Позавчера, ты уж меня извини, я был настолько подавлен эпистолярным шедевром Хвоща, что у меня начала дрожать рука и я не смог писать, так что письмо осталось незаконченным, как говорится – стрекоза с оторванным хвостом. В тот день после ужина, когда я, прочитав письмо, все еще пребывал в оторопи, Мабо показалась в окне коридора, и на лице у нее выражался немой вопрос: «Прочел?» Я кивнул. Мабо кивнула в ответ, не улыбнувшись. Жуть, кажется, письмо ее беспокоит. Какой же Нисиваки жестокий человек! Странно, но меня охватило что-то вроде праведного гнева. Я почувствовал щемящую жалость к Мабо. Признаюсь, с этого момента я смотрю на Мабо по-новому и очарован ею. Ибо я перестал быть бесчувственным мужчиной. Это произошло как-то незаметно. Что ж, осень, ничего не поделаешь. Унылая пора. Не смейся. Я серьезно.
Расскажу, ничего не утаивая. На следующий день после генеральной уборки Мабо на утреннем растирании появилась в дверях палаты с тазиком в руке и с таким выражением на лице, точно пыталась сдержать улыбку, прямиком направилась ко мне. Для меня стало неожиданностью, что так скоро подошла ее очередь делать мне растирание, поэтому я невольно шепнул:
– Как удачно.
Я был рад.
– Не говори ерунды, – сказала Мабо, изобразив досаду, и сразу же приступила к процедуре. – Сегодня очередь Госпожи Бамбук, но у нее появились кое-какие дела, поэтому я ее подменила. Недоволен?
Я не ожидал такого безразличного тона. Мне стало немного неприятно, я промолчал и ничего не ответил. Мабо тоже молчала. Постепенно мне стало тяжело дышать, я был подавлен. В первые дни, когда я только поступил в санаторий, когда растирание мне делала Мабо, я сильно напрягался и чувствовал себя неважно, и вот опять вернулось напряжение и мучительное чувство неловкости. Наконец, растирание закончилось.
– Спасибо, – вяло поблагодарил я.
– Верни письмо, – потребовала Мабо тихо, но резким тоном.
– Оно в ящике у изголовья, – сказал я, хмурясь, продолжая лежать на спине. Я не скрывал, как мне скверно.
– Ладно, после обеда зайди в умывальную. Там и отдашь.
Не дожидаясь моего ответа, она вскочила и ушла. Мабо казалась на удивление безучастной. Стоит мне проявить к ней симпатию, она тотчас становится неприветливой. Ну, хорошо, раз так, у меня есть на это ответ. Буду действовать решительно, грубо, напористо. С этой мыслью я ждал дневной тихий час.
Обед принесла Госпожа Бамбук. В углу подноса стояла маленькая кукла из тростника. Я поднял глаза с немым вопросом: «Что это?» Госпожа Бамбук сдвинула брови и, как будто сильно смутившись, жестом показала никому не говорить. Я кивнул угрюмо. Что все это значит?
– Утром по срочным делам санатория я ездила в город, – сказала Госпожа Бамбук.
– Сувенир? – спросил я равнодушно, почему-то чувствуя досаду.
– Правда, прелестная? Фудзи мусумэ[166]… Ну, кушай, – сказала она с таким видом, как будто она моя старшая сестра, и ушла.
Я был в растерянности. И не чувствовал никакой радости. Только вчера я решил, что надо искренно радоваться доброму к себе отношению, но почему-то этот добрый жест Госпожи Бамбук был мне неприятен. С первых дней в санатории у меня сложилось о ней определенное мнение и изменить его было не так-то просто. Госпожа Бамбук, начальница над ассистентками, прекрасный человек, пользующийся всеобщим доверием, должна быть надежной и основательной. Она – не Мабо. И вдруг эта дурацкая кукла, видите ли, «Фудзи мусумэ», да еще «прелестная» – совсем не в ее духе.
Поедая рис, я не отрывал взгляда от стоявшей в углу подноса маленькой куколки по имени Фудзи мусумэ, но чем дольше смотрел, тем уродливее она мне казалась. Какая безвкусица! Залежалый товар, пылящийся в привокзальной лавке. Как правило, добрые люди – плохие покупатели, и Госпожа Бамбук не исключение. Мабо с ее хулиганскими замашками более разборчива в покупках. Ничего не поделаешь. Но я не знал, что делать с этой тростниковой куклой. Даже подумал, не вернуть ли ее, но так как я вчера пришел к пониманию того, что надо особенно бережно относиться именно к несчастной гордости, маленькой, как цветок фиалки, с тяжелым сердцем я решил пока что запихнуть сувенир в ящик кровати… Но если я буду много писать о Госпоже Бамбук, ты опять начнешь горячиться, поэтому больше о ней ни слова.
Итак, после обеда я, в соответствии с указанием Мабо, отправился в умывальную. Мабо стояла, прижавшись спиной к дальней стене, и глядела на меня со скрытой ухмылкой. Мне на мгновение стало не по себе.
– Ты частенько такое вытворяешь? – неожиданно вырвалось у меня.
– Что вытворяю? – Она посмотрела на меня, улыбаясь и широко раскрыв глаза. Я был ослеплен.
– Воспитанников сюда… – я хотел сказать «заманиваешь», но мне показалось, что это прозвучит ужасно вульгарно, и я промямлил что-то невнятное.
– Ах, вот ты как? Тогда я пошла, – бросила она небрежно и, изобразив поклон, направилась к выходу.
– Я принес, – сказал я, протягивая письмо.
– Спасибо. – Она взяла письмо, не подумав улыбнуться. – Все-таки, Воробей, ты безнадежен.
– Почему это я безнадежен? – Теперь мне пришлось принять оборонительную позицию.
– Ты думал, что я такая? Воробей! – побледнев, она смотрела мне прямо в глаза: – Не стыдно?
– Стыдно. – Я сразу сложил оружие. – Я ревную.
Мабо улыбнулась, блеснув золотым зубом.
– Я прочитал письмо. – Я собирался дать Мабо нагоняй, но после того, как получил от Госпожи Бамбук сувенир, эту дурацкую куклу, мой пыл охладел, и, испытывая угрызения совести по отношению к Мабо, я был в подавленном настроении, так что пришел в умывальную с чувством, близким к отчаянию, но Мабо была настолько очаровательна, что во мне, как у любого мужчины на моем месте, взыграла постыдная ревность, я наговорил лишнего, а Мабо сразу же меня раскусила, и теперь я и в самом деле чувствовал себя безнадежным. – Прочел с начала до конца. Очень интересно. Хвощ хороший человек. Я его полюбил. – Желая подольститься, я нес какую-то чушь, не имеющую ничего общего с моими мыслями.
– Я не ожидала… – Мабо задумчиво склонила голову, точно всматриваясь в раскрытое письмо.
– Да, для меня оно тоже было неожиданным, – но под неожиданным я имел в виду то, насколько отвратительно оно написано.
– Совсем не ожидала… – Для Мабо, по-видимому, это было очень важно.
– Наверняка ты тоже написала ему письмо, – опять сказал я лишнее и похолодел от страха.
– Написала, – спокойно ответила она.
Во мне все оборвалось.
– Значит, это ты его соблазнила! Какая же ты испорченная девка! Таких, как ты, называют непутевыми. А еще бесшабашными, или оторвами, или сорвиголовами. Тебе не стыдно? – Я осыпал ее оскорблениями, но Мабо на этот раз не только не обиделась, но звонко расхохоталась. – Слушай, это совсем не смешно. Между прочим, Хвощ женат.
– Так я всего-то и послала его жене благодарственное письмо. В день выписки я проводила Хвоща до городского вокзала. Его жена подарила мне белые носки, поэтому я послала ей благодарственное письмо.
– Только и всего?
– Только и всего.
– Вот как… – У меня сразу улучшилось настроение. – Только это и было?
– Да. Но даже такое официальное письмо я с трудом заставила себя написать, так мучилась, так мучилась, аж до кондрашки.
– Скажешь тоже, до кондрашки. Что в этом плохого? Он же тебе наверняка нравится.
– Нравится.
– Вот те на, – опять приуныл я. – Какая глупость. Полюбить женатого человека! О чем ты думала? Это же совершенно безнадежно. К тому же, у них вполне счастливый брак.
– Но ведь и ты мне нравишься, а что толку.
– Что ты несешь! При чем здесь это? – У меня опять испортилось настроение. – Нельзя быть такой легкомысленной. Я не делал ничего, чтобы тебе понравиться.
– Воробей, какой же ты дурачок. Ничего ты не понимаешь. Ничего не понимаешь, а при этом… – Отвернувшись, она внезапно заплакала. Как будто и впрямь кондрашка хватила. – Уходи, – сказала она резко.
Я оказался в крайне затруднительном положении. Сердито расхаживая по умывальной, я и сам чуть не расплакался.
– Мабо, – позвал я дрожащим голосом. – Тебе настолько нравится Хвощ? Мне тоже он нравится. Хороший, добрый человек. Меня не удивляет, что ты его полюбила. Плачь, плачь, я тоже поплачу вместе с тобой.
Почему я говорил так напыщенно? Сейчас мне кажется, что все это было во сне. Я был бы рад заплакать. Но у меня только защипало в уголках глаз, ни одной слезинки не скатилось. Тараща глаза, я молча уставился в окно на пожелтевшие деревья гинкго у теннисного корта.
– Быстрее! – Я не заметил, как Мабо оказалась рядом со мной, почти вплотную. – Возвращайся в палату. Нехорошо, если нас увидят вместе.
Она говорила так тихо и спокойно, что мне стало не по себе.
– Ну и что, если увидят. Мы не делаем ничего дурного, – сказал я, а сердце, как ни странно, билось от радости.
– Какой же ты глупый, – вздохнула она, точно говорила сама с собой, стоя рядом со мной и глядя в окно в сторону теннисного корта. – После того как ты сюда приехал, санаторий изменился. А ты, небось, и не заметил. Говорят, твой отец выдающийся человек. Директор как-то раз так сказал. Всемирно известный ученый.
– Всемирно известный нищий, вот он кто.
Мне вдруг стало невыносимо тоскливо. Я уже два месяца не виделся с отцом. Как пить дать, по-прежнему сморкается так громко, что дрожат бумажные ставни.
– Ты наверняка в отца. Как только ты приехал в санаторий, в нем сразу же стало светлее. И настроение у всех изменилось. Даже Госпожа Бамбук сказала: «Мы такого славного парня еще не видели». Госпожа Бамбук никогда не говорит о других людях, но от тебя она без ума. И не только Госпожа Бамбук. И Золотая рыбка, и Луковица. Но чтобы среди воспитанников не ходили сплетни и чтобы тебя не тревожить, все ассистентки осторожничают и обходят тебя стороной.
Я горько усмехнулся. «Вот она, скупая любовь!» – подумал я.
– Это называется – держаться на почтительном расстоянии. Какая же это любовь.
– Уж и не знаю. – Мабо легонько похлопала меня по спине и не стала убирать руку. – Я не такая. Я тебя нисколечко не люблю. Поэтому могу говорить с тобой наедине. Не заблуждайся на мой счет. Я…
Я тихо отстранился от Мабо.
– Как бы то ни было, ты переписываешься с Хвощом. Извини за откровенность, но его письмо хуже некуда.
– Знаю. Поэтому и показала его тебе. Если бы это было хорошее письмо, думаешь, я бы его кому-нибудь показала? Плевать мне на Хвоща. Не надо меня держать за идиотку. – Ее слова и манеры, точно Мабо подменили, стали развязными и вульгарными. – Мне каюк. Ты-то, небось, не замечаешь? Глупенький, ничего вокруг не видишь. А все уже болтают, что мы с тобой полюбовники. Ты как? Тебя это не смущает?
Она опустила голову и, хихикнув, пихнула меня плечом.
– Отстань, отстань, – пробормотал я, от неожиданности не находя других слов.
– Тебя это стесняет? В чем дело? Или тебе все еще стыдно? Вчера ночью луна была такая яркая, я не могла уснуть, вышла в сад, занавески над изголовьем твоей кровати были слегка раздвинуты, я заглянула, и знаешь что? Ты спал, улыбаясь, весь залитый лунным светом. Во сне ты был очень красив. Что будем делать?
Она прижала меня к стене. Я чувствовал себя глупо.
– Это невозможно, – пробормотал я. – Совершенно невозможно. Мне двадцать лет. Только этого мне не хватало. Эй, кто-то сюда идет.
Послышалось шлепанье тапочек, направлявшихся в сторону умывальной.
– Да ладно тебе, не бери в голову. – Мабо отступила от меня, поправила волосы и рассмеялась. Лицо у нее было пунцовым, как будто она только что вышла из горячей ванны.
– Сейчас начнется лекция. Извини, мне пора. Терпеть не могу опаздывать, это расхлябанность.
Я бросился вон из умывальной.
– Не вздумай заигрывать с Госпожой Бамбук, – шепнула Мабо мне вслед.
То, как это было сказано, пронзило мне сердце. Нет, все-таки осень – это ужасно.
Когда я вернулся в палату, лекция еще не началась, и Танцор, лежа ничком на кровати, напевал одну из своих песенок. «Как ни топчи траву, с утренней росой она оживет», – что-то в этом роде. Я уже несколько раз слышал ее, но на этот раз не почувствовал обычного раздражения и, к своему удивлению, слушал внимательно. Я стал совсем безвольным.
Вскоре началась лекция. Тема – японо-китайские культурные связи. Молодой преподаватель по имени Окаги рассказывал понятно и живо, главным образом о связях в области медицины, приводя конкретные примеры с древних времен. Япония и Китай развивались совместно, заимствуя знания друг у друга, этот несомненный факт требовал глубокого осмысления, однако как ни пытался я сосредоточиться на лекции, меня продолжала волновать тайная встреча с Мабо, но я убеждал себя, что надо выбросить Мабо из головы и вновь стать беззаботным примерным воспитанником.
Все-таки Мабо испорченная. Только подумаешь: какая разумная девушка! – и тотчас из нее лезет дурость. Сейчас она всячески старалась показать, будто переполнена чувствами ко мне, но я-то знаю, что все это чепуха. Во мне нет глупой самонадеянности. Мабо всегда думает только о себе. Хвощ или я, ей без разницы. Она упоена только своей красотой, своим очарованием. Притворяется простушкой, но всеми ее поступками руководит тщеславие. Она не хочет никому проигрывать и, не зная удержу, всеядна в своих желаниях. Даже я вижу насквозь ее уловки.
Думаю, Мабо показала мне письмо Хвоща, чтобы похвастаться. Но почуяв, что письмо не произвело на меня впечатления, тотчас сменила тактику, начала плакать, жаться ко мне, нести всякий вздор. Какая там «маленькая гордость фиалки», у нее гонор, как у королевы! Она не заслуживает ни малейшего сочувствия. Сказала, что все болтают о том, что мы с ней «полюбовники», но это полнейшая чушь. Я ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь зубоскалил по поводу Мабо. Если уж у кого язык без костей, так это у нее самой. Она дурно воспитана, а потому ведет себя так развязно. Как сказал бы Лев, у нее наверняка дурная мать. Чем спокойнее я размышлял, тем сильнее злился. Я пришел к выводу, что у Мабо нет качеств, необходимых для ассистентки в туберкулезном санатории. Санаторий «Путь к здоровью» – это святое место. Здесь все сообща с утра до вечера закаляют свой дух и тело, чтобы победить туберкулез. Я решил, что если Мабо еще раз посмеет завести со мной подобный непристойный разговор, я без колебаний пожалуюсь ее начальнице – Госпоже Бамбук и добьюсь, чтобы непутевую изгнали из санатория.
Приняв такое решение, я смог, наконец, освободиться от тягостных мыслей по поводу кошмара, который пережил в умывальной. Это был всего лишь дурной сон. Дурные сны не имеют отношения к реальной жизни. Если тебе приснилось, что я тебя ударил, я не обязан на следующий день приносить тебе извинения. У меня не настолько ранимая душа, как у верующего или у поэта. Новый человек ненавидит пустые умствования.
Хватит про сны, скажу только, что на следующий день после кошмара в умывальной, то есть сегодня на рассвете, мне приснился еще один сон. И это был хороший сон. А хороший сон жаль забыть. Хочу, чтобы в моей жизни все было как-то связано одно с другим. Поэтому не буду скрывать от тебя. Это был сон о Госпоже Бамбук. Госпожа Бамбук хороший человек, правда же? Утром я много думал об этом. Такие люди встречаются крайне редко. Не зря, думал я, ты воспылал к ней страстью. Ты – поэт, у тебя есть чутье на подобные вещи. Ты смотришь в самую суть. До сих пор я мало писал о Госпоже Бамбук, опасаясь, что из-за своей страсти к ней ты лишишься сна, но сегодня утром отчетливо осознал, что нет никаких причин для беспокойства.
Как бы сильно ты ни любил Госпожу Бамбук, она не та женщина, которая лишает человека сна и ведет к погибели. Люби, люби ее, сколько пожелаешь. Я тоже не намерен уступать тебе и буду доверять ей еще больше. В связи с этим, какая же Мабо глупая женщина! Полная противоположность Госпоже Бамбук. В точности согласно твоей теории, она всего лишь плохая актриса. Вчера вечером после всего Мабо явилась на восьмичасовое растирание в палату «Сакура», хотя на этот раз была не ее очередь, и, как будто начисто забыв о том, что было днем, гоготала вместе с Сухарем и Танцором. Растирание мне делала Госпожа Бамбук, по обыкновению молча и быстрыми жестами, иногда улыбаясь дурацким шуткам Мабо и ее компании, как вдруг Мабо решительно подошла к нам и грубым, насмешливым тоном спросила:
– Госпожа Бамбук, может, вам помочь?
– Спасибо, – невозмутимо ответила Госпожа Бамбук, слегка склонив голову, – я уже заканчиваю.
Я люблю Госпожу Бамбук, когда она такая спокойная и уверенная в себе. Когда же она пытается продемонстрировать мне свою симпатию, получается крайне неуклюже и неприглядно. Мабо, круто развернувшись, вновь направилась к Сухарю, и я шепнул Госпоже Бамбук:
– Вот же кокетка!
– В душе она хорошая девочка, – ответила Госпожа Бамбук с нескрываемой жалостью в голосе.
Все-таки, с точки зрения человеческих качеств, по сравнению с Мабо Госпожа Бамбук стоит на недосягаемой высоте, пронеслось у меня в голове.
Быстро закончив растирание и взяв тазик, Госпожа Бамбук ушла в соседнюю палату «Белый лебедь», чтобы помочь с растиранием там, после чего Мабо, расплывшись в улыбке, вновь нанесла мне визит.
– Что ты сказал Госпоже Бамбук? – спросила она тихо. – Ты точно что-то сказал. Я видела.
– Я сказал, что ты кокетка.
– Злюка! Может, ты и прав. – Удивительно, но она не обиделась. – Эта штучка у тебя? – Она изобразила пальцами обеих рук квадрат.
– Портсигар?
– Да. Где ты его держишь?
– Вон в том ящике. Могу вернуть.
– Ну, уж нет. Это тебе на всю жизнь. Извини за неудобство, – сказала она с неожиданной грустью, после чего закричала на всю палату: – С кровати Воробья лучше всего видно луну! Танцор, иди сюда. Будем все вместе любоваться луной. И декламировать хайку про луну, не против?
Какая же она неуемная! В ту ночь я лег спать без особых происшествий, но перед рассветом внезапно проснулся. Палата была смутно освещена фонарем из коридора. Взглянул на часы у изголовья – почти пять. За окном было еще темно. Кто-то смотрел в окно. «Мабо!» – сразу же мелькнуло в голове. Бледное лицо. Улыбнувшись, тотчас исчезло. Поднявшись, я раздвинул пошире занавески, посмотрел – никого. Странное было чувство. Может, потому, что я еще не вполне проснулся. Мабо, конечно, вздорная женщина, но в такое время! Не может быть… Какой я, однако, романтик! Горько усмехнувшись, я нырнул в постель, но мне было не по себе. Через какое-то время издалека, со стороны умывальной послышался тихий плеск, как будто кто-то занимался стиркой.
Это она! Почему я так решил, не знаю. Но был уверен, что это ее улыбающееся лицо мелькнуло в окне. Значит, в умывальной она. Не стерпев, я тихо поднялся с кровати и, крадучись, вышел в коридор. В умывальной голубовато светила одна голая лампочка. Заглянул – в белом фартуке поверх синего кимоно, на корточках, Госпожа Бамбук вытирала пол. Лицо ее выглядело страшно осунувшимся. И это в то время, когда все в санатории еще безмятежно спят. Неужели Госпожа Бамбук каждый день встает так рано, чтобы начать уборку? Лишившись дара речи, я с замиранием сердца смотрел на вытирающую пол женщину. Признаюсь, никогда раньше я не испытывал такого мучительного вожделения. В предрассветных сумерках всегда роится что-то жуткое и необычайное.
Судя по всему, умывальная – мои бесовские врата[167].
– Госпожа Бамбук, ты только что… – слова застряли в горле. – Ты выходила в сад? – проговорил я задыхаясь.
– Нет. – Оглянувшись, она посмотрела на меня с улыбкой. – Что ты мямлишь со сна? Ой, а это еще что? Почему ты босиком?
Только тогда я заметил, что и в самом деле босой. Я был так возбужден, что забыл надеть сандалии.
– За тобой глаз да глаз. Вытри ноги.
Госпожа Бамбук поднялась, прополоскала в раковине тряпку, затем подошла ко мне, присела на корточки и насухо вытерла стопы на правой и левой ногах. Мне казалось, что не только мои ноги, а и вся душа очистилась до самых своих глубин. Странное жуткое вожделение прошло. После того как Госпожа Бамбук закончила вытирать мои ноги, я положил руку ей на плечо.
– Госпожа Бамбук, прошу, будь со мной всегда такой же ласковой.
– Наверно, тебе очень одиноко, – пробормотала она как будто про себя. – Вот, возьми пока. – Она сняла свои тапочки и протянула мне. – Быстренько сделай свои дела – и в кровать.
– Спасибо. – Притворяясь спокойным, я надел ее тапочки. – Не иначе во сне что-то почудилось.
– Или в уборную захотелось? – сказала она таким тоном, точно говорила с ребенком, и продолжила вытирать пол.
– Может быть.
Не стану же я ей рассказывать всякую чепуху про женское лицо в окне. Наверно, мне померещилось, из-за того что моя душа была нечиста. Мне было невыносимо стыдно от того, что, обуянный похотливыми фантазиями, я босиком выбежал в коридор. При том что есть человек, который каждый день встает затемно и безропотно, молча принимается за уборку. Прислонясь к стене, я некоторое время наблюдал за работой Госпожи Бамбук и все глубже постигал строгое величие человеческого существования. Может быть, она и есть воплощенное здоровье, думал я. Мне казалось, что благодаря Госпоже Бамбук чистый алмаз на дне моей души засиял еще яснее и ярче.
Слушай, как же хороши прямодушные люди! Простые люди достойны глубочайшего почтения. До сих пор я немного презирал доброту Госпожи Бамбук, но это была ошибка. Насколько же ты проницательнее! Ее даже сравнить нельзя с Мабо и ей подобными. Любовь Госпожи Бамбук не ведет человека к гибели. Это очень важно. Я сам хотел бы обладать такой же правильной любовью, как Госпожа Бамбук. С каждым днем я взлетаю все выше. Окружающий меня воздух уже становится свежим и прозрачным.
Мужчина всю жизнь ходит по краю пропасти, так, кажется, говорят. Новый человек ищет развлечений среди опасностей, но затем легко выбирается из них, выкарабкивается и – взлетает. Когда так думаешь, осень уже не удручает. Приятно, когда холодок пробегает по коже. Сон о Мабо – это дурной сон, хочется побыстрее его забыть, но сон о Госпоже Бамбук, если это был сон, такой, что хочется, чтобы он длился вечно.
Даже и не думай, я не влюблен.
7 октября