1

Спасибо за скорый ответ на мое письмо. В прошлый раз я написал «смерть – славная штука», опасные слова, которые легко могут быть неверно истолкованы, поэтому меня особенно порадовало то, что ты безошибочно уловил вызвавшие их чувства. Ты прав, надо принимать во внимание то, что называют эпохой. Наше равнодушие к смерти, возможно, было бы совершенно непонятно людям предшествующей эпохи.

«Нынешняя молодежь привыкла жить по соседству со смертью. Это касается всех молодых людей, а не только больных туберкулезом. Наша жизнь уже была принесена в жертву одному господину[158]. Она нам не принадлежит. А потому мы можем без колебаний и с легким сердцем предаться “воле небес”. Это новая форма мужества для нового века. С давних пор известно, что под днищем корабля разверзается ад, но, что удивительно, нас это нисколько не заботит». Эти слова из твоего письма меня сразили. Я должен принести тебе искренние извинения за то, что в порыве злости так несправедливо обозвал твое первое письмо устарелым.

Мы не растрачиваем свою жизнь впустую. Не изводим себя впустую сентиментальными чувствами по отношению к смерти, не трепещем от страха при мысли о ней. И вот доказательство. После того как я проводил завернутый в сияющее белое полотно гроб с телом Нарусавы Итоко, я, совершенно позабыв о Мабо и Госпоже Бамбук, в настроении, подобном сегодняшнему высокому ясному осеннему небу, лежал на кровати, слышал доносившуюся из коридора, привычную перекличку воспитанников и ассистенток: «Все хорошо? – Все хорошо! – Так держать! – Буду стараться!» – и вдруг заметил, что в интонации говоривших отсутствовала обычная шутливость и зазвучало что-то серьезное. Выкрикивая приветствия, воспитанники были явно смущены, и в этом мне почудилось нечто чрезвычайно здоровое. Если выразиться немного напыщенно, в тот день весь санаторий был проникнут благоговением. Я убедился в том, что смерть не в силах парализовать человеческие чувства. Мне жаль тех представителей старой эпохи, которые принимают эти наши ощущения за инфантильную похвальбу или безнадежное отчаяние. Мало найдется людей, которые в равной степени ясно могут понять дух обеих эпох – старой и новой. Для нас жизнь легка, как птичье перо. Но это не означает, что мы проводим жизнь впустую, мы любим жизнь за то, что она легка, как перо. Оперенные крылья быстро уносят нас вдаль. Пока старшее поколение до хрипоты обсуждает банальные проблемы – что такое патриотизм, кто ответствен за войну, мы, оставив этих людей за бортом, как изволил выразиться высокочтимый господин[159], отправляемся в плаванье. Я уверен, именно в этом суть новой Японии.

После смерти Нарусавы Итоко я вдался в нелепое «теоретизирование», но «теории» не по моей части. Новый человек чувствует себя привольно, без лишних рассуждений доверившись новому кораблю, и ему в охоту посылать донесения о неожиданных радостях корабельной жизни. Что ж, может, тогда опять поговорим о женщинах?

2

В своем письме ты пылко защищаешь Госпожу Бамбук. Если ты такой ее поклонник, может быть, тебе лучше напрямую написать ей? А еще лучше – с ней повидаться. В таком случае, если у тебя найдется свободное время, ты сможешь посетить наш санаторий не для того, чтобы проведать меня болезного, а чтобы лицезреть Госпожу Бамбук. Боюсь, тебя ждет разочарование. Как бы то ни было, она великолепная женщина. Ее руки, уверен, посильнее твоих. Судя по твоему письму, ты считаешь, что слезы Мабо ничего не значат, а вот слова Госпожи Бамбук «Мне это неприятно» – важное событие. Я долго думал об этом. Основываясь на фразе «Мне это неприятно», произнесенной по поводу эпизода, когда Мабо при мне расплакалась и призналась, что несчастна, я мог бы возомнить, что Госпожа Бамбук с некоторых пор ко мне неравнодушна, но это не так. Госпожа Бамбук, как все женщины в теле, чужда романтических помыслов. Она с головой погружена в работу, ей некогда думать о чем-либо постороннем. Она сосредоточена на ответственной обязанности быть начальницей ассистенток и вся отдается своей работе. Госпожа Бамбук прошлой ночью отчитала Мабо. Но услышав от других ассистенток, что Мабо сильно расстроилась и расплакалась, она решила, что несколько переборщила со своими упреками, заволновалась и в результате призналась мне, что ей это «неприятно». Очень упрощенное, но разумное объяснение произошедшего. Уверен, все было именно так. Женщины, что ни говори, думают только о положении, которое занимают. Новый человек не обольщается в отношении женщин. Никаких любовных чувств здесь нет и в помине. Все очень просто. Сказав: «Мне это неприятно», – Госпожа Бамбук покраснела, но причина лишь в том, что слетевшие с ее языка слова, подразумевавшие, что она раскаивается в том, что выбранила Мабо, имели, как она только в тот момент осознала, неожиданный, странный оттенок. Вот, собственно, и все. Довольно заурядное событие. Чтобы разгадать странную тональность всего того дня – будь то слезы Мабо, будь то слова «Мне это неприятно» или же дополнительная чашка риса, есть один важнейший факт, который необходимо непременно принять во внимание. А именно – смерть Нарусавы Итоко. Нарусава умерла накануне ночью. Из этого понятно, почему хохотушка Мабо заслужила выговор. Ассистентки – такие же молодые девушки, как Нарусава. Ее смерть произвела на них сильное впечатление. У женщин еще сохранилась старинная чувствительность. Скорбь и растерянность заставили их расчувствоваться, и это привело, в частности, к тому, что я был облагодетельствован дополнительной чашкой риса. Я уверен, все странные поступки того дня непосредственно связаны со смертью Нарусавы Итоко. Ни Мабо, ни Госпожа Бамбук не питают ко мне никаких особых чувств. Не придумывай.

Понятно я все объяснил? Или, может быть, ты все еще влюблен в Госпожу Бамбук? Что ж, приезжай в санаторий, чтобы увидеть ее своими глазами. Мабо симпатична мне тем, что, в отличие от Госпожи Бамбук, в ее восприятии мира есть что-то новое, но ты, кажется, ее сразу невзлюбил. Может быть, еще изменишь свое мнение? У Мабо есть свои достоинства. Позавчера она показала себя с лучшей стороны, в результате я вновь пересмотрел свое отношение к ней, но сегодня расскажу еще об одном происшествии. Уверен, ты тоже полюбишь Мабо.

3

Позавчера мой сосед по палате Нисиваки Хвощ по семейным обстоятельствам должен был покинуть наш «Путь к здоровью», и так совпало, что именно в этот день у Мабо был выходной, поэтому она обещала проводить его до города Э. Воспитанники подшучивали над ней и назойливо приставали с просьбами привезти подарки. Мабо добродушно отвечала на все просьбы согласием, и вот позавчера, рано утром, надев хлопчатобумажные шаровары, синие, в белый горошек, бодро вышла вслед за Хвощом. Она вернулась около трех часов пополудни, когда мы занимались гимнастикой. Улыбаясь, как будто и не рассталась только что с возлюбленным, она обошла палаты и раздала воспитанникам обещанные подарки.

В нынешние времена, когда не хватает рабочих рук, даже девушки из состоятельных семей вроде Мабо вынуждены работать вне дома, но для девушек, не привыкших к работе в коллективе, это скорее развлечение. У них в карманах всегда водятся деньжата, поэтому они отличаются щедростью, и это также одна из причин их популярности среди воспитанников. Вот и Мабо не поскупилась на подарки. Это были маленькие игрушечные зеркальца. На обратной стороне наклеены фотографии фильмовых актрис. Не знаю, где она их достала. Раньше такие бесплатно раздавали для привлечения покупателей в лавках с дешевыми сластями, но сейчас подобные вещицы продают, и они отнюдь не дешевы. Вероятно, Мабо купила несколько десятков в какой-то кондитерской лавке или у продавца игрушек, но в любом случае то, что она надумала купить именно зеркальца, очень на нее похоже. Воспитанникам фотографии актрис пришлись чрезвычайно по вкусу, поднялся шум. Танцор тоже получил свое зеркальце. Я терпеть не могу получать подарки от женщин, поэтому ни о чем не просил, и мне было бы противно вместе со всеми получить дармовое игрушечное зеркальце. Войдя в нашу палату, Мабо протянула Танцору зеркальце:

– Знаешь эту актрису?

– Не знаю, но красотка. На тебя похожа.

– Ну уж, скажешь. Кажется, это Даниэль Дарьё.

– Американка?

– Да нет же, француженка. Одно время в Токио все с ума по ней сходили. Не знаешь?

– Не знаю. Француженка она или нет, один черт, это не для меня. Не выношу «волосатых»[160]. Нет ли с фотографией японской актрисы? Такое бы я взял. А эту отдам Воробью.

– Слишком много хочешь. Я же специально купила для тебя. Воробью не дам, ни за что. Он злюка.

– Ну ладно. Так и быть, возьму. Как ты сказала? Даниэ?

– Даниэль. Даниэль Дарьё.

Слушая их разговор, я продолжал невозмутимо делать упражнения на растяжку, но мне было не особо приятно. Неужели я настолько противен Мабо? Я, конечно, не питал иллюзий, что она в меня влюблена, но не подозревал, что внушаю ей отвращение. Думаешь, что достиг дна, но продолжаешь опускаться все ниже и ниже. Люди живут, упиваясь воображаемым представлением о себе. Как жестока действительность! Что же со мной не так? Без шуток, надо будет при случае спросить у Мабо. Случай представился неожиданно скоро.

4

В тот же день в половине пятого, в свободный час, я сидел на кровати и рассеянно смотрел в окно, когда внезапно в сад вышла Мабо. Она переоделась в белый халат и несла белье для стирки. Я невольно поднялся и высунулся из окна.

– Мабо! – тихо позвал я.

Она развернулась и, заметив меня, улыбнулась.

– А для меня нет подарка? – спросил я.

Прежде чем ответить, Мабо посмотрела по сторонам. С таким видом, как будто хотела убедиться, что никто за нами не подглядывает. В это время в санатории всегда царят тишина и покой. Мабо, натужно рассмеявшись, щитками приставила ладони по краям рта и, округляя и растягивая губы, беззвучно проговорила:

– Позже.

Я сразу понял, но нарочно, тоже беззвучно двигая губами, переспросил:

– Позже?

Она, по-детски мило кивнув, вновь повторила:

– Позже, – после чего приставила палец к губам, показывая: «Это секрет», – засмеялась, пожимая плечами, и вприпрыжку побежала в сторону флигеля.

«Позже? Легче родить, чем волноваться перед родами», – пробормотал я про себя народную мудрость и повалился на кровать. Наверно, излишне говорить, как я был доволен. Сам можешь вообразить.

И вот прошлым вечером во время растирания наступило это «позже» и я получил обещанный подарок. С утра Мабо слонялась с многозначительным видом по коридору и, казалось, что-то прятала под фартуком. «Уж не подарок ли для меня?» – подумал я, но если бы я перешел в наступление и нагло протянул руку: «Показывай, что там у тебя?» – она бы наверняка обиделась, поэтому я делал вид, что ничего не замечаю. Но, как выяснилось, это был действительно подарок.

После недельного перерыва подошла очередь Мабо делать мне растирание. В половине восьмого вечера она пришла, улыбаясь, держа тазик левой рукой, а правую пряча под фартуком, и присела у моей кровати.

– Злюка! Не подошел ко мне. Сколько раз я с утра в коридоре ждала!

Выдвинув ящик под кроватью, она достала что-то из-под фартука, быстро сунула в него и плотно задвинула:

– Только никому не говори, никому!

Лежа на кровати, я несколько раз кивнул. Она приступила к процедуре.

– Давно я не делала тебе растирание. Никак моя очередь не подходила. Хотела передать тебе подарок, но не знала как.

Я поднес руку к горлу и сделал жест, как будто что-то завязываю, беззвучно задав вопрос – галстук?

– Не-а, – засмеялась она, выставив нижнюю губу, и прошептала: – Дурачок.

Действительно, я дурак. У меня нет даже пиджака, и с чего пришла в голову странная мысль про галстук? На меня это не похоже. Или галстук бессознательно явился по ассоциации с игрушечными зеркальцами?

5

На этот раз я изобразил, как будто пишу правой рукой. Авторучка? Какой же я корыстный человек! Моя авторучка к этому времени совсем почти пришла в негодность, и подсознательно мне хотелось получить новую, а теперь это желание внезапно выскочило наружу. Про себя я был возмущен своей наглостью.

– Не-а… – Мабо отрицательно покачала головой.

Что же это может быть? Ума не приложу.

– Ничего особенного, но все равно никому не говори. В лавке осталась только одна штука. Качество так себе, но когда выйдешь отсюда, пожалуйста, носи при себе. Ты джентльмен, тебе пригодится.

Я терялся в догадках. Неужели трость?

– Даже если уже не пригодится, все равно спасибо, – сказал я, переворачиваясь на другой бок.

– Что ты болтаешь! Какая дурость! Чем быстрее ты выздоровеешь и выйдешь отсюда, тем лучше.

– Какая тебе разница? Может, я собрался здесь умереть.

– Не смей так говорить. Есть те, кто будут плакать.

– Неужели и ты?

– Вот еще! Губы раскатал! Чего это я буду плакать?

– Так я и думал.

– И без меня есть кому тебя оплакать, – и, подумав, добавила. – Трое, нет, четверо.

– Какой смысл оплакивать умершего?

– Есть смысл, конечно, есть, – сказала она убежденно, затем приблизила губы к моему уху: – Госпожа Бамбук, да? Золотая рыбка, да? Луковица, Солнечный удар. Она перечисляла ассистенток, загибая пальцы левой руки, после чего рассмеялась: – Во сколько!

– Неужто и Солнечный удар прослезится? – засмеялся я.

В этот вечер растирание доставило мне удовольствие. Я не чувствовал, как прежде, стеснения по отношению к Мабо, а как будто обрел бодрящую свободу смотреть на всех свысока, шутил напропалую, и все это потому, что за прошедшие полмесяца напрочь избавился от гнетущего желания нравиться женщинам, но мне самому казалось удивительным, что я способен так безудержно веселиться. Любить, быть любимым – все равно что листва, шелестящая на весеннем ветру. Ни намека на самоутверждение. Новый человек совершил еще один скачок.

В тот же вечер, после растирания, в информационный час, слушая из громкоговорителя новость о том, что американские оккупационные войска, наконец, скоро войдут и в наш район, я выдвинул ящик под кроватью, достал подарок Мабо и развязал сверток.

Сверток был маленький, внутри – портсигар. «Когда отсюда выйдешь, пожалуйста, носи при себе. Ты же джентльмен, тебе пригодится», – теперь мне стал понятен смысл ее загадочных слов. Я достал портсигар из коробки и осмотрел со всех сторон. Мне стало почему-то ужасно грустно. Радости не было. И вовсе не только из-за политических новостей.

6

Это был плоский портсигар серебристого цвета из нержавеющей стали или хрома, из которого делают столовые ножи. На крышке узор из запутанных тонких черных линий, изображающий розы на ветвящихся стеблях, обратная сторона крышки покрыта чем-то вроде красновато-коричневой эмали. Было бы лучше, если бы этой эмали не было, из-за нее, как сказала Мабо, вещь кажется «ничего особенного» и «качество так себе». И все же, поскольку Мабо купила ее специально для меня, я должен бережно ее хранить.

Но радости нет. Нехорошо говорить так о подарке, но я не испытал никакого удовольствия. Я впервые получил подарок от женщины, не родственницы, но у меня только защемило в груди. Осталось неприятное послевкусие. Я засунул портсигар как можно дальше в ящик под кроватью. Хотелось поскорее о нем забыть.

Я, наверно, слишком расписался о портсигаре, но я хотел, чтобы на этом примере ты оценил всю доброту Мабо. Но хватит, пора заканчивать мое послание. Ну что, изменился твой взгляд на Мабо? Или все еще предпочитаешь Госпожу Бамбук? Обязательно сообщи о своем впечатлении.

Сегодня на кровать Хвоща переместился Сухарь из палаты «Белый лебедь». Настоящее его имя – Сугава Горо, двадцать шесть лет. Учится на юридическом факультете, всеобщий любимец. Смугловатый, с густыми бровями, выпуклые глаза за круглыми линзами очков, орлиный нос, внешне производит не слишком благоприятное впечатление, но при этом, как говорят, все ассистентки от него без ума. Возможно, парни, которые мужчинам кажутся некрасивыми, напротив, привлекают женщин. С появлением Сухаря атмосфера в нашей палате странным образом накалилась. Танцор не скрывает своей враждебности к новому соседу. Вчера на растирании перед ужином ассистентки спрашивали у Сухаря по поводу английского языка:

– Научи, как по-английски сказать «Прошу прощения».

– Ай бэг ю пардон, – важно отвечает Сухарь.

– Это невозможно запомнить. А нельзя как-нибудь попроще?

– Вери сори, – еще более важно отвечает он.

– А вот еще, – вступает другая ассистентка, – как будет «Счастливого пути!»?

– Плиз тэкеа оф ёселф, – take care он произносит как «тэкеа».

Он просто лопался от самодовольства. Ассистентки выслушивали его с восхищением. Танцор, которому английский Сухаря, как и мне, действовал на нервы, стал тихо напевать свою излюбленную песенку:

Он весь извелся, желая сбить спесь с Сухаря. Но я бодр. Сегодня взвесился, прибавил почти полтора килограмма. Все отлично.

16 сентября