1

Привет. Сегодня у меня для тебя печальное известие. Разная бывает печаль, а эта с каким-то странным, любовным, что ли, оттенком. Госпожа Бамбук выходит замуж. Кто ее жених? Директор санатория. Она выходит замуж за профессора медицины Тадзиму, директора санатория «Путь к здоровью». Я узнал это сегодня от Мабо. Но расскажу все по порядку.

Утром меня посетила матушка. Она приезжает два раза в месяц, привозит смену одежды и кучу прочих вещей. Посмотрев на меня, она сказала шутливо:

– Уже соскучился по дому?

Она говорит это при каждом посещении.

– Пожалуй, – солгал я. Как и в прошлые разы.

– Мне сказали, что сегодня на обратном пути меня кое-кто проводит до моста Коумэбаси.

– Кто?

– Кто бы это мог быть?

– Неужели я? Мне можно выйти? Ты получила разрешение?

Матушка кивнула.

– Но если тебе тяжело, не надо.

– Мне, тяжело? Да я еще и не столько могу пройти.

– Что ж, если так… – сказала матушка, передразнивая меня.

Впервые за четыре месяца я скинул халат, надел кимоно и вышел в парадный холл вместе с матушкой. В холле, заложив руки за спину, молча стоял директор.

– Сможет ли он пройти, по силам ли? – улыбаясь, сказала матушка, как будто разговаривая сама с собой.

– Мальчики после года начинают ходить. – Директор без улыбки произнес эту неудачную шутку и добавил: – Я пошлю вам в сопровождение ассистентку.

Из административного корпуса выбежала, мелко семеня, Мабо, накинувшая поверх белого халата медсестры красное хаори с узором цветов камелии, и, смущаясь, неловко поклонилась матушке. Мабо и была сопровождающей.

Я нацепил новые низкие гэта и первым вышел наружу. Гэта казались непривычно тяжелыми, я пошатывался.

– Ой-ой, какие у нас шустрые ножки, – насмехался за моей спиной директор.

В его голосе слышалась не любовь, а холодная железная воля. Я приуныл, как если бы получил от него нагоняй: «Не волочи ноги!» Не оборачиваясь, я прошел довольно быстро пять-шесть шагов, после чего услышал сзади окрик директора:

– Вначале медленно, медленно! – На этот раз голос был строгий, как будто он делал мне выговор, но, как ни странно, сейчас в его словах прозвучали искренняя радость и сочувствие.

Я пошел медленно. Матушка и Мабо шли за мной, о чем-то тихо беседуя. Миновали сосновую рощу и вышли на асфальтированную дорогу. Я почувствовал легкое головокружение и остановился.

– Большая… Дорога большая… – шоссе тускло сияло в бледных лучах осеннего солнца, но мне оно на мгновение показалось безбрежным бурным потоком.

– Устал? – улыбнулась матушка. – Как ты? Может быть, проводишь меня в следующий раз?

2

– Все в порядке, все в порядке. – Я вновь пошел, громко стуча гэта. – Я уже привык.

В этот момент, несясь на страшной скорости, нас обогнал грузовик, и от неожиданности я вскрикнул.

– Большой… Большой грузовик… – Матушка тут же начала передразнивать меня.

– Не такой уж большой, но мощный. Жуткая скорость. Наверняка около ста тысяч лошадиных сил.

– Не иначе атомный грузовик. – Сегодня матушка была настроена шутить.

Мы шли медленно, и когда уже были недалеко от автобусной остановки, я услышал нечто, поразившее меня до глубины души. Матушка и Мабо, беседуя на ходу о том о сем, вдруг сменили тему.

– Я слышала, директор санатория собирается жениться?

– Да, на Госпоже Бамбук, уже скоро.

– На Госпоже Бамбук? На той… ассистентке?

Кажется, даже матушка была удивлена, но я удивился в сто раз больше. Я был потрясен так, как будто меня сшиб грузовик с атомным мотором в сто тысяч лошадиных сил. А матушка сказала уже безразличным тоном:

– Госпожа Бамбук наверняка хорошая девушка. У директора глаз не промах. – Она рассмеялась и, избегая щекотливых подробностей, перевела разговор на что-то другое.

Уже не помню, в каком состоянии я прощался с матушкой на автобусной остановке. Помню только, что мне было невыносимо, перед глазами стоял туман, сердце билось так, точно хотело выскочить из груди.

Должен признаться. Я влюблен в Госпожу Бамбук. Я влюбился в нее с первого дня. Мабо – пустяки. Только для того чтобы как-то забыть о Госпоже Бамбук, я все более сближался с Мабо, пытался ее полюбить, но тщетно. В письмах к тебе я всячески расписывал красоту Мабо и злословил по поводу Госпожи Бамбук, но не для того, чтобы обмануть тебя, таким образом я всего лишь надеялся заглушить одолевавшие меня чувства. Ведь когда Новый человек думает о Госпоже Бамбук, его тело наливается тяжестью, крылья атрофируются и он превращается в ничтожество, в тот самый «свиной хвост», поэтому если Новый человек хочет сохранить свое достоинство, он должен немедленно обуздать свои чувства, стать совершенно равнодушным к Госпоже Бамбук, неустанно подстегивать себя и свой дух, утверждать, что она хороша только своей добротой, называть ее морским окунем, насмехаться над ее неудачными покупками – посочувствуй же моему тяжелому положению! Втайне я надеялся, что ты со мной согласишься, мы будем дружно злословить по поводу Госпожи Бамбук и тогда, быть может, я смогу ее разлюбить и сниму с себя груз, но не тут-то было, ты сам в нее влюбился, и я оказался в тупике. Тогда я сменил тактику, начал расхваливать Госпожу Бамбук, заговорил о любовной симпатии, свободной от плотского вожделения, о новых формах дружбы мужчины и женщины, и все это только для того, чтобы отвлечь твое внимание, вот истинный мотив моих маневров вплоть до сегодняшнего дня. Какая там свобода от вожделения! Я изнывал. То, что со мной происходило, иначе как бешеной страстью не назовешь.

3

Ты сказал, что Госпожа Бамбук необыкновенно красива, я с жаром бросился тебя опровергать, но только потому, что сам был убежден в том, что она необыкновенная красавица. В первый же мой день в санатории одного взгляда хватило, чтоб оценить ее красоту.

Вот что я тебе скажу – именно такая женщина, как Госпожа Бамбук, достойна называться красавицей. Когда она в умывальной, смутно освещенная голубой лампочкой, в глубине таинственной предрассветной мглы, присев на корточки, вытирала пол, она была пугающе прекрасна. Можешь считать это поражением, но мне удалось в то утро себя побороть. Будь на моем месте другой человек, он бы наверняка при таких обстоятельствах совершил преступление. Женщина – это демон, говорит Танцор, или, иначе выражаясь, женщине свойственно иногда, не осознавая того, утрачивать свою человеческую сущность и превращаться в демона.

Итак, вот мое признание. Я был страстно влюблен в Госпожу Бамбук. Ничего нового, обыкновенная история.

Простившись с матушкой, я шел с дрожью в коленях. Мне невыносимо хотелось пить.

– Давай где-нибудь передохнем, – предложил я осипшим голосом, удивившим меня самого, как будто я слышал чужой голос, доносившийся откуда-то со стороны.

– Устал? Еще немного, и будет заведение, в которое мы часто заходим передохнуть по дороге.

Под водительством Мабо мы зашли в домик, внешне напоминающий довоенные ресторанчики «Миёсино». В темном просторном помещении с земляным полом валялись сломанные велосипеды и мешки с углем, в углу стоял простенький стол, два или три стула. На стене над столом висело большое зеркало, и меня поразило его пустое сияние, почему-то показавшееся особенно неприятным. Дом использовался для торговли, но завсегдатаям предлагали чай, и ассистентки санатория имели обыкновение околачиваться здесь в свое свободное время. Мабо по-свойски сходила в соседнее помещение и принесла глиняный чайник и чашки. Мы сели друг против друга за стол под зеркалом и выпили чуть теплый чай. Я облегченно вздохнул, настроение немного улучшилось.

– Значит, Госпожа Бамбук собралась замуж? – спросил я намеренно небрежно.

– Да. – Мабо вдруг погрустнела, поежилась, точно ей было холодно, и спросила, глядя мне в глаза: – Ты не знал?

– Не знал. – У меня невольно защипало в глазах. Смутившись, я пригнул голову.

– Представляешь, она плакала.

– Что ты болтаешь? – Я разозлился, мне был до тошноты отвратителен скорбный тон Мабо. – Не говори глупостей!

– Это не глупости, – всхлипнула Мабо. – Не зря я тебя предупреждала не заигрывать с Госпожой Бамбук.

– Я и не думал с ней, как ты говоришь, заигрывать. За кого ты меня принимаешь! Как тебе не стыдно. Я рад, что Госпожа Бамбук нашла себе подходящую партию. Надо ее поздравить.

– Ну, нет. Я-то знаю. Все это ложь! – Из ее больших глаз покатились слезы, повисая на ресницах и капая с них на щеки. – Я-то знаю, я-то знаю…

4

– Перестань. Ты говоришь ерунду.

Не хотел бы я, чтобы кто-нибудь нас сейчас увидел.

– Не говори ерунды, – повторил я, но то, что я говорил, мне самому казалось ерундой.

– Какой же ты легкомысленный! – улыбнулась она, вытирая слезы. – Ты ведь не подозревал о том, что происходит между директором и Госпожой Бамбук?

– Такие низменные вещи меня не интересуют. – Мне вдруг стало ужасно грустно. Хотелось вновь и вновь ударять кулаком по всему вокруг.

– Низменные? Женитьба, по-твоему, низменная вещь?

– Нет, я не это хотел сказать, но… – Я замялся. – И давно они?..

– Грубиян. Ничего такого не было. Директор – человек солидный. Не спросив у Госпожи Бамбук, он напрямую обратился к ее отцу. Отец Госпожи Бамбук живет здесь в эвакуации. Он поговорил с дочерью, и она несколько вечеров плакала – не хотела идти замуж.

– Это хорошо, – оживился я.

– Что хорошо? Хорошо, что плакала? Какой ты злой, Воробей! – сказала она, улыбаясь. Склонила голову набок, глаза ее необычно блестели, она протянула руку над столом и крепко сжала мою руку. – Она плакала, потому что влюблена в тебя. Честное слово, – сказала Мабо и еще крепче сжала мою руку.

Я, сам не понимая почему, ответил крепким пожатием. Какой бессмысленный жест! Я почувствовал себя глупо и освободил руку.

– Налить тебе еще чаю? – спросил я, чтобы скрыть смущение.

– Нет, – опустив глаза, Мабо отказалась одновременно застенчиво и решительно.

– Тогда пойдем!

– Да.

Кивнув, она подняла голову. Ее лицо было прекрасно. Абсолютно прекрасно. Внешне бесстрастное, по сторонам носа слабые тонкие складки, как от усталости, рот с пухлой нижней губой приоткрыт, большие глубокие глаза – холодные и ясные. Побледневшее, ее лицо казалось в этот момент невероятно благородным и утонченным. Таким благородством наделен человек, смиренно отказавшийся от чего-то ему дорогого. Мабо тоже настрадалась и теперь стала женщиной, способной явить новую, бескорыстную до прозрачности красоту. Она с нами заодно! Вверив себя большому новому кораблю, она невинно и легко плывет по небесному океану. Веяние надежды ласкает щеки. Дивясь красоте ее лица, я невольно вспомнил выражение «Вечная дева»[184], но прежде казавшееся мне пошлым, в тот момент оно заиграло новыми красками.

Наверно, тебе покажется смешным, что я, человек грубый и невоспитанный, использую такое пижонское выражение, как «Вечная дева», но я действительно в тот момент нашел спасение в одухотворенном лице Мабо.

Замужество госпожи Бамбук уже представлялось мне событием далекого прошлого, тяжесть упала с моих плеч. Не знаю, можно ли сказать, что я смирился, в этом не было никакой моей заслуги, мне только казалось, что весь окружающий мир отдалился и стал маленьким, как будто я смотрю на него в перевернутый телескоп. Ничто не терзало мою душу. Осталось только приятное чувство удовлетворенности от того, что что-то завершилось.

5

В ясном небе поздней осени кружили американские самолеты. Мы глядели на них, стоя перед домиком, в котором пили чай.

– Как же они надоели!

– Да, – улыбнулась Мабо.

– Но в форме самолетов есть новая красота. На них нет ни одного бесполезного украшения.

– Да, так, – прошептала Мабо, как невинный ребенок, следя взглядом за самолетами.

– Хорошо выглядит все, что не имеет лишних украшений.

Мои слова относились не только к самолетам, но и к Мабо, с таким простодушным самозабвением смотревшей в небо.

Мы шли молча, и, вглядываясь в лица проходивших мимо женщин, я подумал, что, пусть и в разной степени, в лицах всех нынешних женщин открылась, как у Мабо, бескорыстная и чистая красота. Женщины стали женственными. Но не потому, что они стали вновь такими, какими были до войны. Это новая женственность, прошедшая через страдания войны. Как бы получше выразить? Красота нынешних женщин подобна тихому щелканью соловья, ты, поэт, меня поймешь. Короче, та самая легкость, о которой писал Басё.

Мы вернулись в санаторий раньше полудня, но поскольку прошли немало, я, конечно же, устал, мне лень было переодеваться в халат, я лег на кровать, не снимая хаори, и задремал.

– Воробей, обед!

Я приоткрыл глаза. Передо мной стояла, улыбаясь, Госпожа Бамбук с подносом. Жена директора! Я тотчас вскочил.

– Прости, – сказал я и невольно потупился.

– Просыпайся, просыпайся, соня! – сказала она, поставив поднос у изголовья. – Как так можно – спать, не сняв одежду! Вот подхватишь простуду, будешь знать. Переоденься побыстрее в халат, – сказала она, хмурясь, и сердито достала халат из выдвижного ящика кровати. – Сколько с тобой возни, как с ребенком. Давай, помогу переодеться.

Это была все та же Госпожа Бамбук. Невозможно было поверить, что она выходит замуж за директора. Может, я все еще сплю и все это мне приснилось. Может быть, посещение матушки было во сне и во сне я видел Мабо, плачущую в домике, похожем на ресторанчик «Миёсино»… На какой-то миг я обрадовался. Но это не было сном.

– Хорошая хлопчатобумажная ткань. – Госпожа Бамбук помогла мне снять кимоно. – Тебе очень идет. Мабо повезло. Говорит, на обратном пути пила с тобой чай в домике у дороги.

Да, это не было сном.

– Госпожа Бамбук, поздравляю, – сказал я.

Она не ответила. Молча со спины набросила на меня халат, после чего скользнула рукой в рукав халата и больно ущипнула за предплечье. Сжав зубы, я стерпел боль.

6

Как будто ничего не было, я переоделся в халат и приступил к еде. Госпожа Бамбук, стоя тут же рядом, аккуратно складывала мое кимоно. Мы оба не произнесли ни слова. Через какое-то время Госпожа Бамбук едва слышно прошептала:

– Прости.

Казалось, что одно это слово вместило все ее чувства.

– Негодница, – не переставая есть, прошептал я, подражая выговору госпожи Бамбук.

И сказанное мной слово вместило все мои чувства.

– Спасибочки, – захихикала Госпожа Бамбук.

Примирение состоялось. Я от всего сердца желал ей счастья.

– Долго еще пробудешь здесь?

– До конца месяца.

– Может, устроим проводы?

– Вот еще!

Госпожа Бамбук вздрогнула всем телом, изображая отвращение, поспешно запихнула сложенное кимоно в ящик и степенно вышла из палаты. Почему все люди вокруг меня такие хорошие и светлые?

Я пишу это письмо в час дня во время лекции, и кто, как ты думаешь, выступает с лекцией? Возрадуйся! Оцуки Касё. В последние дни он стал необычайно популярен в нашем санатории. Никто теперь не смеет называть его Львом. Несколько дней после твоего открытия я терпел и никому не говорил, но в конце концов украдкой сообщил Мабо, а она разнесла по всему санаторию, еще бы – человек, написавший «Орлеанскую деву», достоин всяческого почета и уважения, даже директор во время обхода принес ему свои извинения за то, что не узнал в нем знаменитого поэта.

Не только от воспитанников нового корпуса, но и из старого на него хлынули танка, хайку и современные стихи с просьбой оценить и исправить ошибки. Однако Касё-сэнсэй не кичится своей славой, для этого он слишком умен. Он все тот же немногословный Лев, а исправление виршей учеников поручил Танцору. Танцор этим чрезвычайно горд. Он вообразил себя главным учеником мастера и с важным видом размашисто исправляет плоды чужого труда. Сегодня по просьбе администрации Касё-сэнсэй впервые выступал с лекцией. Он назвал ее «О самопожертвовании» и, слушая голос, текущий из репродуктора, я чувствовал благоговение, как будто внимал поучениям человека, заслуживающего глубочайшего уважения. Спокойный, исполненный достоинства голос. Возможно, он еще более выдающийся человек, чем я считал до сих пор. И содержание лекции впечатляет. То, о чем он говорил, совсем не устарело.

Принести себя в жертву – ни в коем случае не значит убить себя в порыве отчаяния. Это нечто совершенно другое. Жертвовать собой означает вечно воскрешать себя для цветущей жизни. Только благодаря истинному самопожертвованию человек обретает бессмертие. Но самопожертвование не требует никакой предварительной подготовки. Надо сегодня, в эту самую минуту, такой, какой ты есть, жертвовать всем ради высшего. Если ты крестьянин, работающий мотыгой, ты должен жертвовать собой, не прекращая работать мотыгой. Недопустимо прикидываться кем-то другим. Самопожертвование не терпит отсрочки. Человек должен жертвовать собой каждую минуту. Измышлять, как бы покрасивее пожертвовать собой, – самое бессмысленное занятие…

Слушая его вдохновенную проповедь, я часто краснел. Я хватил через край, возвещая: «Я Новый человек! Я Новый человек!» Я слишком увлекся подготовкой к самопожертвованию. Я погряз в косметических средствах, этого нельзя отрицать. Отныне я со всей искренностью отказываюсь от звания Нового человека. Я вижу, что все, кто меня окружают, так же как и я, стали жизнерадостнее. И в самом деле, разве до сих пор, где бы мы ни появлялись, жизнь сама собой не расцветала и не приносила нам радость? Отныне без лишних слов, не торопясь и не отставая, шаг за шагом, будем идти вперед. Куда ведет наша дорога? Об этом лучше всего спросить у тянущейся вверх лозы. Может быть, лоза ответит: «Не знаю. Я всего лишь тянусь к солнцу».

Прощай.

9 декабря

1943