Прости меня за предыдущее странное письмо. Когда меняется время года, все кажется новым, желанным, так и подмывает восклицать: «Люблю! Люблю!» А никакой любви нет и в помине. Всему виной наступившая осень. В последнее время я похож на беззаботно чирикающего воробья, но нисколько не раскаиваюсь в этом и не чувствую к себе отвращения. Поначалу отсутствие отвращения к себе меня удивляло, но в действительности ничего удивительного в этом нет. Разве не стал я другим? Я теперь Новый человек. И то, что я не испытываю ни раскаяния, ни отвращения к себе, наполняет меня радостью. Разве это не похвально? Я, как никогда прежде, уверен в себе, как и подобает Новому человеку. Благодаря господам-благотворителям я получил возможность шесть месяцев жить в свое удовольствие, ни о чем не думая и ни о чем не заботясь. Воробей чирикает. Ручеек течет. Будем же жить прозрачно и весело!
Во вчерашнем письме я без удержу расхваливал Мабо – забудь. Сегодня произошел довольно примечательный случай, достойный срочного послания, которое, я надеюсь, восполнит недостатки предыдущего. Воробей чирикает, ручеек течет… Прошу тебя, не смейся над моим легкомыслием.
Утром растирание мне делала Мабо, чего давно не было. Как я уже писал, растирает Мабо из рук вон плохо, кое-как. Может быть, Хвоща она растирает с большей заботой, не знаю, но меня всегда грубо, без души. Наверное, я кажусь ей всего лишь придорожным камнем, не иначе. Что ж, ничего не поделаешь. Но для меня Мабо отнюдь не камень, поэтому, когда она делает мне растирание, я чувствую удушье и сильно напрягаюсь, не могу даже удачно пошутить. Какие там шутки, слова застревают в горле, я вообще не могу ничего сказать. У меня портится настроение, я хмурюсь, соответственно Мабо смущается, чувствует себя скованно, и я единственный, с кем она во время процедуры молчит и не смеется. Сегодняшнее утреннее растирание тоже было невыносимо тягостным. После «Передай Хвощу, сверчки звенят» я слишком легко возбудим, к тому же только что в письме к тебе я признался, что неравнодушен к Мабо, короче, мне было мучительно неловко. И вдруг, растирая мне спину, Мабо шепнула:
– Воробей, ты лучший.
Я не почувствовал радости. Слова эти вызвали у меня досаду. Ее вымученная любезность свидетельствовала о том, что она меня ни во что не ставит. Если бы она и впрямь думала, что я лучший, она бы не сумела выговорить это так отчетливо и без стеснения. Уж в чем-чем, а в сердечных тонкостях я разбираюсь. Я промолчал. Тогда она вновь шепнула:
– Я такая несчастная.
Я был поражен. Что за пошлость! Тошно слушать. Это напрочь перечеркнуло «сверчки звенят». Я спросил себя, уж не слабоумная ли она? Еще раньше в ее смехе мне чудились признаки идиотизма, может, так и есть. От этой мысли мне полегчало.
– Отчего же ты несчастна? – спросил я, язвительно чеканя слова.
Не ответила. Слегка шмыгнула носом. Я глянул краем глаза – это еще что? – она плакала. Моему возмущению не было предела. Вчера я написал тебе – кто часто смеется, часто плачет, но когда мое вздорное предсказание так скоро исполнилось прямо у меня на глазах, мне стало не по себе и я приуныл. Как же это все глупо, думал я.
– Понятное дело, Хвощ-то нас покидает, – сказал я насмешливым тоном.
Это правда, прошел такой слух. С чужих слов мне стало известно, что по каким-то семейным обстоятельствам Хвощ должен перевестись в клинику на Хоккайдо, его родине.
– Не смейся надо мной.
Она выпрямилась и, не закончив растирание, схватила тазик и быстро вышла из палаты. Глядя на ее удаляющуюся фигуру, честно признаюсь, чувствовал, как у меня защемило сердце. При всем моем самомнении у меня и в мыслях не было, что она несчастна из-за меня, но если такая жизнерадостная девушка демонстративно плачет на глазах у мужчины, а затем, рассердившись, порывисто уходит, дело серьезное. Или же, может статься, во мне вновь взыграло самомнение, которое я напрасно пытался подавить, недавнее чувство унижения как ветром сдуло, я вновь любил, хотелось кричать, и, лежа на кровати, я только бессильно поднимал и опускал руки. И совершенно напрасно. Тотчас выяснилось, почему Мабо плакала. Золотая рыбка, растиравшая моего соседа Льва, бросила небрежно:
– Ей вчера досталось. Она так разошлась и так шумела, что вечером Госпожа Бамбук устроила ей нагоняй.
Госпожа Бамбук – главная среди ассистенток. Она вправе делать им выговор. Ну, тогда понятно. Ничего серьезного. Все разъяснилось. Выругала начальница, вот она и расплакалась, эка невидаль. Я был разоблачен, все – и Лев, и Золотая рыбка – стали свидетелями моего жалкого тщеславия и теперь глядят на меня с сочувствующими улыбками. В такой момент даже Новому человеку не остается ничего другого, как закусить язык. Решено. Мабо не для меня. Новый человек легко расстается с надеждами. Любовные страдания ему неведомы. Отныне буду полностью игнорировать Мабо. Она как кошка. Несносная девчонка! Я сейчас лопну от смеха – ха-ха-ха…
Обед принесла Госпожа Бамбук. Обычно она сразу же уходит, но сегодня, поставив поднос на низкий столик возле кровати, подняла голову, точно глядя на что-то вдалеке, подошла к окну и, опираясь двумя руками о край, некоторое время молча стояла спиной ко мне. Видимо, смотрела на пруд в саду. Я сел на кровати и немедля приступил к еде. Новый человек не высказывает недовольства приправой к рису. Сегодня к рису были сушеные иваси и вареная тыква. Я грыз хрустящих рыбешек, начиная с головы. Надо тщательно их пережевывать, чтобы насытиться.
– Воробей…
Услышав свое имя, произнесенное почти беззвучным шепотом, точно вздох, я оторвался от еды и поднял голову – Госпожа Бамбук, сложив руки за спиной, стояла ко мне лицом и со своей всегдашней улыбкой спросила тихо-тихо, буквально точно вздохнула:
– Правда, что Мабо плакала?
– Да, – ответил я громко, не понижая голоса. – Сказала, что несчастна.
Надо жевать, жевать, это полезно для кровообращения.
– Противный! – прошептала госпожа Бамбук, хмурясь.
– Я не при чем.
Новый человек всегда говорит что думает. Его не интересуют женские склоки.
– А мне это неприятно, – она улыбнулась. И покраснела.
От смущения я заглотил рис, не прожевав.
– Кушайте не торопясь, – поспешно пробормотала она и, пройдя мимо меня, вышла из палаты.
Наверно, я был слишком резок. Но правда же! Воображает о себе невесть что, а сама не может держать себя в руках. Не знаю почему, но меня это ужасно раздражало. Разве она не начальница над ассистентками? И она беспокоится только потому, что обругала кого-то! Мне это казалось постыдным. Госпожа Бамбук должна быть более твердой. Однако после того как я набрал из керамической кадки третью чашку риса, пришел мой черед покраснеть. В кадке оказалось слишком много риса. Обычно его хватает ровно на три чашки, но сегодня на дне осталось еще на одну чашку. Я был неприятно удивлен. Не люблю такого рода подачек. От таких подачек, даже сделанных из лучших побуждений, еда вкуснее не становится. Невкусный рис не насыщает кровь и тело. Ни на что не годен. Пустая трата времени. Лев бы сказал: «Мать Госпожи Бамбук наверняка человек старозаветных нравов».
Я съел свои обычные три чашки, оставив в кадке нетронутой дареную порцию риса. Спустя какое-то время как ни в чем не бывало, с совершенно невозмутимым лицом, пришла Госпожа Бамбук, чтобы забрать поднос.
– Рис остался, – заметил я небрежно.
Госпожа Бамбук, не взглянув на меня, приподняла крышку кадки:
– Противный! – прошептала она так тихо, что я едва расслышал, взяла поднос и с тем же невозмутимым видом ушла.
Госпожа Бамбук часто употребляет слово «противный», и наверняка оно ничего не значит, но я не выношу, когда женщина называет меня противным. Это выводит из себя. Если бы я был прежним, то наверняка бы ей врезал. С чего это я противный? Сама ты противная! В старые годы служанка могла украдкой подложить риса в чашку своего любимчика, какого-нибудь мальчишки на побегушках, но какая это глупая, презренная любовь! Позор! Посмешище! У меня с тех пор, как я стал Новым человеком, есть своя гордость! Даже когда еды мало, если пережевывать ее в хорошем расположении духа, можно вполне ею насытиться. Я считал Госпожу Бамбук сильной женщиной, но нет, от женщин никакого толку. Именно потому, что обычно она кажется такой разумной и холодной, стоит ей, как сейчас, сделать глупость, это особенно резко бросается в глаза, как пятно грязи. Очень, очень жаль. Госпожа Бамбук должна вести себя более твердо. Будь на ее месте Мабо, глупый поступок только придал бы ей очарования, но для женщины с роскошным телом глупость непростительна. Я дописал до этого места, пользуясь послеобеденным отдыхом, как вдруг по громкоговорителю в коридоре раздался приказ всем воспитанникам в новом корпусе немедленно собраться на балконе.
Я отложил письмо и направился на балкон второго этажа. Оказывается, прошлой ночью в старом корпусе скончалась молодая девушка по имени Нарусава Итоко, и все собрались, чтобы проводить ее в последний путь. Двадцать три мужчины из нового корпуса и шестеро женщин из флигеля нового корпуса с напряженными лицами, выстроившись на широком балконе в четыре ряда, как в боевом порядке, ожидали вынос гроба. Вскоре гроб с телом Нарусавы Итоко, обернутый белым полотном, красиво сиявшим в лучах осеннего солнца, в сопровождении близких родственников показался из старого корпуса и медленно поплыл по узкой тропинке, спускающейся в сосновую рощу в сторону шоссе. Какая-то женщина, по-видимому, мать Нарусавы, плакала, на ходу вытирая платком слезы. Группа инструкторов и ассистенток в белых халатах с низко опущенными головами сопровождали гроб до половины пути.
«Как славно!» – думал я. Благодаря смерти человек обретает полноту и совершенство. Пока мы живем, мы не совершенны. Насекомые и птицы при жизни совершенны, но, умерев, становятся всего лишь трупом. Ни завершенности, ни незавершенности, только возвращение в ничто. У человека все наоборот. Парадоксально, но человек только после смерти становится человеком в полном смысле этого слова. Нарусава умерла в борьбе с болезнью, и вот сейчас, когда завернутый в белоснежное полотно гроб с ее телом спускался вниз по тропинке, исчезая в сосновой роще, ее молодая душа впервые с такой силой заявила о себе, заявила торжественно, явственно, красноречиво. Мы уже никогда теперь не забудем Нарусаву. Я молитвенно сложил ладони в сторону сияющего белого полотна.
Прошу, не пойми меня неправильно. Я назвал смерть славной, но это не означает, что я недооцениваю человеческую жизнь и отношусь к ней легкомысленно. Я никогда не был сентиментальным и малохольным «поклонником смерти». Мы живем по соседству со смертью, расстояние, отделяющее нас от нее, тоньше бумаги, поэтому смерть нас уже не ужасает. Не забывай об этом.
Читая мое письмо, ты наверняка возмутишься тем, что в то время, когда в Японии царят гнев, самобичевание и уныние, меня окружает такая беззаботная и веселая атмосфера. И не безосновательно. Но все же я не настолько туп. Не думай, что я целыми днями покатываюсь со смеху. Об этом даже излишне говорить. Каждый вечер, в половине девятого, во время информационного часа, нам сообщают новости за прошедший день. Бывают ночи, когда, накрывшись одеялом, я молча лежу в постели и не могу уснуть. Но сейчас я не хочу рассказывать тебе о том, что само собой разумеется. Мы туберкулезники. У каждого из нас сегодня ночью может открыться кровотечение и с каждым из нас может произойти то же, что с Нарусавой. Источник нашего смеха – камешек, закатившийся в угол ящика Пандоры. Людей, живущих по соседству со смертью, влекут улыбки цветов, а не вопросы жизни и смерти. Увлеченные смутным цветочным благоуханием, мы взошли на неведомый гигантский корабль и плывем, предавшись воле небес. Я не знаю, к какому острову вынесет наш корабль эта пресловутая воля небес. Но мы должны ввериться нашему пути. Я пришел к пониманию того, что ни жизнь, ни смерть не являются ключом к счастью или несчастью человека. Умерший достиг полноты и совершенства, живущий стоит на палубе, готовящегося к отплытию корабля, и они держат друг друга за руку. Корабль медленно отдаляется от причала.
«Смерть – славная штука». Не напоминает ли это тебе самообладание закаленного в плаваниях морехода? У Нового человека нет сентиментальности по отношению к жизни и смерти.
8 сентября