1

Раз за разом пишу тебе такие неумелые, скучные письма, что порой меня охватывает чувство неловкости, и я уже трижды принимал решение не писать всякую чушь, однако сегодня мне попалось письмо одного человека, восхитившее своей неподражаемой глупостью, выдающееся в своем роде, и я подумал – коль в мире существуют люди, пишущие такие глупые письма, моя вина за то, что я посылаю тебе, не так уж велика. Меня это немного успокоило. Поразительно, чего только не бывает в мире! Невольно задумаешься, кто внушил ему идею состряпать это умопомрачительное письмо – боги или демоны? Ужас, ужас! Это выдающееся письмо заслуживает отдельного рассказа.

Сегодня утром в санатории проводили осеннюю генеральную уборку. Уборка по большей части закончилась в первой половине дня, но все обычные лечебные процедуры были отменены на весь день, в связи с чем пригласили двух парикмахеров, чтобы они привели в порядок прически воспитанников. Около пяти в умывальной я мыл свою бритую наголо голову, когда кто-то быстро подошел ко мне:

– Воробей, все хорошо?

Это была Мабо.

– Все хорошо, все хорошо, – ответил я как подобает, намыливая голову. В последнее время меня с души воротит от этих обязательных приветствий.

– Так держать!

– Эй, там нет моего полотенца?

Я проигнорировал ее «так держать» и, не открывая глаз, протянул в ее сторону руки. На правую ладонь опустилось что-то бумажное на ощупь. Я приоткрыл один глаз – письмо.

– Что это? – спросил я, недовольно хмурясь.

– Воробей злюка, – улыбнулась она одними губами, сердито глядя на меня. – Почему не отвечаешь: «Буду стараться!»? Кто на приветствие «Так держать» не отвечает «Буду стараться», никогда не выздоровеет.

Мне стало досадно. Я злился все сильнее:

– Нашла время. Не видишь, я голову мою? Что за письмо?

– Хвощ прислал. В самом конце приписано стихотворение. Можешь объяснить, в чем его смысл?

Я угрюмо открыл глаза, остерегаясь, как бы в них не попало мыло, и прочел стихотворение в конце письма:

А Хвощ, оказывается, не так прост.

– Неужто сама не видишь. Это стихотворение из «Манъёсю»[164]. Его не Хвощ сочинил.

Я не ревновал, но не мог сдержать язвительного тона.

– И что оно значит? – тихо спросила она, неприятно близко, почти вплотную подступив ко мне.

– Отстань. Я мою голову. После объясню. Положи письмо и лучше принеси мне полотенце. Я забыл его в палате. Если нет на кровати, оно в ящике у изголовья.

– Злюка! – Мабо выхватила из моей руки письмо и убежала в сторону палаты.

2

У Госпожи Бамбук любимое выражение «противный», а у Мабо – «злюка». Раньше каждый раз, когда они так ко мне обращались, у меня пробегали мурашки, но сейчас я привык и воспринимаю почти равнодушно. Пока Мабо не было, надо было подумать о том, как объяснить в стихотворении строку «Утешна ли ты». Это было не так просто, поэтому, послав Мабо за полотенцем, я избежал необходимости немедленно ответить. Пока я, раздумывая над «Утешна ли ты», смывал с головы мыло, Мабо принесла полотенце, спокойно, ничего не говоря, передала его мне и сразу же, не задерживаясь, ушла.

Я аж ахнул от неожиданности. Какой же я все-таки дурной человек! За последнее время я, что называется, пообтерся, расслабился, незаметно для себя привык к жизни в санатории, перестал стесняться, как в первые дни по прибытии, и когда ко мне обращается та же Мабо, уже не чувствую, как раньше, возбуждения, мои чувства притупились, я стал воспринимать как должное услуги, которые оказывают ассистентки, перестал обращать внимание на проявления доброжелательства и в результате позволяю себе грубо приказывать Мабо: «Принеси полотенце». Ясное дело, ее это рассердило. Разве не сказала мне Госпожа Бамбук: «Воробей, ты стал невыносим»? И разве она не права? Сегодня утром, во время генеральной уборки, воспитанникам, чтобы они не наглотались пыли, разрешили выйти в сад перед новым корпусом, и благодаря этому я после долгого перерыва смог ступить на землю. Я и прежде иногда украдкой выходил на задний теннисный корт, но на этот раз впервые после прибытия в санаторий получил законное право выйти наружу. Я погладил ствол сосны. Ствол был живым и теплым, как будто по нему циркулировала кровь. Присев, я поразился терпкому запаху травы, растущей под ногами, зачерпнул ладонями землю. Меня восхитила ее плотная тяжесть. Всем известно, что природа наделена жизнью, но в тот момент я ощутил это с нутряной силой. Не прошло и десяти минут, как это чувство исчезло. Я уже ничего не чувствовал. Мои чувства притупились, я был ко всему безразличен. Заметив эту перемену в себе, я поразился, какое же все-таки человек покорное и ко всему приспосабливающееся существо, короче, существо, не способное опираться на самого себя. Меня охватило настоятельное желание во всех вещах сохранять этот первозданный свежий трепет, но не потому ли меня так удивил гнев Мабо, что и к жизни в санатории я стал со временем относиться без должного внимания. А между тем у Мабо тоже есть своя гордость. Может быть, эта гордость маленькая, как цветок фиалки, но именно к такой несчастной гордости нужно относиться с особой чуткостью. А я пренебрег дружескими чувствами Мабо. Что, если, показывая мне предназначенное ей одной письмо Хвоща, она по своей душевной щедрости хотела дать мне понять, что я для нее сейчас значу больше, чем Хвощ? Нет, я слишком самонадеянный! Одно несомненно – я предал доверие Мабо. Помнится, я писал, что разлюбил Мабо, но это был всего лишь минутный каприз. Доброта, с которой ко мне здесь относятся, стала слишком привычной. Я даже забыл про портсигар. Это нехорошо. Я действительно дурен.

Когда ко мне обращаются: «Держись!», я должен с воодушевлением принимать это проявление дружелюбия и громко кричать в ответ: «Буду стараться!»

3

Не надо бояться исправлять свои ошибки. Новый человек без промедления ступает на новый путь. Мне повезло. Выйдя из умывальной, по пути в палату я столкнулся с Мабо перед кладовкой для угля.

– Что с письмом? – сразу спросил я.

Взгляд у Мабо стал рассеянным, точно она смотрела куда-то вдаль. Она молча покачала головой.

– В ящике кровати? – спросил я, предположив, что она могла сунуть письмо в ящик моей кровати, когда ходила за полотенцем, но она опять, не ответив, только покачала головой. Вот за что я не люблю женщин. Они похожи на кошек, оказавшихся в чужом доме. «Ну, как хочешь!» – в сердцах подумал я, но за мной был долг пожалеть несчастную гордость Мабо. Поэтому голосом человека, гладящего кошку, я сказал: – Извини, я был неправ. Это стихотворение означает…

– Уже не надо, – сказала она, точно отмахнулась, и быстро ушла.

Ее слова прозвучали необыкновенно резко. Как будто ткнула ножом. Женщины ужасны. Вернувшись в палату, я повалился на кровать и закричал про себя: «Все кончено!»

Однако на ужин поднос с едой принесла Мабо. Напустив на себя холодный и высокомерный вид, она поставила поднос на мой прикроватный столик, а уходя, подошла к Сухарю и, точно преобразившись, сказала какую-то глупую шутку, пронзительно засмеялась и хлопнула его по плечу. Сухарь закричал:

– Эй! – и попытался схватить ее за руку.

– Не трожь! – крикнула она, отскочила и подошла ко мне, прошептав на ухо быстрой скороговоркой: – Вот, почитай. А потом объяснишь, о чем это, – и сунула в мою руку мелко сложенный почтовый листок и вновь повернулась к Сухарю:

– Сухарь, признавайся, – сказала она громко, – кто на теннисном корте пел «Эдо Нихонбаси»[165]?

– Не я, не я, – покраснев, стал усердно отнекиваться Сухарь.

– Я знаю эту песню, – обиженно пробормотал Танцор, принимаясь за еду.

– Кто бы это ни был, всем приятного аппетита. – Мабо, улыбаясь, поклонилась и вышла из палаты.

Я был в замешательстве. Мне было не очень-то весело, казалось, что Мабо играет мной. Еще и оставила в моей руке письмо. Мне совсем не хотелось читать чужое письмо. Но ради того, чтобы пожалеть маленькую гордость Мабо, я должен его просмотреть. «Угораздило же меня», – думал я, украдкой читая после еды. Но знаешь что? Это было поистине выдающееся послание. Невозможно было вообразить, что передо мной любовное письмо. Для меня оказалось полной неожиданностью, что такой здравомыслящий, серьезный человек, как Нисиваки Хвощ, втайне может сочинить такую галиматью. Или в каждом взрослом человеке скрывается подобная сентиментальная глупость? Как бы то ни было, перепишу его письмо, чтобы ты сам мог судить. В умывальной она дала мне прочитать только маленький фрагмент в конце, а теперь я располагал всеми тремя страницами. Ниже полный текст этого выдающегося письма.

4

«Осталась в прошлом роща санатория, теперь я, подойдя к окну и размышляя над новой страницей жизни, наблюдаю, как набегают и отступают волны. Тихо набегают волны на берег… Однако на морском просторе воют пенящиеся белые валы. А все потому, что бушует морская буря» – так начинается письмо. Разве не бессмыслица? Недаром Мабо была так озадачена. Этот текст понять труднее, чем стихотворение из «Манъёсю». Хвощ, покинув наш санаторий, лег в клинику, расположенную на его родном Хоккайдо, и, надо полагать, эта больница расположена на берегу моря. Только это и понятно, все остальное не имеет никакого смысла. Необыкновенный текст. Перепишу еще немного. Ход изложения все чуднее мечется из стороны в сторону.

«Когда вечерняя луна погружается в волны и тьма охватывает окоем, загораются звезды, ведущие мой дух по небу к тебе: мир меняется и катится в бездну, но приложим усилия, чтобы правильно прожить нашу жизнь. Мужчина! Мужчина! Мужчина! Смело вперед! В эту минуту я хочу назвать тебя младшей сестрой. Я мог бы назвать тебя даром судьбы, или как-то еще, но, пожалуй, самым верным будет не обуздывать страсть и назвать тебя моей возлюбленной».

Что все это значит? Совершенно не понимаю. С этого места начинается настоящая буря. Слова вскипают, как волны.

«Это не человек, это не вещь, это знание, это первоисточник работы, тот, кого любишь день за днем, с утра до ночи, это наука, это красота природы. Воплотившись в одной, они пылают любовью ко мне, и я пылаю любовью в ответ. Будь у меня младшая сестра, будь у меня возлюбленная, как бы я был счастлив! Сестра! Моя! Уверен, ты в душе понимаешь это чувство, это заветное желание старшего брата. Поэтому я хочу, чтобы отныне ты писала мне письма, думая о себе как о моей младшей сестре. Ты же меня понимаешь, сестра!!!

Прости меня за пафос и высокопарный стиль. Прости, что называю тебя, так много сделавшую для меня, своей младшей сестрой, но я уверен, ты меня поймешь. В твоем возрасте и юноши, и девушки склонны предаваться размышлениям, но прошу тебя, не расстраивай себя понапрасну и не задумывайся слишком глубоко. Я тоже удаляюсь от мирской суеты. Сегодня хорошая погода, но сильный ветер. О величие природы! Я обливаюсь слезами радости. Уверен, ты меня понимаешь. Сейчас ты вновь и вновь перечитываешь и вкушаешь каждую фразу этого письма! Спасибо за все, дорогая Мабо! Будь счастлива, моя возлюбленная сестра!!!

И еще хочу добавить, в качестве старшего брата:

Госпоже Масако от старшего брата Кадзуо».

Прежде всего, если коротко, вот что. «От старшего брата Кадзуо» – странная идея назвать себя старшим братом, но это ладно, помимо приписанного в конце стихотворения из «Манъёсю» я ровным счетом ничего не понял. Ужасная вещь. Даже если захочешь написать что-то похожее, не получится. Это неподражаемо. И однако человек по имени Нисиваки Кадзуо отнюдь не сумасшедший. Болезненный, мягкий человек. И то, что такой хороший человек, пишет такое вздорное письмо, говорит о том, что в мире происходит что-то странное. Недаром Мабо попросила объяснить ей, о чем это все. Получить такое письмо – беда. Она не может не страдать. Удивительно, но пока я переписывал это выдающееся письмо, уж и не знаю – прекрасное или ужасное, у меня онемела рука и почерк стал хуже некуда. Засим прощаюсь. До следующего письма.

5 октября