Я был несказанно рад твоему вчерашнему визиту. Ты принес мне букет цветов. Госпоже Бамбук и Мабо в подарок по красному карманному английскому словарю. Как хорошо, что ты догадался с подобающей поэту душевной щедростью привезти девушкам подарки!
Получив от них портсигар и куклу из тростника, я был несколько смущен, и в глубине души меня мучило, не должен ли я подарить им что-либо в ответ, так что теперь благодаря тому, что ты не поленился привезти подарки, могу наконец вздохнуть с облегчением. В тебе больше нового, чем во мне. Мне всегда неловко получать от женщин подарки, равно как и одаривать их. Мне это отвратительно. Наверно это пережиток старого мира во мне. Я должен учиться у тебя не робеть и без стеснения дарить и получать подарки. Есть еще кое-что, чему я должен у тебя поучиться. Кажется, я нашел в тебе еще одну прекрасную черту.
Когда Мабо, со словами: «К тебе гость», – ввела тебя в палату, мое сердце заколотилось так, что чуть не разорвалось. Поймешь ли ты меня? Я был очень рад видеть тебя вновь после долгого перерыва, но еще больше я был потрясен, увидев, как ты и Мабо входите вместе, обмениваясь улыбками, точно давние знакомые. Это было похоже на волшебную сказку. Прежде подобное чувство я испытал лишь однажды, весной прошлого года.
Едва окончив среднюю школу, я заболел плевритом, температура подскочила, целыми днями я валялся на кровати в каком-то полудремотном состоянии, и вот как-то раз открываю глаза и вижу у изголовья нашего классного руководителя Кимуру, оживленно о чем-то беседующего с моей матушкой. Я был потрясен. Два человека, существующие в далеких несоединимых мирах, разговаривали у моего изголовья, точно старые знакомые, это было столь же невероятно, как если бы я увидел гору Фудзи над озером Товада, на меня нахлынуло ощущение счастья, словно я вдруг обнаружил себя в какой-то затейливой волшебной сказке…
– Ты выглядишь совершенно здоровым, – сказал ты, протягивая мне цветы, и пока я пребывал в замешательстве, запросто обратился к Мабо: – Есть у вас какая-нибудь простенькая вазочка? Не принесете для Воробья?
Мабо кивнула и ушла. Все это по-прежнему казалось мне сном. Я ничего не понимал:
– Разве ты знаком с Мабо? – вырвался у меня глупый вопрос.
– Знаком, благодаря твоим письмам.
– Ах, да, конечно.
Мы оба расхохотались.
– И ты сразу понял, что она Мабо?
– С первого взгляда. Но я не ожидал, что она такая привлекательная.
– Чем же она тебя привлекла?
– Отстань. Вижу, ты к ней неравнодушен. Не такая уж она вульгарная, как я думал. Сущий ребенок.
– Ты прав.
– Но это хорошо. По-детски тонкая и хрупкая.
– Ты прав.
У меня сразу улучшилось настроение.
Мабо принесла узкую белую вазочку.
– Спасибо, – ты взял вазочку и небрежно сунул в нее цветы. – После Госпожа Бамбук расставит их как следует.
Это была не слишком удачная фраза. Ты тотчас достал из кармана маленький словарик и преподнес его Мабо, но она только вежливо поблагодарила, не выразив на лице особой радости, и быстро ушла – явное свидетельство того, что она обиделась. Не в характере Мабо высказывать благодарность с холодной учтивостью. Но что с тебя взять? Тебя не интересует никто, кроме Госпожи Бамбук.
– Погода хорошая, пойдем на балкон на втором этаже, поболтаем, – предложил я. – Сейчас «свободный час», так что мы не нарушаем правил.
– Мне известны все ваши порядки из твоих писем. Я шел именно с тем расчетом, что попаду на время дневного отдыха. К тому же сегодня воскресенье, так что включат какую-нибудь приятную музыку.
Смеясь, мы вышли из палаты, но пока поднимались по лестнице, в нашем настроении произошла резкая перемена, иначе как объяснить то, что мы ни с того ни с сего перешли в нашем разговоре на политику? Мы уже вверили нашу жизнь высокочтимому государю и готовы выполнить любой его приказ, рассуждать, собственно говоря, не о чем, и все же мы оба внезапно вошли в раж и обрушили друг на друга наши заветные мысли о так называемой перестройке Японии. Но таковы мужчины – какие бы их ни связывали задушевные отношения, если они давно не виделись, то сразу же заводят разговор на отвлеченные темы. Им не терпится показать приятелю, как далеко они продвинулись в своем духовном развитии. Выйдя на балкон, ты с негодованием заговорил о начальном образовании в нашей стране:
– То, какое образование человек получает в раннем детстве, определяет всю его последующую жизнь! Нельзя на должности педагогов назначать случайных людей!
– Ты прав, от людей, думающих только о своем жалованье, нет никакого толку.
– Именно. Утилитаризм – обман, стремление к выгоде ни к чему хорошему не приведет. У нас и без того все проникнуто торгашеским духом.
– Так и есть. Они, как встарь, только и умеют, что пыжиться и надувать щеки. Их уловки шиты белыми нитками.
Ты, как и я, не силен в политических спорах. Мы только и делали, что повторяли вновь и вновь одно и то же. Наш спор стал совсем бессвязным, все чаще проскакивали выражения «проще говоря», «в сущности», «и все-таки», «в конце концов», разговор не клеился и затухал, когда внизу на лужайке перед входом появилась Госпожа Бамбук. Я крикнул, не раздумывая:
– Госпожа Бамбук!
Ты тотчас подтянул ремень на брюках. Что бы это значило? Госпожа Бамбук, приставив ладонь ко лбу, посмотрела вверх в сторону балкона.
– Что случилось? – спросила она, улыбаясь, и в этот момент выглядела совсем неплохо, не правда ли?
– Нас посетил некто, утверждающий, что он без ума от Госпожи Бамбук.
– Перестань, перестань! – пробормотал ты.
Действительно, в такие моменты с языка всегда срывается какая-нибудь глупость вроде: «Перестань, перестань». Знаю по собственному опыту.
– Противный! – сказала госпожа Бамбук, склонив голову набок чуть ли не на сорок пять градусов, перевела взгляд на тебя и произнесла с улыбкой: – Добро пожаловать!
Ты покраснел и резко поклонился. После чего зашептал беспокойно:
– Разве она не удивительная красавица? Ты водил меня за нос. По твоим описаниям я вообразил ее внушительной, дородной бабищей и нахваливал ее со спокойной душой, а она прямо-таки секс-бомба!
– Не ожидал?
– Другая, другая, совсем другая. Ты писал, что она внушительная, в теле, поэтому я представлял ее какой-то кобылой, а она больше подходит под определение стройной и грациозной. И не такая уж она смуглая. Не люблю я таких красавиц. С ними опасно связываться.
Пока ты это быстро говорил мне, Госпожа Бамбук, слегка поклонившись, направилась в сторону старого корпуса.
– Эй, позови ее, – спохватился ты. – У меня для нее тоже есть подарок. – Сунул руку в карман и достал такой же маленький словарик.
– Госпожа Бамбук! – крикнул я громко, заставив ее остановиться.
– Прошу прощения, это вам, ловите. Воробей попросил. Это не моя идея.
Ты бросил с балкона прелестный словарик в ярко-красной обложке, и это было впечатляюще. Я втайне восхитился тобой. Госпожа Бамбук ловко приняла на грудь твой бескорыстный дар.
– Спасибо, – поблагодарила она, обращаясь к тебе.
Что бы ты ни говорил, она знала, что это подарок от тебя. Наблюдая со спины за Госпожой Бамбук, удалявшейся в сторону старого корпуса, ты вздохнул и задумчиво пробормотал:
– Опасная! Опасная женщина!
Мне стало неловко.
– Что в ней опасного? С ней можно находиться вдвоем в темной комнате, и все будет в порядке. У меня уже есть опыт.
– Потому что у тебя в голове кавардак, – возразил ты с сочувствием. – Ты не способен отличить красивую женщину от некрасивой.
Я обиделся. Сам ты ничего не понимаешь. Если Госпожа Бамбук кажется тебе такой красивой, то только потому, что в твоей наивной душе находит отклик ее душевная красота. Если смотреть трезво, Госпожа Бамбук ничуть не красива. Мабо намного ее красивее. Отблеск высоких нравственных качеств Госпожи Бамбук придает ей красоты, только и всего. По поводу женской внешности я, по сравнению с тобой, руководствуюсь намного более строгими эстетическими критериями. Однако в тот момент спорить о женских личиках показалось мне пошлым, поэтому я смолчал. Как только между нами заходит речь о Госпоже Бамбук, мы становимся такими серьезными, что нам обоим неловко. Это нехорошо. Честное слово, поверь мне, Госпожа Бамбук отнюдь не красавица. В ней нет ничего опасного. Госпожа Бамбук и опасность? Да это просто-напросто смешно! Она такая рассудительная, Госпожа Бамбук. Под стать тебе.
Некоторое время мы молча стояли на балконе, и вдруг ты сказал, что мой сосед Лев – это знаменитый поэт Оцуки Касё. Госпожа Бамбук и вся прочая ерунда тотчас вылетели у меня из головы.
– Не может быть… – Я не верил своим ушам.
– Так мне показалось. Мельком увидел его в палате и удивился. Мои старшие братья большие его поклонники, и я с малых лет видел его фотографии, поэтому вряд ли ошибся. Я тоже люблю его стихи. Ты наверняка хотя бы имя слышал.
– Слышал, конечно.
Я не особо разбираюсь в современной поэзии, но, к примеру, его стихи «Красная лилия» или «Чайка» знаю наизусть. Трудно было поверить, что этот знаменитый поэт и я уже несколько месяцев спим на соседних кроватях. Тебе известно, что несмотря на равнодушие к современной поэзии, я, как никто другой, почитаю людей, наделенных поэтическим даром.
– Понимаешь, этот человек… – Меня захлестнули чувства, я не мог говорить.
– Нет, я не могу быть абсолютно уверен. – Ты немного заколебался. – Я видел его лишь мельком.
Как бы там ни было, мы решили, что необходимо выяснить это, так чтобы не оставалось сомнений, к тому же вот-вот должен был начаться час музыкальной трансляции, поэтому мы спустились в палату. Лев спал. Никогда еще он не казался мне таким великолепным. Он и в самом деле был похож на спящего льва. Мы посмотрели друг на друга, украдкой кивнули и оба одновременно глубоко вздохнули. От избытка напряжения, мы не могли говорить и, стоя спиной к окну, молча слушали музыку. Но когда в продолжение трансляции началась «Орлеанская дева», гвоздь программы в исполнении дуэта ассистенток, ты локтем легонько толкнул меня в бок и зашептал в сильном возбуждении:
– Это написал Касё!
Я тотчас вспомнил. В моем детстве эта песня, шедевр Касё, была опубликована в детском иллюстрированном журнале и сразу стала чрезвычайно популярной. Мы украдкой всмотрелись в лицо Льва. До этого он лежал на спине с закрытыми глазами, но как только началось пение «Орлеанской девы», открыл глаза, приподнял голову от подушки и навострил уши. Но вскоре он вновь устало опустил веки и продолжал лежать с закрытыми глазами, грустно улыбаясь. Ты сделал неожиданный жест – сжал пальцы в кулак и как будто ударил по воздуху, после чего протянул мне руку для рукопожатия. Мы, без тени улыбки, крепко пожали друг другу руки. Вспоминая сейчас, не понимаю, что означало наше рукопожатие, но в тот момент мы не могли оставаться неподвижными, и только после того, как пожали друг другу руки, немного пришли в себя. И ты, и я были в большом возбуждении. Когда «Орлеанская дева» закончилась, ты проговорил странным сиплым голосом:
– Что ж, мне пора.
Я кивнул и вышел вслед за тобой в коридор.
– Это он! – закричали мы в один голос.
Все, что было до этого места, тебе известно, а теперь о том, что произошло, когда я расстался с тобой и вернулся один в палату. Возбуждение уступило место страху, до дрожи. Стараясь не глядеть в сторону Льва, я повалился навзничь на свою кровать, но беспокойство, в котором странно смешались тревога, страх и нетерпение, меня не отпускало. Наконец, не выдержав, я позвал шепотом:
– Касё-сэнсэй!
Ответа не было. Решившись, я резко повернул голову в сторону Касё. Лев молча начал делать лечебную гимнастику. Я тоже поспешил приступить к упражнениям. Раздвинул как можно шире ноги, и, последовательно сгибая пальцы на руках, начиная с мизинца, смог относительно спокойно сказать, обращаясь ко Льву:
– Они пели эту песню, не зная, кто ее сочинил.
– Автор достоин того, чтоб его забыли, – безразлично отозвался он.
У меня уже не оставалось сомнений, что передо мной Касё-сэнсэй.
– Простите меня. Я только сегодня узнал от своего друга. Мы оба с детских лет любим ваши стихи.
– Спасибо, – ответил он. – Но сейчас мне приятнее быть Львом.
– Почему вы перестали писать стихи?
– Времена изменились, – произнес он с усмешкой.
У меня стеснило в груди, я не находил слов – не мог же я говорить что попало! Некоторое время мы молча продолжали делать упражнения. Внезапно Лев взъярился:
– Оставь меня в покое! В последнее время ты стал слишком нахальным!
Я был поражен. Еще ни разу Лев не обращался со мной так грубо. Не оставалось ничего другого, как поспешить с извинениями:
– Прошу прощения. Больше не буду.
– Вот и отлично. Лучше помолчи. Тебе этого не понять. Вы все ничего не понимаете.
Я оказался в крайне неловком положении. Бойтесь поэтов! Я не знал, как загладить свою бестактность. За весь тот день мы не обменялись ни словом. На попытки ассистенток, пришедших на растирание, заговорить со мной я, скорчив кислую физиономию, отвечал односложно. Меня так и подмывало удивить Мабо, сообщив ей, что мой сосед Лев в действительности автор «Орлеанской девы», но Лев заткнул мне рот своим «Лучше помолчи», что ж, ничего не поделаешь, вечером я уснул, сглатывая слезы. Однако сегодня утром мне неожиданно удалось легко помириться с разгневанным Касё-сэнсэем, и я смог перевести дух.
Утром, после долгого перерыва, Льва навестила его дочь. Зовут ее Киёко, на вид она одного возраста с Мабо, тихая девушка с худым, нехорошего цвета лицом и косо поставленными глазами. У нас как раз был завтрак. Дочь развернула узелок:
– Я приготовила для тебя немного цукудани.
– Тогда я сразу же сейчас поем. Доставай. Половину отдай моему соседу Воробью.
– Что? – удивился я.
До сих пор, обращаясь ко мне, Лев назвал меня нашим профессором, или студентом, или по имени, Косиба, и ни разу не употребил звучащее в его устах слишком фамильярно прозвище Воробей.
– Дочь принесла мне цукудани.
– У вас есть, куда положить?
– Не знаю… – Я заколебался и начал спускаться с кровати. – Может быть, что-нибудь на той полке?
– Здесь? – Дочь, присев, достала с полки под моей кроватью алюминиевую коробку для завтраков.
– Да, верно. Извините.
Продолжая сидеть на корточках у моей кровати, она переложила цукудани в коробку.
– Вы сейчас будете есть?
– Нет, я уже сыт.
Дочь поставила коробку обратно на полку.
– Какие красивые! – похвалила она хризантемы, которые ты накануне небрежно запихнул в вазочку. Ты тогда сказал совершенно не к месту, мол, Госпожа Бамбук их расставит, но я как-то постеснялся попросить ее, а просить Мабо после твоих слов было бы слишком бестактно, поэтому цветы так и торчали в беспорядке.
– Вчера мой приятель сунул цветы в вазу, а красиво расставить их некому.
Дочь бросила вопросительный взгляд на Льва.
– Расставь, – кивнул Лев с улыбкой.
Он уже закончил есть и теперь ковырял в зубах зубочисткой. Сегодня он казался слишком оживленным, и это как-то принижало его в моих глазах.
Дочь, покраснев, робко приблизилась к изголовью моей кровати, вынула хризантемы из вазочки и принялась их аккуратно расставлять. Мне было приятно, что цветами занялась такая милая девушка.
Лев уселся на кровати, широко расставив колени, и, с нескрываемой гордостью наблюдая за тем, с каким искусством дочь расставляет цветы, пробормотал:
– Написать, что ли, стишок…
Боясь опять сказать что-нибудь неуместное и навлечь на себя его гнев, я молчал.
– Воробей, прости за вчерашнее. – Он шутливо втянул голову в шею.
– Нет, что вы, это я вел себя нагло.
Вот так неожиданно между нами установился мир.
– Написать, что ли, стишок… – повторил он еще раз.
– Напишите, прошу вас. Хотя бы для таких, как я, напишите. Нам, читателям, сейчас как никогда нужны стихи, подобные вашим – легкие и ясные. Я могу ошибаться, но мне кажется, что сейчас нам необходимы возвышенно-прозрачные произведения искусства, радостные, как музыка Моцарта. Неестественно преувеличенные жесты и глубокомысленные позы устарели и никого не трогают. Неужели не найдется поэта, который воспел бы траву, прорастающую по краям пожарища? Это не попытка убежать от действительности. Страданиями уже никого не удивишь. Что бы ни происходило, мы должны сохранять самообладание. Мы не убегаем. Мы передали нашу судьбу в руки верховной власти. Мы легки и ничем не связаны. Только искусство, подобное стремительному прозрачному потоку, отвечает нашим чаяниям и может считаться подлинным. Не об этом ли: «Люди, не щадящие жизни, не ищущие славы…»[183] Иначе нам не преодолеть нынешних трудностей. Сказано: «Посмотрите на птиц небесных». Проблема не в каких-то там «измах». Они существуют для того, чтобы нас морочить, черт с ними. Только стиль отражает степень искренности и подлинности писателя. Главное – стиль. Главное – ритм. Если он не возвышенный и прозрачный – все становится фальшью.
Теоретические рассуждения – не мой конек. Когда я закончил, мне стало стыдно. Лучше бы я всего этого не говорил.
– Такие, значит, наступили времена… – Касё-сэнсэй вытер полотенцем кончик носа и лег на спину. – В любом случае, надо поскорее выбираться отсюда.
– Да, да, конечно.
Впервые после прибытия в санаторий меня охватило нетерпеливое желание – ах, поскорее бы окрепнуть и вернуть себе здоровье! Глупо, но мне казалось, что наш корабль, бороздящий небесный океан, замедлил свой ход…
– У тебя все иначе. – Лев со свойственной ему чуткостью уловил мои чувства. – Ты можешь не торопиться. Тебе достаточно спокойной жизни здесь, чтобы выздороветь. И тогда ты сможешь принять участие в возрождении Японии. А я уже стар, к тому же…
В это время дочь, закончив устанавливать цветы, сказала шутливо:
– Боюсь, стало хуже, чем раньше. – Она подошла к кровати отца и прошептала сердито: – Папа, опять ты говоришь глупости! Наберись терпения!
– Мои сетования, как всегда, не находят отклика в мире! – расхохотался Лев.
Я тотчас позабыл о своем безрассудном нетерпении и расплылся в счастливейшей улыбке. Слушай, новая эпоха действительно наступает. Она легка, как платье из перьев, чиста и прозрачна, как мелкий ручеек, бегущий с журчанием по белому песку. В школе учитель Фукуда Осё рассказывал нам, что Басё в свои поздние годы ставил так называемую легкость выше, чем простоту, обаяние и отзывчивость. К этому высшему душевному состоянию прославленный Басё пришел в поздние годы как к чему-то желанному и труднодостижимому, а мы обрели его естественно и разве не вправе этим гордиться? Легкость – отнюдь не легкомыслие. Чтобы ее постичь, надо отказаться от желаний и предначертанной судьбы. Это освежающий порыв ветра после мучительных усилий и потогонной работы. Это птичка, рожденная после мировой бури из разреженного воздуха, такая легкая, что ее крылья кажутся прозрачными. Те, кто этого не поймет, будут на веки вечные выброшены из потока мировой истории и останутся далеко позади. Ах, как же быстро все устаревает! Нет никакой теории. Покой человека, все потерявшего, ото всего отказавшегося, вот что такое легкость.
Сегодня утром, обращаясь ко Льву, я очень сумбурно изложил что-то вроде эстетической теории, после чего мне стало ужасно стыдно, но заметив, что дочь Льва втайне на нашей стороне, я вновь обрел уверенность в себе и с пылом, присущим Новому человеку, попытался развить и дополнить в этом письме мои утренние рассуждения.
Кстати, ты произвел в санатории чрезвычайно благоприятное впечатление. Надеюсь, ты рад. Ты пробыл у нас недолго, но здесь сразу стало как будто светлее, и поверь мне, это не преувеличение. Касё-сэнсэй помолодел лет на десять. Госпожа Бамбук и Мабо передают тебе привет. Вот слова Мабо: «У него такие красивые глаза, сразу видно – талант. А какие длинные ресницы! Когда он моргал, я слышала их шелест».
Мабо, конечно, городит чепуху. Не стоит принимать ее слова на веру. Сообщить тебе, какое суждение о тебе высказала Госпожа Бамбук? Только не принимай близко к сердцу, а еще лучше пропусти мимо ушей. Итак, слова Госпожи Бамбук: «Он хорошо сочетается с Воробьем». Только и всего. Но сказав это, она покраснела. Прощай.
29 октября