Привет. Была страшная буря. То, что у нас называют осенним ветром. Наверняка для американцев это стало неожиданностью. Говорят, в город Э. прибыли около пятисот человек из военного контингента, но у нас они еще не появлялись. Не шарахайтесь от них, если не хотите, чтобы над вами смеялись, предупредил директор, и все в санатории сохраняют относительное спокойствие. Только одна ассистентка, Золотая рыбка, в расстроенных чувствах и потому стала предметом насмешек. Пару дней назад она в дождь ездила по делам в Э., вернулась в санаторий ближе к ночи и, когда все уже легли спать, внезапно разрыдалась. Ее обступили с вопросами: «Что случилось? Что случилось?» Сквозь слезы она стала рассказывать, и вот что выяснилось.
Когда Золотая рыбка, покончив с делами, ждала на остановке автобус, чтобы вернуться в санаторий, мимо под проливным дождем проезжал пустой американский грузовик. Видимо, произошла какая-то поломка, и он остановился прямо перед автобусной остановкой. Из кабины выпрыгнули два молоденьких американских солдата и, не обращая внимания на дождь, начали чинить мотор, но работа затянулась. Насквозь промокшие, они продолжали молча возиться с мотором, а тем временем подошел автобус. Золотая рыбка выбежала из-под навеса, но прежде чем сесть в автобус в каком-то бессознательном порыве дала обоим американским мальчишкам по груше из тех, что несла в узелке, после чего, слыша за спиной «сенкью», вскочила в автобус, который сразу тронулся. Вот, собственно, и все. Вернувшись в санаторий, она постепенно пришла в себя, но в то же время ей стало так страшно, что и словами не передать, беспокойство все нарастало, и, наконец, ночью, накрывшись с головой одеялом, она не выдержала и разрыдалась. Эта новость уже на следующее утро разлетелась по всему санаторию, и одни считали, что она поступила правильно, другие называли ее поступок возмутительным, третьи говорили, что вообще не понимают, из-за чего весь сыр-бор, но смеха было много. Золотая рыбка на шутки в свой адрес только мрачно покачивала головой и говорила, что у нее до сих пор сердце не на месте.
Кстати, и мой сосед по палате Сухарь в последнее время как в воду опущенный. У него вообще-то всегда вид страдальца, но сейчас его явно гнетет что-то особенное. Сухарь по своей натуре человек скрытный или считающий ниже своего достоинства разговаривать с нами. С соседями по палате он держится церемонно и скованно, тем удивительнее то, что произошло вчера. Накануне ночью из-за бури после семи часов вырубилось электричество, вечерние растирания отменили, трансляция по внутренней связи не работала, в результате воспитанники стали укладываться спать раньше обычного. Но ветер так выл, что никто не мог уснуть. Танцор тихо напевал, Лев достал из ящика свечку, зажег ее, установил у изголовья и, сидя со скрещенными ногами на кровати, усердно чинил свои тапки.
– Какая ужасная буря! – вдруг воскликнул Сухарь и, натужно улыбаясь, подошел к нам. Поистине уникальный случай, чтобы Сухарь приблизился к чужой кровати.
«Как мошкара слетается на фонарь, люди в ненастную ночь тянутся непреодолимо к скупому огоньку свечи», – подумал я и, приподнимаясь на кровати, ответил ему:
– Да уж. Американцев эта буря тоже, наверно, застала врасплох.
Сухарь выдавил из себя улыбку.
– Пустяки, эка невидаль… – ответил он шутливо. – А я как раз по поводу американских военных. Вот, прочтите, – и он протянул мне листок бумаги.
Листок был сверху донизу исписан фразами на английском языке.
– Я не силен в английском, – сказал я, покраснев.
– Здесь ничего сложного. Вы только что окончили среднюю школу и лучше других помните английский язык. Мы уже все позабыли. – Он приветливо улыбнулся, присел на край моей кровати и сказал, резко понизив голос, так чтобы слышал только я: – Это я написал. Подозреваю, что наделал много грамматических ошибок, и я бы вас попросил их исправить. В санатории вообразили, что я отлично владею английским языком, поэтому если сюда придут американские военные, не сомневаюсь, что меня выставят в качестве переводчика. Я в панике от одной мысли, что такое возможно. Представьте себя на моем месте… – Он смущенно улыбнулся.
– Но я был уверен, что вы действительно хорошо владеете английским языком, – сказал я, рассеянно просматривая написанное на листке.
– Шутите? Я совершенно не гожусь на роль переводчика. Поддавшись настроению, я и в самом деле несколько переборщил, похваляясь своими знаниями перед ассистентками. А теперь, если меня выставят переводчиком, обнаружится, что я ни в зуб ногой, можно представить, как наши ассистентки будут меня презирать. Я совсем пал духом. В последние дни не могу уснуть из-за беспокойства. Надеюсь на вашу помощь. – Он опять стыдливо улыбнулся.
Я стал читать английский текст, написанный на листке. Некоторых слов я не знал, но основной смысл был такой:
«Умоляю вас, не гневайтесь. Я заранее прошу у вас прощения. Я несчастный человек. Дело в том, что говорить на английском языке и понимать его на слух я могу не лучше младенца. Беседа на английском языке намного превышает мои способности. Кроме того, я болен туберкулезом. Будьте осторожны! Это опасно! Есть большая вероятность, что вы заразитесь. Но я вам глубоко доверяю. Бог свидетель, я вижу, что вы чрезвычайно благородные джентльмены. Не сомневаюсь, что вы обязательно проявите сочувствие к моему несчастью. Я практически не способен беседовать на английском языке, с трудом, но могу читать и писать. Прошу вас, проявите терпение и окажите мне любезность, изложив ваши требования письменно. Прошу вас проявить терпение и дать мне один час. За это время я, удалившись в свою палату, изучу ваш текст и, насколько мне позволяют мои ограниченные возможности, напишу ответ.
От всего сердца молюсь за ваше здоровье. Не гневайтесь на мой убогий и безобразный текст».
По сравнению со странным, загадочным письмом Хвоща написанное Сухарем следовало известной логике. Но, читая его, я пришел в полное замешательство. По тому, что он написал, легко было понять, почему Сухарь так боялся, что его назначат переводчиком, и на какие ухищрения ради сохранения своей репутации готов был идти, чтобы, если ему все же придется переводить, не разочаровать ассистенток и избежать позора.
– Похоже на важную дипломатическую ноту, – сказал я, с трудом сдерживая смех. – Блестяще!
– Не издевайтесь надо мной. – Сухарь, кисло улыбаясь, отобрал у меня листок. – Не заметили ли вы каких-нибудь мистейк[168]?
– Нет, все изложено очень ясно, можно сказать – образцовое сочинение.
– Образец того, как не надо писать, – глупо сострил Сухарь, но похвала явно пришлась ему по вкусу, его лицо сразу же сделалось надменным и самоуверенным. – Устный перевод – это все-таки большая ответственность, поэтому я решил, предварительно извинившись, предложить объясниться в письменном виде. Я слишком кичился своим английским, поэтому не исключено, что именно меня выставят в качестве переводчика. Не могу же я теперь убежать и спрятаться! Вот не было печали… – произнес он неприятно задушевным тоном и театрально вздохнул.
«Удивительно, о чем только люди не беспокоятся!» – подумал я.
То ли из-за бури, то ли из-за слабого огонька, но в ту ночь мы все четверо собрались вокруг свечки Льва и, как уже давно не бывало, пустились в откровенные разговоры.
– Сейчас все говорят о либералах, но кто это вообще такие? – вдруг ни с того ни с сего спросил Танцор, внезапно перейдя на шепот.
– Во Франции… – обжегшись на английском языке, Сухарь решил теперь продемонстрировать свои познания о Франции, – были в свое время так называемые либертины, они провозглашали вольнодумство и вообще сильно буянили. Это было в семнадцатом веке, то есть триста лет назад, – он важно поднял брови: – Буянили они в основном, требуя свободу совести.
– Значит, либералы – это дебоширы? – удивился Танцор.
– Ну, что-то в этом роде. В общем, они вели разгульный образ жизни. Про такого еще есть пьеса известная, как его, с длинным носом, Сирано… Он был одним из этих, либертинов. Боролся с властями, помогал слабым. В то время во Франции почти все поэты были либертинами. Немного похоже на так называемых благородных разбойников у нас в эпоху Эдо.
– Ну и дела, – прыснул Танцор. – Получается, Бандзуйин Тёбэй[169] тоже был либералом?
Но Сухарь даже не улыбнулся.
– Можно и так сказать. Конечно, нынешние либералы люди немного другого типа, но либертины во Франции семнадцатого века, в общем, мало чем от них отличались. Думаю, Ханакава до Сукэроку[170] и Нэдзуми Кодзо Дзирокити[171] были такими же.
– Вот оно, значит, как! – обрадовался Танцор.
Лев, зашивавший дыру в тапке, улыбнулся.
– Если говорить в общем о либеральной идеологии, – Сухарь становился все более серьезным, – в ее основе лежит бунтарский дух. Можно назвать ее идеологией разрушения. Это не идеология, прорастающая там, где тирания и рабство были устранены, но воинствующая идеология, возникшая как реакция на современные ей тиранию и рабство. Часто приводят такой пример: голубь однажды обратился к Богу с просьбой: «Когда я лечу, воздух оказывает мне противодействие, и я не могу быстро продвигаться вперед, сделай так, чтобы воздуха не было». Бог прислушался к его просьбе. Но сколько бы голубь ни размахивал крыльями, он не мог взлететь. Короче, этот голубь – либерал. Он может взлететь, только когда есть сопротивление воздуха. Либерализм, у которого нет объекта борьбы, – это голубь, размахивающий крыльями в безвоздушном пространстве, он не может взлететь.
– А ведь у нас есть деятель с похожей фамилией[172], – сказал Лев, прервав свое шитье.
– И правда, – Сухарь почесал затылок, – но я не его имел в виду. Это пример из Канта[173]. Я не разбираюсь в современных японских политиках.
– А надо бы знать о них хоть что-то. Отныне молодые люди получат право избирать и избираться, – заговорил Лев веско, как старший в палате: – Содержание либеральной идеи в наше время совсем другое. Все даровитые люди, борющиеся за правду, могут называться либералами. Я даже считаю, что зачинатель либеральной идеи – никто иной, как Христос. «Посмотрите на птиц небесных: они не сеют, не жнут, не собирают в хранилища»[174] и так далее – чем не прекрасная либеральная идея? Я думаю, что вся западная мысль имеет в своей основе учение Христа, она либо его развивает, либо упрощает, либо подвергает сомнению, но сколько бы ни было различных теорий, все они связаны со Священным Писанием. Даже наука не стоит в стороне. В основе науки, будь то физика или химия, лежат гипотезы. Наука исходит из гипотез, в которых невозможно удостовериться собственными глазами. Все науки рождаются из веры в эти гипотезы. Прежде чем изучать западную философию и науку, японцы должны изучить Священное Писание. Я не являюсь христианином, но считаю, что причина поражения Японии в том, что мы, не изучив Священное Писание, всего лишь усвоили по верхам западную цивилизацию. Без знания духа христианства, невозможно и наполовину понять либеральную идею.
После того, как Лев кончил говорить, мы все долго молчали. Даже Танцор, сделав глубокомысленное лицо, лишь безмолвно тряс головой.
– А теперь пример того, как содержание либеральной идеи меняется со временем…
Лев в тот вечер был необычайно разговорчив. В его одухотворенной личности есть что-то аскетическое. И вообще, как мне кажется, он незаурядный человек. Он и внешне выглядит внушительно, и про себя я думаю, что он из тех людей, которые в нынешние времена могли бы сыграть заметную роль на государственном поприще.
– В древности жил в Китае один вольнодумец, он был противником тогдашних властей и, негодуя на происходящее в стране, скрылся в горах. Как говорится, не бывает хороших времен. Так вот, он не понимал, что уже потерпел поражение. У него был знаменитый меч. Он ушел в горы, уверенный, что в будущем настанет час, когда он сможет заколоть своего политического противника. Прошло десять лет, мир изменился. Наконец, он решил, что его час настал и, спустившись с гор, начал проповедовать людям свои идеи свободы, но к тому времени его идеи стали банальными и дозволенными. Тогда он выхватил из ножен меч, чтобы продемонстрировать людям свою решимость. Но, увы, меч был изъеден ржавчиной. Вот такая история. Мораль ее в том, что десять лет проходят, как один день, и неизменность политических идей – это всего лишь иллюзия. В Японии со времен реставрации Мэйдзи[175] либеральные идеи изначально противостояли сёгунату, затем осуждали олигархические кланы, наконец, сделали своей мишенью государственную бюрократию. Не об этом ли говорят слова Конфуция – благоразумный человек считается с изменяющимися обстоятельствами[176]. В Китае благоразумным называют не того, кого мы японцы считаем порядочным человеком, кто не пьет и не курит, а того, кто достиг совершенства в шести искусствах[177]. Так сказать, даровитого умельца. Именно он считается с изменяющимися обстоятельствами. Он меняется красиво. Не надо путать с изменой, всегда уродливой. Недаром Христос сказал – не клянитесь. И еще он сказал – не думайте о завтрашнем дне. В самом деле, разве не был он великим предшественником либералов? «У лис есть норы, у птиц гнезда, а Сыну человеческому негде преклонить голову»[178] – не об этом ли сокрушаются либералы? Нет ни дня покоя. А все потому, что каждый день надо начинать заново, каждый день. Если в сегодняшней Японии продолжать бороться со вчерашней военной бюрократией, это не либерализм. Это оппортунизм. Для подлинного либерала именно сейчас есть многое, о чем надо кричать во весь голос.
– И что же это? О чем надо кричать? – спросил Танцор взволнованно.
– Неужели непонятно? – сказал Лев, распрямляясь. – Да здравствует Император! Вот что надо кричать. Вчера это было устарелым. А сейчас это новейшая либеральная идея. Свобода десять лет назад и свобода сейчас – это две разные вещи, вот в чем дело. И это не мистика. Это любовь к истинной природе человека. Современный подлинный либерал должен быть готов умереть за этот крик. Нам говорят, что Америка – страна свободы. Если это так, она обязательно признает правоту этого призыва к свободе, раздающегося в Японии. Если бы я не был болен, то сейчас стоял бы перед мостом Нидзюбаси[179] и кричал: «Да здравствует император!»
Сухарь снял очки. Он плакал. В эту ночь, когда разыгралась буря, я чуть ли не влюбился в Сухаря. С мужчинами приятнее иметь дело, чем с женщинами. Ни Мабо, ни Госпожа Бамбук меня уже не волнуют. На этом заканчиваю свое послание из санатория «Путь к здоровью» под названием «Огонек в бурю». Прощай.
14 октября