристально смотрела на него своими ясными черными глазами, затем, кивнув, сказала:

– Даже если ты не будешь со мной добр, я никому не позволю тебя убить. А если до этого дойдет, я лучше сама тебя убью.

И она тоже расплакалась. Но тут же громко расхохоталась, ладонями вытерла слезы, потом вытерла щеки принцу и бодро сказала:

– Что ж, сегодня ты ляжешь спать вместе со мной, в той комнате, где живут мои зверушки.

И повела его в соседнюю спальню. Пол там был устлан соломой, поверх которой лежали шерстяные одеяла. Наверху, на балках и насестах, сидели голуби, едва ли не сотня. Казалось, они все спали, но стоило молодым людям приблизиться, как они тут же зашевелились.

– Они все мои! – пояснила Рапунцель и, быстро схватив за лапки первого попавшегося голубя, начала его трясти. Голубь испугался и забил крыльями.

– Целуй его! – резко крикнула она и ударила принца голубем по щеке. – А там у меня всякий птичий лесной сброд. – Она кивнула головой в сторону стоявшей в углу бамбуковой клетки. – С десяток разных птиц, одна другой бестолковее. Если их не запрешь в клетку, они тут же улетят. А вот мой старый друг Бээ, – с этими словами она откуда-то из угла вытащила за рога оленя. На шее у него был медный ошейник с толстой металлической цепью. – Он тоже, если не держать его на привязи, тут же сбежит. Интересно, почему это никто не хочет оставаться в нашем доме? Ну, да ладно. Я каждый вечер щекочу ему шею ножом. Он всегда пугается и начинает биться.

С этими словами она извлекла из дыры в стене длинный сверкающий нож и начала водить им по оленьей шее. Бедняга от ужаса содрогался всем телом и обливался потом. Рапунцель расхохоталась.

– Ты что, и когда спишь, кладешь этот нож рядом с собой? – с некоторым страхом спросил принц.

– Конечно. Он всегда со мной рядом, – совершенно спокойно ответила Рапунцель. – Никогда ведь не знаешь, что может случиться. Ну, да ладно, пора ложиться. Расскажи теперь, как ты попал в наш лес.

Они улеглись на солому. И принц, то и дело запинаясь, стал рассказывать обо всем, что случилось с ним до того, как он оказался в лесу.

– И что же, тебе плохо без свиты?

– Да, конечно.

– Хочешь вернуться в замок?

– Очень хочу.

– Терпеть не могу, когда у кого-то глаза на мокром месте! – вдруг вскочила Рапунцель. – Куда приятнее, когда у человека довольный вид. Вот тебе два куска хлеба и ломтик ветчины. На случай, если проголодаешься по дороге. Что же ты медлишь?

Принц невольно подскочил от радости.

– Да, надень еще вот эти меховые сапоги, – по-матерински заботливо добавила Ранпунцель. – Я их тебе дарю. Чтобы ты не замерз по дороге. Сейчас холодно. А вот еще старухины рукавицы. Надевай. Теперь ты точь-в-точь как наша старая грязнуля.

Принц заплакал слезами благодарности. Рапунцель снова вытащила из угла оленя, отцепила цепь и сказала:

– Бээ, надеюсь, мне еще удастся пощекотать тебя ножом. Очень уж это приятно. Ну, уж как получится. Я тебя отпускаю, а ты отвезешь этого юношу в замок. Ему хочется домой. А там уж как получится. Только ты можешь передвигаться быстрее старухи. Очень тебя прошу.

Принц сел на оленя.

– Спасибо, Рапунцель. Никогда тебя не забуду.

– Ну, это уж как получится. Бээ, давай вперед! Если ты его уронишь, не будет тебе пощады!

– Прощай!

– Ах, прощай! – Теперь уже заплакала Рапунцель.

Олень стрелой мчался сквозь тьму. Он перескакивал через заросли, оставлял позади леса, напрямки перебирался через озера, стремглав проносился по пустынным лугам, где выли волки и кричали птицы, и вот в какой-то момент сзади что-то загрохотало, затрещало в небе наподобие фейерверка.

– Не оборачивайся! За нами гонится старая ведьма, – не останавливаясь, сообщил олень. – Не бойся. Быстрее меня движутся только падающие звезды. Постарайся не забывать о доброте Рапунцель. Она хотя и грубовата, но очень одинока. Ну, вот мы и прибыли.

Принц стоял у ворот замка, и ему казалось, что все это ему снится.

Бедная Рапунцель. На этот раз колдунья разгневалась не на шутку. Еще бы, ведь она лишилась столь ценной добычи. «Сколько можно потакать твоим капризам?» – сказала колдунья, отвела Рапунцель в дремучий лес и заперла в темной башне без дверей и лестниц, с единственным оконцем в маленькой комнатушке на самом верху. В этой комнатушке Рапунцель и должна была сидеть целыми днями. Бедная Рапунцель. Прошел год, потом два, никто не знал о том, что она живет в этой башне, красота ее расцветала вотще, не радуя ничьих взоров. Постепенно она стала взрослой и рассудительной девушкой. Она ни на минуту не забывала о принце. Иногда, чтобы не чувствовать себя одинокой, она пела, обращаясь к луне и звездам. В ее голосе звучала тоска, лесные птицы и деревья плакали, слушая ее, увлажнялся даже лик луны. Раз в месяц в башню наведывалась старуха-колдунья. Приносила ей еду и одежду. Она ведь все-таки любила Рапунцель и не хотела, чтобы та умерла от голода. На своих волшебных крыльях она легко поднималась в комнатку наверху башни. Прошло три года, потом четыре, Рапунцель исполнилось восемнадцать. В своей темной комнатенке, она, сама того не замечая, расцветала дивной сверкающей красотой. От нее исходил нежный аромат цветов, но сама она этого не чувствовала. Осенью того года принц выехал на охоту и, снова заблудившись в дремучем лесу, вдруг услышал чей-то грустный поющий голос. Голос проникал ему в душу. Зачарованный, он, сам не ведая как, оказался у подножия башни. Уж не Рапунцель ли это? Он не забывал прекрасную девушку, хотя и прошло уже четыре года.

– Покажись мне! – что было мочи крикнул принц. – Перестань петь эту грустную песню!

Из маленького окошка на самом верху башни показалось лицо Рапунцель.

– Кто вы? – спросила она. – Петь грустные песни – единственное спасение для того, кто грустит. Хотя, может быть, вы не понимаете, что значит грустить.

– Ах, Рапунцель! – Принц был вне себя от радости. – Ведь это я, неужели не помнишь?

Рапунцель на миг побледнела, и тут же лицо ее залилось румянцем. Но поскольку она до сих пор не утратила присущего ей с детства своенравия, то постаралась ответить спокойно, как ни в чем не бывало.

– Рапунцель? Да ведь она умерла четыре года назад!

Потом она попыталась засмеяться, но у нее перехватило дыхание, и смех невольно перешел в рыдания. Лесные пташки запели хором какую-то странную песню:

– Ее волосы – мост золотой. Ее волосы – радужный мост.

Рапунцель, продолжая плакать, прислушалась и вдруг – словно какое-то наитие осенило ее. Она намотала на левую руку свои красивые волосы, а правой схватила ножницы. К тому времени ее прекрасные золотые волосы стали такими длинными, что доставали до пола. Безжалостно – жик-жик – обрезав их, она сплела длинную веревку. Такой прекрасной веревки свет не видывал. Крепко привязав эту золотую веревку к окну, она стала спускаться по ней вниз.

– Рапунцель… – тихонько шептал принц, с восторгом следя за ней влюбленными глазами.

Оказавшись на земле, Рапунцель вдруг разом лишилась сил и, не говоря ни слова, положила свою белую ручку на руку принца.

– Рапунцель, теперь моя очередь помогать тебе. Я готов помогать тебе всю жизнь, если ты позволишь.

Принцу уже исполнилось двадцать. И, казалось, на него вполне можно было положиться. Рапунцель, улыбнувшись, кивнула. Они выбрались из леса, быстро, так чтобы их не заметила колдунья, пересекли пустынные луга и благополучно добрались до замка. Там их встретили с великой радостью.

Младший брат с превеликим трудом дописал до этого места, и настроение у него окончательно испортилось. Полный провал. Разве это начало? Это же вся история до самого конца. Ясно, как день, что он станет всеобщим посмешищем. Он приуныл и крепко призадумался. Тем временем смерклось. Вернулись из гостей братья и сестры, из столовой донесся веселый смех. «А я здесь один, совсем один!» – подумал младший, и его охватила невыразимая тоска. И тут возникла спасительница. Бабушка. Ей было ужасно жаль внука, давно не выходившего из своей комнаты.

– Ну как, начал уже писать? Получается? – спросила она, входя в его комнату.

– Уходи отсюда! – Младший был явно не в духе.

– Опять не выходит? Тебе с твоими способностями вообще нельзя было принимать участие в этом дурацком соревновании. Покажи, что ты написал.

– Да ты-то при чем?

– Ладно, нечего плакать. Не будь дураком! Ну-ка, ну-ка, давай сюда! – Бабушка извлекла из-за пояса очки и стала негромко читать вслух написанное младшим.

– Ну и ну! А что, для твоего возраста вполне неплохо, – с трудом сдерживая смех, сказала она. – Занятно. И написано хорошо. Вот только к этому нельзя придумать никакого продолжения.

– В том-то все и дело.

– Оказался в тупике, да? Знаешь, я бы написала вот так. «В замке их встретили с превеликой радостью. Но потом на них обрушились разные испытания и горести. Ясно же, что между дочерью колдуньи и принцем слишком мало общего. Как бы они ни любили друг друга, ничего хорошего их не ждет впереди. Подобный брак заранее обречен на неудачу». Согласен? – и она указательным пальцем постучала его по плечу.

– Ну, это-то понятно. Уходи же! У меня свои соображения.

– Да неужели? – Бабушка была совершенно спокойна. Она понимала, какие примерно соображения могут быть у ее внука. – Ну, тогда побыстрее напиши остальное и приходи в столовую. Небось, проголодался уже. Поешь дзони, а потом можно будет и в карты поиграть. А все эти ваши соревнования совершенно бессмысленны. Попроси старшую сестру написать продолжение. Она большой мастер.

Выставив из комнаты бабушку, младший брат, не торопясь дописал текст, добавив к нему так называемые свои соображения: «Тем не менее впереди их ждут одни испытания и горести. Ведь между дочерью колдуньи и принцем нет абсолютно ничего общего. Их будущее безнадежно. А продолжение пусть пишет старшая сестра. Постарайся только уделить побольше внимания Рапунцель». Приписав то, что посоветовала ему бабушка, он с облегчением вздохнул.

3

Сегодня второе января. Собравшись всей семьей, угостились дзони, после чего старшая дочь сразу же удалилась к себе в кабинет. Она была в белом вязаном свитере с приколотой на груди искусственной чайной розочкой. Примостившись у столика, сняла очки и, улыбаясь, старательно протерла стекла носовым платком. После чего снова нацепила очки и усиленно похлопала глазами. Потом разом посерьезнела, уселась поудобнее и, опустив голову на руки, погрузилась в размышления. Спустя некоторое время взяла наконец авторучку и начала писать.

С того момента, как заканчиваются любовные пляски, начинает разворачиваться подлинная история любви. В большинстве фильмов после счастливой развязки обычно наступает the end, но всегда хочется узнать, что будет потом. Ведь жизнь человеческая – это отнюдь не только череда распаляющих воображение плясок. Всякому ясно, сколь переменчива бывает судьба. Принц и Рапунцель впервые встретились тогда, когда были еще детьми, они сразу же почувствовали неодолимую привязанность друг к другу и, мгновенно расставшись, ни на миг друг друга не забывали, потом, после долгих мытарств, им удалось встретиться снова, уже взрослыми, но на этом их история не кончается. Пожалуй, самые значительные события произошли в их жизни потом. Взявшись за руки, принц и Рапунцель выбрались-таки из заколдованного леса, день и ночь молча шли по пустынным лугам, не имея ни еды, ни питья, в конце концов им удалось добраться до замка, но настоящие испытания ждали их впереди.

Оба устали до смерти, но отдохнуть им не удавалось, у них не было ни минутки свободной. Все – и король, и королева, и придворные, радовались благополучному возвращению принца, всем хотелось знать подробности его приключения, когда же выяснилось, что удивительно красивая девушка, которая, потупившись, стоит у него за спиной, является той самой, что четыре года назад спасла ему жизнь, всеобщая радость была беспредельна. Для Рапунцель приготовили ароматную ванну, нарядили ее в легкое красивое платье, потом уложили спать, тело ее утонуло в мягкой пуховой перине, и она погрузилась в глубокий сон, так что даже дыхания ее не было слышно.

Спала она довольно долго, потом – так созревший плод инжира естественным образом срывается с ветки и падает вниз – вдруг очнулась ото сна, распахнула глаза и увидала, что у ее изголовья стоит принц в парадном платье, он был очень бодрый и весело улыбался. Она смутилась.

– Мне пора домой. Где мое платье? – приподнявшись на ложе, спросила она.

– Вот дурочка! – беспечно сказал принц. – Твое платье на тебе.

– Нет, я имею в виду то, которое было на мне в башне. Пожалуйста, верните его. Моя старушка-мать сама сшила его из лучшей ткани.

– Вот дурочка! – снова беспечно повторил принц. – Или ты уже соскучилась?

Рапунцель невольно кивнула, на душе у нее вдруг стало тяжело и, не выдержав, она зарыдала в голос. Не то, чтобы она действительно соскучилась по колдунье и чувствовала себя одинокой в этом замке среди чужих людей. К этому она уже была готова. Да и колдунья отнюдь не была доброй старушкой, впрочем, даже если бы она и была ею, юные девицы, если рядом находится любимый человек, обычно легко и без особых волнений расстаются со своими близкими и ничуть не скучают по ним. Рапунцель расплакалась вовсе не потому, что почувствовала себя одинокой. Скорее ей стало стыдно и досадно. В бессознательном состоянии она убежала из дома, оказалась в замке, ее нарядили в красивое платье, уложили спать на мягкую перину, она заснула мертвым сном, а теперь, проснувшись, вдруг поняла: «Да ведь я, жалкая дочь колдуньи, недостойна всего этого». От этой мысли ей стало жутко и стыдно, более того, она почувствовала себя униженной, наверное, потому у нее и вырвалось: «Мне пора домой». Она еще в детстве была упряма и своевольна, и вряд ли характер у нее вдруг изменился. Принц, не ведавший в жизни никаких трудностей, этого просто не мог понять. Когда Рапунцель вдруг расплакалась, он растерялся.

– Ты просто еще очень измучена, – сказал он, по-своему истолковав ее состояние. – Наверное, и голодна к тому же. Пойду скажу, чтобы приготовили еду, – тихонько пробормотал он и поспешно удалился.

Вскоре явились пять служанок, снова посадили Рапунцель в ароматную ванну, после чего нарядили ее в еще более роскошное ярко-алое платье. Затем они слегка напудрили ей лицо и руки, собрали в узел короткие золотые волосы. После того, как на шею ей надели жемчужное ожерелье, она проворно поднялась, и у всех служанок вырвался из груди глубокий вздох. Никогда еще не видели они такой благородной и красивой принцессы и вряд ли когда-нибудь впредь увидят. Так подумалось им. Рапунцель провели в столовый зал. Там, светло улыбаясь, ее ждали все трое – король, королева и принц.

– Какая красавица! – поспешил ей навстречу король с распростертыми объятиями.

– Ваша правда, – подтвердила и королева, одобрительно кивнув головой.

И король, и королева были очень добрыми жалостливыми людьми, лишенными и тени высокомерия. Рапунцель печально улыбнувшись, приветствовала их.

– Садись. Вот сюда садись.

Принц за руку подвел Рапунцель к столу, усадил ее, а сам сел рядом, стараясь держаться как можно ближе. Вид у него был до смешного торжествующий.

Король и королева, улыбаясь, заняли свои места, и вскоре все не спеша приступили к трапезе, одна Рапунцель ничего не ела и только недоуменно разглядывала стол. Она совершенно не представляла себе, как надо есть эти блюда, которые подавались одно за другим. Украдкой поглядывая на сидевшего рядом принца, она стала во всем подражать ему, ей даже удавалось класть еду в рот, но все эти изысканные яства казались ей странными, ее от них тошнило. Ведь она привыкла есть то, что готовила старуха-колдунья: салат из внутренностей зеленых гусениц или же цукудани из навозных червей… Ей понравились только куриные яйца, но все-таки даже они были не такими вкусными, как яйца лесных птиц.

Разговоры за столом шли о разном. Принц рассказывал о том ужасе, который пережил четыре года назад, с гордостью повествовал о своем последнем приключении, король с восторгом ловил каждое его слово, одобрительно кивал головой и то и дело поднимал бокал в его честь, так что в конце концов опьянел изрядно и королева, взвалив его себе на спину, оттащила в другую комнату. После того, как они остались наедине, Рапунцель тихонько сказала принцу:

– Нельзя ли выйти на воздух? Мне что-то не по себе. – Лицо ее было очень бледным.

Принц находился в чрезвычайно приподнятом настроении, и страдания Рапунцель не вызывали у него особого сочувствия. Человек, когда он счастлив, редко обращает внимание на мучения других. Он видел, как побледнела Рапунцель, но, не испытывая никакого беспокойства, беспечно сказал:

– Ты, наверное, переела. Пройдешься по саду и все пройдет. – И встал из-за стола.

Погода была прекрасная. Дело шло к середине осени, но в королевском саду еще цвели самые разные цветы. Рапунцель наконец улыбнулась.

– Ах, сразу стало легче. В замке так темно, я думала, уже ночь.

– Какая там ночь! Ты ведь со вчерашнего дня до самого утра крепко спала. Казалось, что ты не дышишь, я даже забеспокоился, уж не умерла ли ты.

– Да, замечательно, когда лесная дева, умерев, спустя некоторое время пробуждается в обличии прекрасной принцессы. Но я-то, увы, так и осталась дочерью колдуньи.

Рапунцель в самом деле была огорчена, но принц расценил ее слова как шутку и, расхохотавшись, сказал:

– Да уж. Неужели и такое бывало? Вот жалость какая! – И опять громко засмеялся.

Когда они оказались в зарослях терновника, усыпанного мелкими, дивно благоухающими белыми цветочками, принц вдруг остановился, серьезно взглянул на Рапунцель, потом так крепко сжал ее в объятиях, что у нее хрустнули кости, после чего, точно обезумев, повел себя самым неожиданным образом. Рапунцель терпела. Это было не в первый раз. Когда они, убежав из леса, всю ночь и весь день, не зная ни сна, ни отдыха, брели по пустынным полям, раза три тоже случалось нечто подобное.

– Теперь ты никуда не уйдешь? – негромко спросил принц, немного успокоившись, и они с Рапунцель снова двинулись вперед.

Выйдя из зарослей терновника, они пошли к озеру, заросшему цветущими водяными лилиями. Рапунцель почему-то стало смешно, и она невольно прыснула.

– Что такое? Что это с собой? – спросил принц, заглядывая ей в лицо. – Что тут смешного?

– Простите. Вы такой серьезный, даже странно, вот мне и стало смешно. Куда я могу теперь уйти? Я ведь четыре года ждала вас в башне.

Тут они дошли до озера. Рапунцель захотелось плакать, и она, как подкошенная, опустилась на зеленую траву. И, снизу вверх глядя на принца, спросила:

– А король и королева не против?

– Конечно, нет. – Принц снова расплылся в улыбке и сел рядом с Рапунцель. – Ты ведь спасла мне жизнь.

Рапунцель уткнулась лицом ему в колени и расплакалась.

Спустя несколько дней в замке пышно отпраздновали свадьбу. Невеста трепетала от волнения, она казалась трогательной, как ангел без крыльев. Принц только диву давался, глядя на этот дикий цветок, взращенный на совершенно иной, чем он, почве. Прошел месяц, другой, с каждым днем он все больше любил Рапунцель, все в ней казалось ему очаровательным: неожиданно приходящие в голову странные мысли, настойчивость, нередко доходившая до жестокости, неустрашимость, порой чрезмерная, вопросы, выдававшие ее младенческое невежество… Скоро и холодная зима осталась позади, с каждым днем становилось все теплее, как-то они вдвоем прогуливались по саду, где расцветали первые весенние цветы. Рапунцель носила под сердцем ребенка.

– Странно. Право же, странно.

– У тебя, кажется, возник новый вопрос? – Принцу уже исполнился двадцать один год, он явно немного повзрослел. – Хотелось бы знать, что мучит тебя на сей раз? Помнится, вчера ты задала мне прекрасный вопрос – где находится Бог?

Рапунцель, потупившись, тихонько хихикнула.

– Я женщина?

Принц растерялся от такого вопроса.

– Ну, во всяком случае не мужчина, – важно заявил он.

– Значит, я тоже рожу ребенка, а потом стану старухой?

– Ну, думаю, ты будешь очень красивой старушкой.

– Не хочу! – негромко рассмеялась Рапунцель. Что-то очень тоскливое слышалось в ее смехе. – Я не стану рожать.

– Это еще почему? – невозмутимо спросил принц.

– Вчера я не могла заснуть и все размышляла. Как только ребенок родится, я превращусь в старуху и вы будете любить только ребенка, а я окажусь никому не нужна. Никто не будет меня любить. И это понятно. Я ведь дурно воспитанная глупая женщина, а уж когда стану мерзкой старухой, то окажусь вообще ни к чему не пригодной. Останется только вернуться в лес и стать колдуньей.

Принцу стало не по себе.

– Неужели ты до сих пор не можешь забыть этот ужасный лес? Подумай лучше о твоем нынешнем положении.

– Простите. Мне казалось, это давно забыто, но вчера ночью меня вдруг одолела такая тоска, что прошлое невольно воскресло в памяти. Да, меня вырастила страшная колдунья, но она всегда ласкала и баловала меня. Даже если все от меня отвернутся, она одна будет ухаживать за мной, как за малым ребенком.

– Но разве я не рядом с тобой? – нахмурившись, спросил принц.

– Нет, вы – это совсем другое дело. Вы были ласковы со мной, но всегда посмеивались, глядя на меня, как на диковинку, и это меня печалило. А когда я рожу ребенка, вы на него станете смотреть, как на диковинку, а меня забудете. Я ведь просто глупая женщина.

– Ты просто не сознаешь свою красоту, – недовольно скривив рот, проворчал принц. – Несешь всякий вздор. Сегодняшний твой вопрос совсем уж нелепый.

– Вы ничего не понимаете. В последнее время я очень страдаю. Ведь я дикарка, и в жилах моих течет дурная кровь колдуньи. И этот ребенок мне ненавистен. Настолько, что я готова его убить, – дрожащим голосом сказала она и прикусила нижнюю губу.

Малодушный принц содрогнулся. «А ведь она и в самом деле может убить ребенка, – подумал он. – Такие не умеющие смиряться, повинующиеся только инстинкту женщины чаще всего и становятся причиной трагедий».

Все это старшая сестра написала без промедления с весьма самодовольным видом и спокойно отложила ручку. Затем принялась перечитывать написанное, причем иногда краснела и усмехалась, кривя губы. Некоторые описания показались ей слишком вольными. Она подумала, что злой на язык средний брат, наверняка станет потом над ней иронизировать, но тут уж ничего не поделаешь. Еще ей показалось, что в тексте слишком открыто выразилось ее собственное душевное состояние, и это ее огорчило. Одновременно она испытывала что-то вроде тайной гордости – вряд ли кто-то другой сумел бы с такой точностью передать тонкость женской души. Кабинет ее ничем не обогревался. Только сейчас обратив на это внимание, она пробормотала тихонько: «Холодина-то какая», – передернула плечами и с текстом в руках вышла в коридор, где тут же столкнулась со стоявшим там с многозначительным видом младшим братом.

– О, прошу прощения, прошу прощения, – смутился он.

– Кадзу-тян, ты что, пришел на разведку?

– Что ты, нет, ничего подобного. – Брат покраснел и еще больше растерялся.

– Ладно, знаю я тебя. Небось, волновался, удастся ли мне написать продолжение?

– Да, на самом деле, ты права, – тут же признался брат. – То, что я написал, наверное, никуда не годится. Ну, просто никуда, – с насмешкой над самим собой, сказал он.

– Вовсе нет. На этот раз получилось прекрасно.

– Ты думаешь? – Его маленькие глазки загорелись радостью. – Сестрица, тебе-то, наверное, удалось удачно продолжить? Ты сумела изобразить Рапунцель?

– Ну, как тебе сказать, в общем, да…

– Спасибо тебе! – И он молитвенно сложил руки.

4

Третий день.

В первый день года средний брат, приехав навестить меня в моем загородном доме, принялся без разбора критиковать всю современную японскую прозу, отчего пришел в состояние сильнейшего возбуждения, когда же стало вечереть, пробормотал: «Ну, все, хватит. Меня даже в жар кинуло», – и поспешно уехал. И точно, в тот же день вечером у него обнаружился легкий жар, вчера он все больше полеживал и не оправился до сих пор, даже сегодня утром жаловался на тяжесть в голове и с унылым видом лежал в постели, не вылезая из-под одеяла. Вот ведь как бывает – станешь дурно отзываться о чьих-то произведениях, подхватишь простуду…

– Ну как ты? – спросила, войдя в его комнату, мать. Она села у изголовья и, тихонько положив руку больному на лоб, сказала: – Еще вроде бы есть небольшая температура. Тебе надо поберечься. Вчера ты то и дело вскакивал с постели, ел дзони, пил тосо, все это никуда не годится. Надо беречь силы. При высокой температуре лучше всего лежать неподвижно. Ты ведь слаб здоровьем, незачем проявлять стойкость духа.

Так она его отчитывала, и средний брат совсем пал духом. Он не нашел, что возразить, и только горько усмехался, слушая упреки. Будучи трезвым реалистом, он обладал острым умом и язвительным языком, но почему-то, общаясь с матерью, делался тише воды ниже травы. Не находил в себе должной уверенности. Очевидно, в глубине души он чувствовал себя виноватым перед ней: все время болеет и доставляет ей немало хлопот.

– Сегодня полежи до вечера. Незачем вскакивать без всякой надобности. Кушать тоже будешь здесь. Я сварила для тебя кашу. Сейчас Сато (так зовут служанку) ее принесет.

– Мама, я хотел тебя спросить вот о чем, – очень слабым голосом произнес он. – Сегодня ведь моя очередь. Писать-то мне можно?

– Что писать? – не сразу поняла мать. – Что именно?

– Да то, что мы вместе сочиняем. Мы ведь опять начали. Вчера мне было нечего делать, и я упросил сестру показать мне текст. И весь вечер обдумывал, каким может быть продолжение. На самом деле, это довольно сложно.

– Нет, нет, ни в коем случае, – улыбаясь, сказала мать, – даже великим писателям не приходит в голову ничего хорошего, когда они болеют. Может, уступишь очередь старшему брату?

– Какому там старшему брату! Он ни на что не способен. У него получится что-нибудь вроде научного доклада.

– Ну, не стоит так дурно о нем говорить. Он пишет прекрасно, очень по-мужски. Мне-то как раз его тексты всегда нравятся больше других.

– Ты просто не понимаешь. Не понимаешь. Так или иначе, теперь писать должен я. Только я смогу написать продолжение. Так можно мне писать?

– Не знаю, что и сказать. Сегодня тебе лучше не вставать. Попроси все-таки, чтобы брат тебя заменил. А ты продолжишь писать завтра или послезавтра, когда твое состояние улучшится.

– Это невозможно. Просто ты считаешь, что все это не всерьез. Так, дурацкая затея. – Тут он тяжело вздохнул и натянул одеяло на голову.

– Ясно, – улыбнулась мать. – Я же во всем и виновата. Ну, давай тогда так поступим. Ты, лежа в постели, будешь не спеша мне диктовать, а я стану записывать. Ладно? Помнишь, прошлой весной, когда ты слег с высокой температурой, я записывала под твою диктовку школьные сочинения, причем довольно сложные. И я, как ни странно, прекрасно с этим справилась. Помнишь?

Больной лежал, накрывшись одеялом, и не отвечал. Мать растерялась. Тут в комнату вошла служанка Сато с завтраком. Она прислуживала семейству Ириэ с тринадцати лет. Родилась Сато в рыбацкой деревушке в окрестностях Нумадзу. За четыре года девушка успела приноровиться к царившей в доме романтической обстановке. У барышень она брала женские журналы и читала их в свободное от работы время. Особенно воспламеняли ее воображение старинные повести о кровной мести. Ей ужасно нравилась фраза «главное достоинство женщины – целомудрие». И внутренне она всегда была готова к тому, чтобы блюсти собственное целомудрие любой ценой, даже ценой жизни. В ее шкатулке, сплетенной из ивовых прутьев, лежал подаренный старшей сестрой серебряный нож для бумаги. Что-то вроде кинжала, который при случае неплохо иметь за пазухой. У Сато было маленькое смугловатое лицо с правильными чертами. Одевалась она всегда аккуратно и опрятно. У нее что-то неладно было с левой ногой, она немного подволакивала ее при ходьбе, но, пожалуй, в этом было даже своеобразное очарование. Всех членов семейства Ириэ она почитала высшими существами, едва ли не богами. Даже вышеупомянутый орден, сделанный дедом из монеты, казался ей редкой драгоценностью, при виде его у нее темнело в глазах. Она твердо верила в то, что на свете нет более ученой женщины, чем старшая барышня, и нет более красивой, чем средняя. Но больше всех, просто до смерти, она любила болезненного среднего брата. «Как же, наверное, прекрасно, – думала она, – отправиться с таким красивым мужем в путь, дабы исполнить закон кровной мести. Нелепо, что в настоящее время исчез этот древний обычай, никто уже не совершает путешествий, целью которых является кровная месть». Такие вот глупые мысли приходили ей в голову.

Так вот, Сато, церемонно поклонившись, поставила у изголовья больного столик с едой, ощущая при этом некоторую неловкость. Юноша по-прежнему лежал, накрывшись с головой одеялом. Мамаша, улыбаясь, молча смотрела на него. На Сато никто не обращал внимания. Тихонько сев рядом, она некоторое время ждала, но все оставалось по-прежнему. Тогда она робко спросила у госпожи:

– Ему плохо?

– Ну, трудно сказать… – улыбнулась мать.

Но тут юноша, откинув одеяло, перевалился на живот, пододвинул к себе столик, взял палочки и, лежа, начал жадно есть. Сато была поражена, но тут же пришла в себя и стала ему прислуживать. Вид у него был вполне бодрый, так что она вздохнула с облегчением. Он же, не произнося ни слова, яростно хлебал кашу, уплетал за обе щеки соленые сливы, аппетит у него был отменный.

– Сато, как ты думаешь… – вдруг заговорил он, беря яйцо всмятку и разбивая его. – К примеру, если бы я вдруг на тебе женился, как бы ты к этому отнеслась?

Вопрос действительно был неожиданным. Пожалуй, он привел мать в еще большее замешательство, чем саму Сато.

– Что ты говоришь! Какой вздор! Даже если это шутка – она переходит все границы. Нельзя же так издеваться над Сато! Так грубо шутить…

– Я же сказал «к примеру». – Он был совершенно спокоен. С некоторого момента его волновал только сюжет будущего произведения. Он и не заметил, как больно ранило сердце Сато это его «к примеру». Он всегда и говорил, и делал только то, что хотел.

– Скажи-ка, как бы ты к этому отнеслась? Мне это поможет, когда я буду сочинять. Это ведь довольно сложный момент.

– Что за бессмысленные вещи ты говоришь! – Мать потихоньку облегченно вздохнула. – Откуда Сато это знать? Правда ведь, Сато? Такэси (так зовут среднего сына) все время несет какой-то вздор.

– Что касается меня, – Сато была готова сказать все, что угодно, только бы помочь Такэси. Не обращая внимания на то, что мать озабоченно подмигивает ей, она решительно сжала кулачки и произнесла: – Я бы умерла.

– Да ты что? – Средний брат явно расстроился. – Это же неинтересно. Что интересного, если ты умрешь? Если Рапунцель умрет, всей истории конец. А этого допустить нельзя. Да… задача. Что бы такое придумать?

Он постоянно думал о сюжете. Судя по всему, решительный ответ Сато никак ему не помог. Явно весьма огорченная, Сато поспешно убрала посуду и, подхватив столик, вышла из комнаты, тихонько посмеиваясь, чтобы скрыть смущение. Пока она шла по коридору, у нее возникла мысль – а не заплакать ли, но особенной грусти она не чувствовала, поэтому, наоборот, расхохоталась, на этот раз от всей души.

Мать мысленно поблагодарила молодых людей за наивность и простодушие. Ей даже стало немного стыдно за свои нечистые мысли, приведшие было ее в замешательство. «Надо с большим доверием относиться к людям», – подумала она.

– Ну как? Придумал что-нибудь? Можешь диктовать прямо так, не вставая с постели. А я буду записывать.

Юноша по-прежнему лежал на спине, натянув одеяло на грудь и закрыв глаза, в голове у него роились разные мысли, явно не дававшие ему покоя. Но вот спустя некоторое время он торжественно произнес:

– Вроде я все обдумал. Прошу тебя, начинай.

Мать невольно прыснула со смеху. Ниже – результат их совместных усилий.

Родился ребенок, прекрасный, как жемчужина. Мальчик. В замке воцарилось радостное оживление. Но после родов Рапунцель стала слабеть с каждым днем. Собрались самые знаменитые врачи, употребили все возможные средства, но тщетно, было ясно, что дни ее сочтены.

– Вот поэтому, да, именно поэтому, – сказала Рапунцель, лежа в постели и тихонько проливая слезы. – Поэтому я и говорила, что не хочу рожать. Я ведь дочь колдуньи и могу, хотя и смутно, предчувствовать, что меня ждет. Меня томило навязчивое ощущение, что если я рожу ребенка, то обязательно случится что-нибудь дурное. Мои предчувствия всегда сбываются. Хорошо еще, если с моей смертью прекратятся все беды, но у меня страшное предчувствие, что этим не кончится. Вы мне говорили, что есть некто, называемый Богом, если этот Бог действительно существует, я хотела бы ему помолиться. Наверняка кто-то питает к нам ненависть. Уж не совершили ли мы какой-нибудь непростительной ошибки?

– Да нет, ничего подобного. Ничего подобного не было, – поспешно возразил принц, слонявшийся возле ложа больной.

Но на самом деле он пребывал в состоянии полной растерянности. Радость от рождения ребенка длилась недолгий миг, теперь же сердце его замирало от страха из-за столь необъяснимого упадка сил у Рапунцель. Он не спал ночами и, как потерянный, слонялся возле ложа больной. Принц любил ее всей душой. При этом пленяли его исключительно красота ее лица и тела, своеобразие диковинного цветка, возросшего в совершенно иных, чем он, условиях, ее трогательное слепое невежество, то есть их союз не был основан на согласии душ и взаимном доверии, он не был также союзом существ, связанных кровными узами и имеющих общих предков, существ, надеющихся на полное взаимопонимание и готовых разделить друг с другом судьбу… Уже хотя бы поэтому нельзя было сомневаться в искренности любви принца. Он любил Рапунцель всей душой. Любил, и ничего тут не поделаешь. Просто любил – и все. И разве этого не довольно? Ведь это и есть настоящая любовь. Думаю, что женщины в глубине души тайно мечтают именно о такой любви – всепоглощающей и простодушной, ничего другого им не нужно. И сколько там ни говори о душевной гармонии, взаимном доверии, о желании соединить судьбы, все это бессмысленный вздор, если нет любви. Все равно ничего не выйдет. Только когда в человеке есть что-то, что тебе нравится, только тогда и обретают смысл всякие там занудные рассуждения о сердечном согласии, о велении судьбы… Обычно они продиктованы либо необходимостью как-то обуздать разлив любовных чувств, либо стремлением оправдать свое неумение совладать со страстью. И нет ничего тошнотворнее таких оправданий, когда речь идет о юношеской любви. Некоторые мужчины сходятся с женщиной якобы «ради ее спасения». Чудовищное ханжество! Раз уж ты полюбил, почему бы тебе не сказать открыто и прямо – люблю. Позавчера я зашел к писателю Д., и разговор у нас тоже зашел об этом. Д. обозвал меня обывателем. Насколько я понимаю, даже этот Д. – а я имел возможность вблизи наблюдать, как он ведет себя в повседневной жизни, – живет, руководясь исключительно собственными соображениями. Он лжец. Мне совершенно все равно, обыватель я или нет. Я человек прямой, что думаю, то и говорю. Вообще лучше всего, когда каждый делает только то, что ему нравится делать. Впрочем, я отклонился от темы. Просто я не признаю любви, основанной на родстве душ или на взаимопонимании. Любовь принца была чистой и бескорыстной. Именно его любовь к Рапунцель и можно считать подлинной. Он любил ее всем сердцем.

– Не надо, не говори, что умрешь. Вот глупости! – недовольно скривив рот, заявил он и добавил: – Ты что, не понимаешь, как я тебя люблю?

Принц был прямодушным человеком. Но каким бы прямодушным и добродетельным он ни был, он не мог исцелить Рапунцель от тяжкого недуга.

– Пожалуйста, держись! – простонал он. – Ты не должна умирать! – прокричал он. Никаких других слов у него не находилось. – Держись, не умирай! – еле слышно пробормотал он. И в это мгновение…

– Вы уверены? Ну, допустим, она не умрет, вам что, этого будет довольно? – проскрипел у него под ухом чей-то голос. Он испуганно оглянулся, и волосы у него встали дыбом. Его словно окатили холодной водой. У него за спиной неподвижно стояла старуха, старуха-колдунья.

– Что тебе здесь нужно? – невольно громко закричал принц, не столько от храбрости, сколько от страха.

– А что, я не могу прийти и помочь дочери? – спокойно спросила колдунья и усмехнулась. – Я ведь знала. Мне известно все, что происходит в этом мире. Я все знала. Знала, что вы привезли мою дочь в этот замок, что вы любите ее. Я не стала бы молчать, если бы вы тешились ею, словно случайной игрушкой, но этого не было, вот я и терпела до сего дня. В какой-то степени я даже радовалась, что дочь моя счастлива. Но больше я не могу молчать. Вы ведь этого не знаете, но так уж заведено – если кто-то полюбит девушку из рода ведьм и она родит ему ребенка, то она либо умрет, либо станет ужасной уродиной. Либо одно, либо другое. Судя по всему, Рапунцель этого не знала, но, должно быть, инстинктивно предчувствовала. Не зря же она не хотела рожать этого ребенка. Бедняжка! Ну, и что вы полагаете теперь делать? Позволите Рапунцель умереть? Или предпочтете, чтобы она осталась жить, даже если станет такой же безобразной, как я? Вы ведь давеча все взывали – не умирай, только не умирай. Что же, даже если она станет такой, как я, вы все равно предпочли бы, чтобы она осталась жить? Я ведь в молодости тоже была красивой, ничем не хуже Рапунцель, но потом меня полюбил один странствующий охотник, я родила от него Рапунцель, и моя мать поставила меня перед выбором – умереть или жить, а поскольку умирать я не хотела, то она поколдовала и я осталась в живых, но обрела при этом ту великолепную внешность, которую вы перед собой видите. Ну, так как? Вы остаетесь при прежнем желании?

– Дайте мне умереть, – простонала Рапунцель, корчась от боли. – После того, как я умру, все заживут счастливо. Принц, вы заботились обо мне все это время, мне не в чем вас упрекнуть. Я не хочу жить, если судьба готовит мне столь тяжкие испытания.

– Сделай так, чтобы она осталась жить, – решительно сказал принц, на этот раз проявляя истинное мужество. На лбу у него выступил пот. – Не верю, что она станет такой же безобразной, как ты.

– Да какой смысл мне врать? Хорошо, пусть Рапунцель останется жить и живет долго. И что, вы готовы ее любить, какой бы уродиной она ни стала?

5

Запись под диктовку у ложа больного длилась недолго, зато развитие сюжета стало куда более динамичным. Однако даже этот высокомерный строптивый юнец, имевший привычку насмехаться над современными писателями, находясь в постели и питаясь чем попало, не сумел высказать и трети задуманного, он просто выбился из сил, и в тексте можно заметить лишь случайные проблески его незаурядных способностей. Да, как это ни печально, никакие способности не в состоянии одержать верх над самой легкой простудой. В конце концов текст, едва в нем началось стремительное развитие событий, на манер эстафетной палочки был передан следующему игроку. Которым стала тоже довольно много о себе мнящая средняя дочь. На четвертый день она с раннего утра начала нервничать, загоревшись честолюбивой мечтой – во что бы то ни стало заставить всех ахнуть от удивления. Утром, придя к столу, за которым уже сидела вся семья, она ограничилась самой легкой пищей – хлебом и молоком. Может быть, она опасалась, что если, последовав примеру остальных, съест что-нибудь более существенное, к примеру, суп мисо или соленую редьку, это нарушит чистоту ее желудка и соответственно лишит ее живости воображения. После завтрака она прошла в гостиную и, задержавшись у рояля, с размаху ударила по клавишам. Она играла подряд все, что только приходило ей в голову: Шопена, Листа, Моцарта, Мендельсона, Равеля. Надеялась, что вдохновение сойдет с небес в ее душу. Она вообще любила производить впечатление на окружающих. Наконец она решила, что вдохновение к ней сошло. Выйдя с важным видом из гостиной, она прошла в ванную комнату, сняла чулки и омыла ноги. То есть повела себя весьма странно. Но ей казалось, что таким образом она очищается от скверны. Своеобразный обряд крещения. В результате она почувствовала, что и тело ее, и душа обрели чистоту, и очень довольная, не спеша, удалилась в свой кабинет. Там она села на стул и пробормотала: «Аминь». Весьма экстравагантно. Вряд ли она так уж религиозна. Скорее всего, ей просто пришло в голову, что это восклицание наилучшим образом выражает ее внутреннюю напряженность, а значит, более всего подходит для данного случая. В самом деле – скажешь «аминь», и на душе сразу становится спокойнее. С торжественным видом она возжгла в стоящей у ее ног фарфоровой курильнице курительную палочку, которая называлась «цветы сливы» и, с удовольствием вдохнув ее аромат, прищурила глаза. Ей показалось, что она очень хорошо понимает душевное состояние знаменитой древней писательницы Мурасаки Сикибу[18]. «Весною рассвет…» – промелькнуло у нее в голове, и она воспряла было духом, но потом сообразила, что эта фраза принадлежит Сэй Сёнагон[19], и настроение у нее снова испортилось. Из стоявшей на столе подставки она извлекла томик «Мифы Древней Греции». То есть языческие мифы. Это еще раз подтверждало то, что ее «аминь» – чистейшая фикция. Книга «Мифы Древней Греции» была неистощимым кладезем для ее фантазий. Она всегда открывала ее, когда чувствовала, что воображение начинает ей изменять. Якобы мир перед ее глазами тут же наводняется цветами, лесами, родниками, любовью, лебедями, принцами, феями… Что, впрочем, весьма сомнительно. Вообще все, что с ней происходит, все, что она делает, не заслуживает особенного доверия. Шопен, поиски вдохновения, омовение ног, «аминь», «цветы сливы», Мурасаки Сикибу, «весною рассвет», греческие мифы, все это никак друг с другом не связано, не правда ли? Все это существует само по себе. Скорее всего, ей просто хочется покрасоваться. Итак, некоторое время она машинально листала греческие мифы, лукаво посмеиваясь, рассматривала изображения полностью обнаженного Аполлона. Потом, резко отбросив книгу, открыла ящик стола, вытащила оттуда коробку шоколада, банку с леденцами и принялась весьма жеманно – то есть действуя только большим и указательным пальцами, а остальные держа растопыренными, что производило довольно-таки неприятное впечатление, – пожирать конфеты одну за другой. Положив в рот шоколадную конфету, она тут же ее проглатывала, после чего забрасывала в рот леденец и некоторое время его грызла, потом снова брала конфету, за ней снова леденец, все это она поглощала жадно, словно изголодавшийся бес. Очевидно, сказывалось то, что за завтраком, не желая перегружать желудок, она ограничилась хлебом и молоком. На самом-то деле поесть она очень любила. Она чинно и благородно отказалась от всего, кроме хлеба и молока, и в результате осталась голодной. Ужасно голодной. Поэтому, удалившись в свой кабинет, тут же предалась обжорству. Она вообще была притворщицей. Заглотив двадцать шоколадных конфет и десяток леденцов, она как ни в чем не бывало принялась мурлыкать про себя какой-то мотив из «Травиаты». Потом стерла пыль с пачки писчей бумаги, обмакнула перо “G.” в чернила и кое-как начала писать. Настроение у нее было явно неважное.

«Не умеющие смиряться, повинующиеся только инстинкту женщины чаще всего и становятся причиной трагедий». Эта мысль, выдвинутая госпожой Хацуэ (так звали старшую сестру), судя по всему, вскоре тоже была забыта из-за того, что в замке все пошло кувырком. Рапунцель родилась в волшебном лесу, питалась лягушачьим шашлыком и мухоморами, ее воспитывала старуха-колдунья, которая очень ее любила и слепо потакала всем ее капризам, в результате девочка привыкла делать все, что только ей вздумается, общалась только с лесными птицами и оленями и выросла настоящей дикаркой, совершенно неотесанным существом, во всем повинующимся инстинктам – и в пристрастиях своих и в ощущениях. Нетрудно представить, что эта полная подчиненность инстинктам как раз и завораживала принца, сводила его с ума. Однако действительно ли Рапунцель не умела ни с чем смиряться? Разумеется, она была дикаркой и повиновалась только инстинктам, это не вызывает сомнений, но теперь, находясь на пороге смерти, разве не прониклась она духом смирения? Ведь она говорит: «Я умру». Она говорит: «Лучше мне умереть». Разве не так говорит смирившийся человек? Однако госпожа Хацуэ упорно называет ее женщиной, не умеющей смиряться. И попробуй только ей возрази, она тут же на тебя накинется. А поскольку выносить ее попреки очень уж тяжело, автор предпочитает с ней согласиться. Да, Рапунцель действительно не умеет смиряться. И пусть ее слова «дайте мне умереть» трогательны и исполнены смирения, если вдуматься, они одновременно являются ярким проявлением своенравия и самонадеянности. Она хочет одного – быть любимой. По ее мнению, жить и радоваться этому миру имеет смысл только тогда, когда ты полностью уверен в себе и в том, что у тебя есть право быть любимым. Это вполне естественно. Но на самом деле, даже если человек отчетливо сознает, что не имеет права быть любимым, он все равно должен жить. В конце концов, даже если у человека нет права быть «любимым», у него всегда есть право «любить». И подлинное смирение, по-моему, это не что иное, как осознание того, какая это радость – любить. А находить радость только в том, чтобы быть любимым, – дикость, невежество. Рапунцель до сих пор интересовало только одно – любит ли ее принц. А о том, любит ли его она, и думать не думала. В ней не было любви даже к новорожденному младенцу. Скорее она испытывала к нему что-то вроде ревности. И узнав о том, что лишится возможности быть любимой, она тут же стала желать смерти и просить, чтобы ее убили да побыстрее. Какая же она эгоистка! Ей надо было больше любить принца. Кто и мог пасть духом, так это он. Смерть Рапунцель стала бы для него тяжелой утратой. Рапунцель должна достойным образом возблагодарить принца за его любовь. Какие бы беды ни ожидали ее впереди, она должна хотеть жить, жить хоть как-то, жить ради ребенка. Она должна думать только о том, чтобы вырастить его здоровым и крепким, – именно это и было бы проявлением подлинного смирения, умения переносить превратности судьбы, разве не так? Даже если безобразная наружность и будет отталкивать от нее людей, она, по крайней мере, сможет любить сама, любить втайне, скрывая свою любовь от других, и пусть никто об этом не узнает, все равно – нет большей радости, чем любить, – право же, только такая женщина, преодолевающая все испытания с кротким смирением, и есть любимое детище Бога. И пусть даже ее не любит никто из людей, зато осеняет ее Божья благодать. Какое же это счастье!

Вот такими весьма поверхностными рассуждениями позволила я себе разразиться, хотя, должна признаться, и сама далеко не всегда с этими рассуждениями согласна. На самом-то деле что может быть лучше, если человек красив и все от него без ума? Но нетрудно себе представить, какие попреки обрушила бы на мою голову госпожа Хацуэ, если бы я, проявив строптивость, опустила бы все вышесказанное и обошлась бы без пространного изложения неких абстрактных положений, которые вовсе не передают моих собственных ощущений. К тому же госпожа Хацуэ приходится мне старшей сестрой, более того, она еще и учила меня французскому, так что мне ничего не остается, как ходить по струнке, делать все, что она велит и ни в чем ей не противоречить. Младшие должны подчиняться старшим – таково общепринятое мнение, но как же тяжко приходится этим младшим! Итак, как я уже говорила, Рапунцель была совершенно невежественной, не умеющей мириться с обстоятельствами особой, поэтому сама мысль о том, что она потеряет право быть всеми любимой, заставляла ее желать смерти. Судя по всему, жить для нее означало одно: быть любимой принцем, ничто другое ее не устраивало.

А принц уже готов был на все. Обычно, когда человеку тяжело, он молится Богу, но если страдания его достигают высшего предела, он, забывая обо всем, ищет помощи у дьявола. И сейчас, оказавшись припертым к стенке, принц предпочел вступить в сделку с нечистой силой и просить о помощи старуху-колдунью.

– Сохрани ей жизнь! – побледнев, закричал он и стал перед старухой на колени.

Да, ради того, чтобы спасти жизнь любимого человека, наш принц не остановился бы ни перед чем, отдал бы все, что угодно, поступился бы собственной гордостью и не стал бы потом раскаиваться. Он был человеком верным и честным, способным на глубокое чувство.

– Хорошо, я сделаю так, что Рапунцель не умрет и будет жить долго, – усмехнулась старуха. – Но будешь ли ты по-прежнему любить ее, даже если лицо ее станет таким же безобразным, как у меня?

– Ах да, лицо… – Принц вытер пот со лба. – У меня сейчас нет времени об этом думать. Единственное, что я хочу, – увидеть перед собой здоровую Рапунцель. Она же совсем еще молодая. Если человек молод и здоров, его лицо не может быть безобразным. Сделай же так, чтобы она выздоровела да побыстрее, – твердо, без колебаний сказал он, но на глазах у него заблестели слезы.

Возможно, позволь он ей умереть молодой и красивой, это было бы свидетельством поистине глубокой любви, но принцу так не хотелось, чтобы она умирала. «Без тебя, Рапунцель, в мире воцарится кромешная тьма, – думал он, изнемогая от душевной скорби, жалости и любви, – бедняжка, над тобой тяготеет проклятие судьбы, не хочу, чтобы ты умирала, живи и будь всегда рядом со мной, как бы ни было безобразно твое лицо, я все равно буду любить тебя, мой диковинный цветок, мою лесную фею, это прекрасное тело, рожденное порывом горного ветра, прошу же тебя, не покидай меня…» Право, если бы рядом не было колдуньи, он упал бы на грудь Рапунцель и зарыдал навзрыд. Между тем колдунья, восторженно щуря глаза, некоторое время любовалась искаженным мукой лицом принца. А потом пробормотала своим скрипучим голосом:

– Какой добрый мальчик! Очень честный и добрый мальчик! Ты счастливая женщина, Рапунцель.

– Нет, я несчастная женщина, – ответила Рапунцель, услышав бормотание старухи. – Я ведь дочь колдуньи. И когда меня полюбил принц, я особенно остро осознала, сколь низкого я происхождения. Мне стыдно и тяжело на душе, я все время скучаю по родным местам, мне было бы гораздо легче и приятнее жить в той башне в лесу, беседуя со звездами и птицами. Сколько раз мне хотелось убежать отсюда, вернуться в наш лес! Но мне было тяжело расставаться с принцем. Я его люблю. Я готова отдать за него десяток жизней. Принц такой ласковый, такой добрый. Я просто не в силах с ним расстаться, вот до сего дня и медлила, не покидала этот замок. Я вовсе не чувствовала себя счастливой. Жизнь была для меня сущим адом. Женщине не стоит быть рядом с тем, кого она любит всей душой. Я ничуть не счастлива. Ах, дайте мне умереть! Пока я жива, я не в силах расстаться с принцем, только моя смерть может нас разлучить. Если я сейчас умру, это будет счастьем для всех – и для меня, и для принца.

– Ты говоришь как эгоистка, – ухмыльнулась старуха. В ее голосе звучала страстная материнская любовь. – Принц обещал любить тебя во всяком обличии, даже самом безобразном. Он поклялся в этом. Честь ему и хвала! А раз он так настроен, то, потеряв тебя, может тут же умереть вслед за тобой. Так что хотя бы ради него тебе лучше вернуться к жизни. А там посмотрим. Рапунцель, ты ведь уже родила ребенка. Стала матерью.

Рапунцель тихонько вздохнула и закрыла глаза. Принц, излив свои чувства, стоял с отсутствующим видом, словно окаменев.

Перед ними возник волшебный алтарь. Старуха-колдунья мгновенно, как ветер, вылетела из покоев больной и тут же появилась снова с чем-то в руках; она то исчезала, то появлялась, и в покоях возникали все новые и новые предметы. Алтарь стоял на четырех звериных лапах и был накрыт ярко-красной тканью, сотканной из дубленых языков пяти сотен различных змей, в ярко-красный цвет ее окрашивала кровь, из этих языков излившаяся. На алтаре стоял огромный котел, изготовленный из шкуры черного быка, а в котле, хотя никакого огня под ним не было, кипела, бурлила, едва не выплескиваясь, вода. Колдунья, потрясая ниспадавшими на плечи растрепанными космами и бормоча заклинания, кружила и кружила вокруг этого огромного котла, бросая в кипящую воду то целебные травы, то какие-то никому не ведомые диковины: горсть снега, с незапамятных времен лежавшего на высокой горной вершине, иголочки инея с листьев бамбука саса, подобранные в тот миг, когда, сверкнув в последний раз, они готовы были растаять, панцирь десятитысячелетней черепахи, крупинки золотого песка, собранные в лунную ночь, чешуйки дракона, глазные яблоки водяных крыс, с рождения не знавших солнечного света, капельки ртути, извергнутые кукушкой, жемчужины, исторгнутые светлячками, зеленые язычки попугаев, никогда не осыпающиеся цветы мака, совиные уши, коготки божьих коровок, зубки кузнечиков, венчики цветов сливы, расцветшей на дне морском, и прочие диковины, которые не так-то просто найти в этом мире. Она поочередно бросала их в котел и все кружила, кружила вокруг. Она обежала котел, наверное, раз триста, когда же над ним стал подниматься семицветный радужный пар, вдруг застыла на месте и совершенно несвойственным ей властным торжественным голосом окликнула лежавшую в постели Рапунцель:

– Рапунцель! Твоя мать впервые в жизни совершит колдовство, сопряженное со страшными мучениями. Тебе тоже придется потерпеть некоторое время!

С этими словами она бросилась на Рапунцель и воткнула ей в грудь тонкий длинный нож. Принц закричал было, но колдунья тут же подхватила исхудавшее, легкое, как бумага, тело Рапунцель и, подняв его над головой, бросила в котел. Некоторое время оттуда доносились негромкие звуки, напоминавшие крики чаек, потом они смолкли, слышалось только бульканье кипящей воды и тихий голос колдуньи, произносившей заклинания.

Принц, оторопев, и слова не мог промолвить. Но потом наконец пробормотал слабым голосом:

– Что ты делаешь! Я ведь не просил ее убивать. Я не говорил, чтобы ты варила ее в котле. Верни ее! Верни мне мою Рапунцель! Да ты просто дьявол!

После чего, понимая, что не в силах совладать с колдуньей, он бросился на пустую кровать Рапунцель и громко, как ребенок, зарыдал. Колдунья, не обращая на него никакого внимания, усердно произносила заклинания, ее налившиеся кровью глаза были устремлены в котел, по лбу, по щекам, по шее ручьями бежал пот. Но вот она замолчала, в тот же миг бульканье в котле прекратилось, принц, все еще рыдая, поднял голову и обратил вопрошающий взор к алтарю. Тут же раздался торжествующий голос колдуньи:

– Рапунцель, выходи! – и над котлом возникло лицо Рапунцель.

6

«Оно было прекрасно. Просто блистало красотой», – продолжил повествование донельзя взволнованный прочитанным старший брат. У него была очень толстая авторучка. Совсем как сарделька. Сжав эту солидную авторучку пальцами правой руки, он выпятил грудь и, плотно сжав губы, принялся с важным видом крупно и четко выводить знак за знаком, но, к сожалению, он, судя по всему, лишен того дара рассказчика, которым обладают его братья и сестры. Видимо, именно по этой причине они не особенно с ним считаются, что можно рассматривать как проявление юношеской заносчивости. На самом-то деле старший брат обладает многими достоинствами. Он никогда не лжет. Он честен. И у него доброе чувствительное сердце. Вот и сейчас он просто не мог написать, что у Рапунцель, когда она появилась из котла, было такое же страшное безобразное лицо, как у старухи-колдуньи. Его сердце разрывалось от жалости. И он искренне сочувствовал принцу. А потому, испытывая что-то вроде справедливого негодования, решительно написал: «Оно было прекрасно, просто блистало красотой», – после чего дело застопорилось. Увы, старший брат относился ко всему слишком серьезно и, возможно, поэтому не отличался живым воображением. Даром рассказчика, как правило, обладают обычно люди хитроумные и изворотливые. А старший брат, так сказать, человек твердых моральных устоев, в его груди полыхает пламя высоких и чистых идеалов, одаренный добрым любящим сердцем, чуждый меркантильности и расчетливости, он совершенно неспособен сочинять на ходу какие бы то ни было истории. Короче говоря, рассказчик он никудышный. Все, что выходит из-под его пера, напоминает скорее научную статью. Вот и теперь у него получалось что-то вроде доклада. Во всяком случае сочиненный им текст был выдержан в весьма серьезном тоне. Написав «просто блистало красотой», он торжественно прикрыл глаза и некоторое время размышлял, после чего продолжил писать, и вот что у него получилось. Конечно, сочиненному им не достает цельности, зато между строк просвечивает его искренняя, любящая душа.

Это лицо не было лицом Рапунцель. Впрочем, нет, на самом деле это было лицо Рапунцель. Но не той Рапунцель, какой она была до болезни, нежное и милое, похожее на дикую розу (прошу прощения, за то, что позволяю себе критически оценивать лицо женщины). Если сравнивать это обновленное лицо, на котором играла легкая улыбка, с цветами (хотя вообще-то неразумно сравнивать лицо человека, которого называют царем природы, с какими-то там растениями), то я бы, наверное, выбрал колокольчик. Или энотеру – подлунный цветок. Во всяком случае, какое-нибудь осеннее растение. Спустившись с волшебного алтаря, Рапунцель печально улыбнулась. С достоинством. Вообще она держалась с изящным достоинством, которого в ней не было раньше. Принц невольно отвесил легкий поклон этой величавой королеве.

– Странные иногда происходят вещи, – наклонив голову, пробормотала старуха-колдунья. – Такого не должно было быть. Я думала, из котла выползет уродина с жабьим лицом, но, по-видимому, вмешались какие-то силы, перед которыми бессильна даже моя магия. Я потерпела поражение. И вообще осточертело мне это колдовство. Вернусь в лес и буду доживать своей век как простая, никому не нужная старуха. Видно, не все в этом мире доступно моему пониманию.

С этими словами она пнула ногой волшебный алтарь, потом бросила его в печь и сожгла. Говорят, этот алтарь со всем содержимым потом горел еще семь дней и семь ночей, испуская клубы синего дыма. Колдунья вернулась в свой лес, и остаток жизни провела в тишине и покое, как самая обычная безропотная старая бабка.

Таким образом, получается, что принц силой своей любви разрушил колдовские чары старухи, и, по наблюдениям вашего покорного слуги, именно с этого момента по-настоящему и началась супружеская жизнь этой пары. Прежнюю любовь принца правильнее было бы определить таким словом, как нежность, да, пожалуй, именно оно является предельно точным. Что ж, молодость есть молодость, никуда от нее не деться. Но ведь и ей приходит конец. Неизбежно наступает кризис. Что касается принца и Рапунцель, расхождение между ними явилось следствием беременности и рождения ребенка. Такое испытание послал им Бог. Однако искренние усердные молитвы принца были услышаны, Бог сжалился над ними, и Рапунцель, освободившись от плотских помышлений, возродилась женщиной с благородной душой. Принц даже невольно отвесил ей поклон. Да, именно с того момента. Именно с того момента начался новый этап в их супружеской жизни. Можно сказать, что теперь она строится на взаимном уважении. Ведь без этого взаимного уважения брак не может быть прочным. Рапунцель уже не дикарка. Не игрушка для мужа. В улыбке, играющей на ее устах, таятся глубокая нежность, смирение, чуткость, ее движения проникнуты величавым спокойствием, как будто она родилась королевой. Принцу довольно украдкой обменяться с Рапунцель улыбкой, чтобы обрести душевное равновесие и прийти в веселое настроение. Супруги должны постоянно обновлять свой брак. Они должны благополучно выходить из всех кризисов, не расставаясь, а обновляя свой брак, хотя бы ради того, чтобы познать истинную цену друг другу. Не исключено, что через пять или через десять лет принцу и Рапунцель придется еще раз обновить свой брак, но вашему покорному слуге кажется, что у них впереди еще долгая-долгая жизнь, ибо вряд ли они потеряют взаимное уважение и доверие.

Старший брат был настроен весьма серьезно и писал с большим воодушевлением, но в какой-то момент он перестал понимать, о чем, собственно, идет речь, и растерялся. Получалось нечто совершенно бессвязное. У него возникло ощущение, что он только все испортил. Не выпуская из руки своей толстой авторучки, он некоторое время сидел, сосредоточенно глядя перед собой. Потом, не зная, что еще предпринять, встал и, подойдя к книжному шкафу, принялся наугад вытаскивать разные книги и заглядывать в них. И наконец обнаружил нечто подходящее. «Послания апостола Павла». «Первое послание к Тимофею». Глава вторая. Да, ничего лучшего для завершения истории о Рапунцель не найдешь. И, одобрительно кивнув головой, он с важным видом переписал следующий текст:

«Итак желаю, чтобы на всяком месте произносили молитвы мужи, воздевая чистые руки без гнева и сомнения; чтобы также и жены, в приличном одеянии, со стыдливостью и целомудрием, украшали себя не плетением волос, не золотом, не жемчугом, не многоценною одеждою, но добрыми делами, как прилично женам, посвящающим себя благочестию. Жена да учится в безмолвии со всякою покорностью; а учить жене не позволяю, ни властвовать над мужем, но быть в безмолвии. Ибо прежде создан Адам, а потом Ева; и не Адам прельщен, но жена, прельстившись, впала в преступление; впрочем, спасется чрез чадородие, если пребудет в вере и любви и в святости с целомудрием»[20].

«Вот и прекрасно! – По лицу старшего брата скользнула невольная улыбка. – И для младших это послужит наставлением. Без этих слов апостола Павла все мои тезисы производили бы впечатление чего-то крайне бессвязного, сентиментального и в высшей степени банального, они бы все только насмехались. Словом, ничего хорошего не вышло бы. Так что спасибо Павлу». У него был такой вид, будто он чудом избежал смерти. Старший брат никогда не упускал случая поучить младших уму-разуму. Он даже рассказать ничего толком не мог, тут же настраивался на серьезный лад и непременно сбивался на проповеди. Положение старшего всегда сопряжено с трудностями. Он просто обязан быть серьезным. Чувство ответственности не позволяет ему перебрасываться шутками с младшими.

Итак, на пятый день повествование так или иначе подошло к концу, завершившись нравоучением, то есть чем-то вроде пятого колеса. Сегодня пятое января. Средний брат уже оправился от своей простуды. Вскоре после полудня старший брат в приподнятом настроении вышел из своего кабинета.

– Ну вот, закончил. Закончил, – объявил он и собрал всех в гостиной.

Пришел и дед, с ухмылкой поглядывая на собравшихся. Вскоре появилась и бабушка, ее насильно притащил младший брат. Мать и Сато засуетились, развели огонь в хибати, принесли чай, сладости, бутерброды вместо обеда и виски для деда. Читать начал младший брат. Бабушка, ерзая от волнения, каждую фразу сопровождала одобрительным возгласом: «Ну да, это точно», – что приводило читавшего в смущение. Дед втихомолку придвинул к себе бутылку, откупорил ее и стал пить виски, сам себе подливая. Старший брат попытался его остановить, прошептав:

– Дедушка, может уже хватит?

А дед шепотом же ответил:

– Истинные ценители всегда слушают любовные истории за рюмкой.

Но вот младший брат, старшая сестра, средний брат, средняя сестра, изощряясь каждый по-своему, прочли свои тексты, и наступила очередь старшего брата, который зачитал заключительную часть с жаром и таким страдальческим голосом, будто речь шла о судьбах отечества. Средний брат некоторое время сдерживался, чтобы не прыснуть со смеху, но потом не выдержал и выскочил в коридор. Средняя сестра поглядывала иронически, явно с крайним пренебрежением относясь к литературным достоинством читающего, и время от времени демонстративно ему аплодировала. Наглая девица!

Когда закончили чтение, дед уже был изрядно пьян.

– Все молодцы, все, а особенно Руми (так звали среднюю)! – похвалил он, все-таки выделив среднюю сестру. А потом, вытаращив пьяные глаза, неожиданно перешел к критике: – Вот только жаль, что все вы писали только о принце и Рапунцель и никто ни словом не обмолвился о короле с королевой. Вроде бы Хацуэ что-то такое написала и о них, но этого же мало. Ведь принц и Рапунцель смогли вступить в брак и потом долго и счастливо жить вместе только благодаря нежной любви короля и королевы. Если бы они не встретили в них понимания, то как бы ни глубоко было связывавшее их чувство, ничего бы не вышло. Эта история вообще не сложилась бы, если бы не великодушие короля и королевы. Вы просто еще слишком молоды. Вот и не уделили никакого внимания этому моменту, для вас важна была только любовь принца и Рапунцель. А этого мало. В свое время я по совету сына с удовольствием прочел Виктора Гюго, так вот этот автор как раз ничего не упускает из вида. Этот Виктор Гюго… – тут голос его стал еще громче, но на него набросилась бабушка:

– Да что ты такое несешь? Дети решили поразвлечься, а ты? И почему ты полностью забрал себе бутылку виски и бокал?

Может, в критике деда и был какой-то здравый смысл, но поскольку говорил он весьма бессвязно, никто его не поддержал, все просто промолчали. Дед сразу повесил нос. Матери стало его жалко, и она потихоньку протянула ему вышеупомянутый орден. В конце прошлого года она получила его за то, что втихомолку расплатилась с тайными дедушкиными долгами.

– Дедушка говорил, что вручит этот орден самому успешному из авторов, – улыбаясь, объяснила она.

Ей хотелось поднять деду настроение. Но он, почему-то посерьезнев, сказал:

– Да нет, я все-таки вручу его тебе, Миё (так звали мать). Пусть он останется у тебя навсегда. Прошу тебя, позаботься о моих внуках.

Дети были очень тронуты. И подумали, что орден этот – действительно почетная награда.

1940