1

Спасибо за скорый ответ, прочитал твое письмо с удовольствием. Занятия в колледже отнимают у тебя уйму времени, наверняка тебе было нелегко выкроить свободный час, чтобы написать такое длинное письмо. Впредь нет необходимости на каждое мое письмо присылать такой пространный ответ. А то это станет тебе помехой в учебе, вот что меня тревожит.

Ты ругаешь меня за, как ты пишешь, возмутительный разговор с Госпожой Бамбук. Приношу глубочайшие извинения. Однако с твоими словами: «Теперь мне невозможно приехать тебя проведать», – никак не могу согласиться. Ты слишком щепетилен. Если ты робеешь познакомиться с Госпожой Бамбук, как можешь ты называться Новым человеком? Пора выбросить из головы любовные мечтания. Сказано: «Три сотни песен заключены в одной строке, гласящей: “Его мысль не уклоняется”»[162]. Будем же наивными и простосердечными. На днях я сказал своему соседу Льву:

– Один из моих друзей занимается поэзией.

На что он тут же парировал:

– Все поэты – снобы и притворщики.

Меня несколько покоробило это грубое и безапелляционное суждение, поэтому я возразил:

– Но разве не говорят с давних времен о поэтах, что они обновляют язык?

– Куда ж нам без новейших изобретений! – отшутился он, но сказанное им достойно внимания.

Ты человек умный и наверняка уже сам к этому пришел, и все же пожелаю тебе в будущих твоих поэтических штудиях прежде всего выразить свое истинное лицо – лицо Нового человека. Что-то я заговорил наставительно, как старший, но на самом деле все, что я хотел сказать, – не забивай себе голову Госпожой Бамбук. Наберись мужества и приезжай в «Путь к здоровью», а что до Госпожи Бамбук, хватит и одного беглого взгляда. При встрече с реальностью иллюзии рассеиваются, как туман. Она всего лишь роскошный морской окунь. Но ты, я вижу, по уши влюблен. Как бы я ни расхваливал очаровательную Мабо, ты отказываешься переходить на мою сторону и пишешь: «Женщины, подобные Мабо, похожи на киноактрис-неудачниц». Только и твердишь: «Госпожа Бамбук, Госпожа Бамбук…» Сделаю паузу и не буду писать о ней. Твое письмо и так настолько меня распалило, что я теперь не усну.

Сегодня будет рассказ о хайку Танцора. Поступило предложение – всем, кому по силам написать танка, хайку или свободные стихи, до завтрашнего утра передать свои произведения в администрацию, и в следующее воскресенье, в час «расслабляющей радиотрансляции», их зачитают по внутренней связи. Танцор вызвался представлять нашу палату, и три дня, заложив карандаш за ухо, сидел неподвижно на кровати, погрузившись в размышления и усердно сочиняя трехстишия. Наконец, сегодня утром он предъявил нам написанные на листке блокнота десять стихотворений. Прежде всех он показал их Сухарю, но тот, криво улыбнувшись, сказал:

– Я в этом ничего не понимаю, – и тотчас вернул ему листок.

Тогда он показал Льву и спросил его мнение. Лев, сгорбившись, уставился на листок, точно взял его под прицел.

– Позорище, – заявил он.

Если бы он сказал, что стихи плохие, это бы еще куда ни шло, но «позорище» показалось мне уж слишком жестоким.

2

Танцор побледнел.

– Не годятся? – спросил он.

– Спроси у профессора. – Лев мотнул подбородком в мою сторону.

Танцор подошел с листком ко мне. Я напрочь лишен художественного вкуса и изыски трехстиший мне совершенно недоступны. Наверно, мне, по примеру Сухаря, следовало извиниться и сразу же отдать листок обратно, но мне было жалко Танцора, хотелось его как-то утешить, поэтому, несмотря на свое невежество, я все-таки прочел эти десять стихотворений. Они показались мне не такими уж вздорными. Можно назвать их банальными, шаблонными, но я по своему опыту знаю, как трудно сочинить что-либо по-настоящему оригинальное.

Звучит, конечно, несколько вычурно, но и не настолько плохо, чтобы заклеймить позором. Однако дойдя до последнего стихотворения, я вздрогнул. Я понял, что так взбесило Льва.

Это не его стихи! Как так можно? Но я решил высказаться уклончиво, чтобы не ставить Танцора в неловкое положение.

– Мне кажется, что все стихи на уровне, но если заменить последнее трехстишие каким-нибудь другим, будет намного лучше. Впрочем, я не знаток.

– Вы так думаете? – Танцор недовольно поджал губы. – А мне кажется, что последнее самое лучшее.

Еще бы. Это же знаменитое хайку, оно даже мне, невежде, известно.

– Хорошее-то оно хорошее…

Я был немного в растерянности.

– Неужели вы не поняли? – воспрял Танцор и продолжил снисходительно: – В этом стихотворении я выразил свое отношение к современной Японии, неужели не понятно?

– Какое отношение? – спросил я, едва сдерживаясь, чтобы не засмеяться.

– Вы все еще не понимаете? – Танцор нахмурил брови, в его глазах читалось: какой же ты болван! – На что похожа современная Япония? На росу, исчезающую при первых лучах солнца. Ведь роса – это символ хрупкости и недолговечности. И все же, несмотря ни на что, мы продолжаем стремиться вперед, к солнцу. Не надо понапрасну впадать в пессимизм – вот в чем смысл. Это и есть мое отношение к современной Японии. Теперь понятно?

Я был ошеломлен. Это стихотворение, как тебе известно, было написано Иссой[163] на смерть дочери. Приходится смиряться с тем, что мир недолговечен и что все в конце концов исчезнет, как исчезает утренняя роса, но скорбь от потери дочери так велика, что от нее не спасает никакое смирение. Вот о чем это стихотворение, не так ли? И разве не дико – перевернуть смысл наоборот? Может быть, это и есть то, что Лев называет новейшими изобретениями, но всему есть предел! Я не сомневался в искренности Танцора, но украсть стихотворение у знаменитого поэта и вложить в него свой смысл, такое недопустимо. Если представить это хайку в администрацию как якобы написанное Танцором, позор падет на всю нашу палату, поэтому я решился говорить без обиняков.

3

– Но у одного знаменитого поэта есть хайку, очень похожее на вашу. Я не обвиняю вас в плагиате, но во избежание недоразумений, думаю, было бы лучше заменить его другим стихотворением.

– Похожее на мое?

Танцор посмотрел на меня выпученными глазами. Эти глаза были так незамутненно-красивы, что брала оторопь. Такие странные психологические срывы – бессознательное воровство – бывают и у прославленных мастеров хайку, подумал я. Наверно, он и вправду без вины виноват. В его сердце нет порочных мыслей.

– Какая досада! В хайку такое иногда, увы, случается. Понятное дело – всего семнадцать слогов. Ничего удивительного в том, что многие хайку так похожи. – Судя по всему, Танцор был рецидивистом. – Что ж, тогда его вычеркнем. – Он достал из-за уха карандаш и без сожаления вычеркнул стихи про росу: – А как вам такое на замену? – Он быстро написал на листке, воспользовавшись моим прикроватным столиком, и показал мне:

– Прекрасно, – сказал я с облегчением. Плохое хайку или хорошее, уже не важно, лишь бы не было краденным. Я так расслабился, что добавил явно лишнее: – Может быть, лучше «Тени космей»?

– В самом деле, так выразительнее. Молодчина, – и он похлопал меня по спине: – Вы малый не промах.

Я покраснел.

– Не льстите мне, – я вновь почувствовал беспокойство. – Может быть, просто «космеи» лучше. Я ничего не понимаю в хайку. Мне только показалось, что «тени космей» будет яснее.

И при этом мой внутренний голос вопил: да какая разница – так или иначе!

Однако Танцор меня зауважал. Он с серьезным видом и отнюдь не из одной вежливости попросил меня и впредь давать ему советы по поводу хайку, после чего с победоносным видом, по своему обычаю поднимаясь на носках и поводя задом, точно ступая под музыку, направился к своей кровати и взобрался на нее. Провожая его глазами, я был в отчаянии. Советовать ему, как писать хайку, это еще хуже, чем выслушивать его пение. Я все не мог успокоиться и, не находя себе места, пожаловался Льву:

– Ну я и вляпался.

Даже Новый человек спасовал перед хайку Танцора. Лев ничего не ответил и только угрюмо кивнул. Но это не конец истории. В скором времени обнаружился еще один удивительный факт. Сегодня утром Мабо растирала Танцора, и я услышал, как он ей шепчет:

– Твое хайку про космеи неплохое, но обрати внимание – просто «космеи» неудачно, намного лучше – «тени космей».

Удивительно! Оказывается, стихотворение сочинила Мабо.

4

И в самом деле, в этом трехстишии было явно что-то женское. Но тогда и то странное хайку:

вызывает подозрение. Скорее всего, его тоже сочинила Мабо или кто-то еще из ассистенток. Уже все десять хайку казались мне крайне сомнительными. Какой жуткий человек! Не хватает слов для возмущения. Помимо того, что хайку про росу и космеи могли, выражаясь возвышенным языком, затронуть честь палаты «Сакура», мне не давала покоя человеческая натура Танцора. Однако его последующий разговор с Мабо меня успокоил и даже развеселил.

– Стих про космеи? Какой это? Я уже забыла, – беспечно сказала Мабо.

– Забыла? Может быть, я сам его сочинил?

– А не Солнечный удар? Ты как-то с ней украдкой обменивался хайку, негодник!

– Может, и в самом деле Солнечный удар?

На протяжении всего разговора Танцор сохранял полнейшую невозмутимость. Что это? Наивность? Легкомыслие? Не подберешь даже подходящего слова.

– Для Солнечного удара слишком искусно. Может, она сама украла у кого-то?

Уже по одному этому обмену репликами можно было сказать, что передо мной чудо непосредственности.

– Я передам это хайку.

– Для трансляции? Мое тоже дай. Когда же я его тебе сообщила – про «буйно цветущее девичье сердце»?

Теперь нет сомнений – это ее стихи.

– Я уже вписал его, – сказал Танцор без тени смущения.

– Да? Удачи!

Я улыбнулся. На мой взгляд, это и есть пресловутые «новейшие изобретения». Современным людям безразлично имя автора. В их понимании стихи – результат какого-то коллективного творчества. Они уже довольны тем, что сообща весело провели день. Разве в былые времена не такой была связь между искусством и народом? Пока так называемые знатоки музыки с пеной у рта спорят: «Только Бетховен!», «Лист посредственность!» – простые люди, не участвуя в спорах, наслаждаются той мелодией, которая им по душе. Они не испытывают ни малейшей благодарности к автору. Если им понравилось стихотворение, им безразлично, кто его написал – Исса, Танцор или Мабо. Они не видят необходимости «учиться» искусству по той причине, что так принято в образованном обществе, или для воспитания в себе художественного вкуса. Они на собственный лад воспринимают те произведения, которые трогают их душу. Только и всего. Я как будто только что получил наглядный урок об отношениях народа и искусства.

В моем нынешнем письме слишком много рассуждений, но я не стал его разрывать в клочья и посылаю таким, какое есть, в надежде, что маленький эпизод с Танцором будет полезен тебе в твоих поэтических «новейших изобретениях».

Я – текучая вода. Протекаю, лаская и тот и другой берег. Я люблю всех. Или это снобизм и притворство?

26 сентября