Сегодня, как обещал, расскажу о санатории. Около часа на автобусе от города Э., выходишь на остановке «Мост Коумэбаси». Здесь можно сделать пересадку, но от моста Коумэбаси до санатория рукой подать. Чем ждать автобуса, быстрее дойти пешком. Так поступают большинство посетителей санатория. Пройдя от Коумэбаси по асфальтовой дороге, огибающей слева горный массив, вскоре оказываешься перед маленькими каменными воротцами, расположенными у подножия скал. Здесь начинается сосновая аллея. Идешь по ней вдоль горного хребта до самого конца. Впереди виднеются крыши двух зданий. Это и есть тот странный туберкулезный санаторий под названием «Путь к здоровью», услугами которого я имею честь пользоваться. Он состоит из двух корпусов – старого и нового. Старый корпус довольно неказистый, зато новый – элегантное, светлое здание. Пациенты, прошедшие курс интенсивной терапии в старом корпусе, со временем переселяются в новый корпус. Но меня как относительно здорового в виде исключения сразу поместили в новый корпус. Моя палата расположена слева от главного входа и называется «Сакура». Каждой палате присвоено какое-нибудь невыносимо «красивое» название: «Сакура», «Весенняя листва», «Лебедь», «Подсолнух».
Палата «Сакура» представляет собой довольно просторную, вытянутую в длину комнату в европейском стиле. Четыре массивные деревянные кровати обращены изголовьем на юг, моя – в самой глубине палаты, прямо под большим застекленным окном с видом на Отомэ га икэ – Девичий пруд (так себе название). От него веет прохладой, а вода такая прозрачная, что видно проплывающих карасей и золотых рыбок. Короче, не могу жаловаться. Думаю, это лучшее место в палате. Кровать – деревянная, громоздкая, без пружин, но зато надежная, по бокам в ней устроено множество полочек и выдвижных ящиков, и даже после того, как я уложил в них все свои вещи, осталось свободное место.
Теперь познакомлю тебя с моими старшими товарищами по палате. Моего соседа зовут Оцуки Мацуэмон. По внешнему виду и по характеру он вполне соответствует своему имени: солидный человек средних лет. Говорят, он корреспондент столичной газеты. Рано потерял жену и живет вдвоем со взрослой дочерью. Дочь вместе с ним эвакуировалась из Токио в дом, расположенный в горах неподалеку от санатория, и время от времени посещает своего одинокого отца. Он постоянно в дурном расположении духа. Обычно немногословный, иногда вдруг становится страшно напористым. По всему видно, человек с высокими понятиями. И наверняка со склонностью пофилософствовать, но об этом еще рано судить. У него роскошные черные усы, но он сильно близорук, за толстыми стеклами очков моргают маленькие розовые глазки. На кончике его круглого носа упрямо повисает капелька пота, он часто сильно трет его полотенцем, из-за этого его нос такой красный, что, кажется, вот-вот выступит кровь. Однако когда, прикрыв глаза, он о чем-то думает, в нем видно духовное благородство. Не удивлюсь, если он вдруг окажется какой-нибудь знаменитостью. В санатории его прозвали Лев из Этиго[153]. Причины не знаю, но прозвище ему чрезвычайно подходит. Его оно, судя по всему, не раздражает. Не удивлюсь, если он сам придумал его для себя, но наверняка сказать не могу.
Следующий – Киносита Сэйсити. По профессии штукатур. Двадцать восемь лет, еще не женат. Слывет самым красивым мужчиной в санатории. Кожа бледная, нос орлиный, глаза ясные, короче, превосходный экземпляр. Однако все портит его походка: на ходу он привстает на носки и покачивает задом. Почему у него такая манера ходить? Может быть, таким образом он хочет продемонстрировать свою «музыкальность»? Загадка. Он знает много модных песен, но лучше всего, как он думает, ему удаются народные любовные песенки в жанре додоицу. Я уже имел счастье выслушать пяток. Мацуэмон слушает молча, закрыв глаза, но меня они нервируют. Все это глупейшие, бессмысленные песенки вроде того, что «накоплю гору денег, размером с Фудзи, и буду тратить каждый день по пятьдесят сэн». Только и думаешь – хоть бы ты заткнулся. А есть еще песенки жалобные, эти самые ужасные. В них есть что-то вроде драматического сюжета. «Эй, братишка…» – и пошло-поехало, уши вянут. Но обычно он поет только две песни за раз. Он бы с радостью пел еще и еще, но Мацуэмон не позволяет. Когда он заканчивает вторую по счету песенку, Лев открывает глаза и говорит: «Хватит». Иногда добавляет: «Это вредно для здоровья». Неясно, кому, по его мнению, это вредно, поющему или слушающему. И все-таки этот Сэйсити совсем не плохой человек. Он говорит, что обожает хайку, ночью, перед отходом ко сну, декламирует Мацуэмону какие-нибудь современные трехстишия и просит оценить их, но Лев отмалчивается, и это так сильно огорчает Сэйсити, что он тотчас засыпает. В такие моменты невозможно смотреть на него без жалости. Сэйсити относится ко Льву с большим почтением. У этого изысканного молодого человека прозвище Танцор.
Следующий по порядку – Нисиваки Кадзуо. Он начальник почтового отделения или что-то в этом роде. Тридцать пять лет. Я люблю его больше всех. Время от времени его посещает маленькая, тихая жена. Они о чем-то перешептываются. Выглядит это очень трогательно. Танцор и Лев от смущения стараются не смотреть в их сторону. Прозвище Нисиваки – Хвощ. Не потому ли, что он такой длинный и тощий? Его не назовешь красавцем, но в нем чувствуется порода. Чем-то похож на студента университета. Его застенчивая улыбка чудесна. Иногда я жалею, что он не мой сосед. Но по ночам он издает во сне странные стоны, и тогда я радуюсь, что он спит не у меня под боком. Итак, я покончил с описанием моих старших товарищей по палате, теперь будет короткий доклад о самом санатории и практикуемом в нем необычном лечебном процессе. Распорядок дня у нас такой:
6:00 – подъем
7:00 – завтрак
8:00–8:30 – лечебная гимнастика
8:30–9:30 – растирание
9:30–10:00 – лечебная гимнастика
10:00 – обход директора санатория (по воскресеньям обход совершает инструктор Номино)
10:30–11:30 растирание
12:00 – обед
13:00–14:00 – лекция (по воскресеньям – расслабляющая радиотрансляция)
14:00–14:30 – лечебная гимнастика
14:30–15:30 – растирание
15:30–16:00 – лечебная гимнастика
16:00–16:30 – свободное время
16:30–17:30 – растирание
18:00 – ужин
19:00–19:30 – лечебная гимнастика
19:30–20:30 – растирание
20:30 – информация
21:00 – отход ко сну
Как я уже упоминал выше, за время войны большинство клиник сгорели, а из уцелевших многие закрылись из-за нехватки снабжения и персонала, поэтому туберкулезники, нуждающиеся в длительной госпитализации, и особенно такие, как я, стесненные в средствах, не знали, куда податься. А в этих краях, по счастью, не было налетов вражеской авиации, и местные влиятельные благотворители после нескольких попыток заручились поддержкой властей, перестроили находившийся в горах префектуральный санаторий, пригласили профессора Тадзиму, и в результате появился наш своеобразный туберкулезный санаторий, не требующий больших материальных ресурсов. Одного взгляда на распорядок дня достаточно, чтобы понять, насколько все здесь не похоже на обычный туберкулезный санаторий или больницу. Все устроено так, чтобы исключить понятия «больница» и «больной».
Директора никогда не называют директором больницы, врачи, начиная с его заместителя, – это «инструкторы», медсестры – «ассистентки», мы, пациенты, – «воспитанники». Все это заведено по инициативе профессора Тадзимы. Говорят, что его нововведения в организации работы санатория и оригинальный метод лечения, показавший необыкновенно хорошие результаты, привлекли к нему внимание всего врачебного сообщества. Он совершенно лыс и выглядит на пятьдесят, на самом деле ему едва за тридцать, и он еще холост. Это высокий, худощавый, сутулящийся, неулыбчивый человек. Лысые люди обычно имеют правильные черты лица, вот и у профессора Тадзимы лицо овальной формы, отвечающее традиционным канонам мужской красоты. Опять же, как свойственно многим лысым мужчинам, характер у него капризный и скрытный – кошачий. Я его немного побаиваюсь. Каждый день в десять утра в сопровождении инструкторов и ассистенток директор совершает обход, и в это время во всем санатории царит полная тишина. Воспитанники перед ним трепещут. Но даже ему дали прозвище. За глаза и шепотом его называют Киёмори[154].
Наверное, следует подробнее рассказать о здешнем распорядке дня. «Лечебная гимнастика» – это, если коротко, упражнения на растяжение рук, ног и мышц живота. Опускаю скучные подробности, опишу лишь в общих чертах главное: ложишься навзничь на кровать, разводишь руки и ноги, разминаешь по очереди пальцы, кистевые суставы, предплечья, затем втягиваешь и раздуваешь живот, это самое трудное упражнение, зато и, наверное, самое важное, потом – упражнения для ног, по-разному растягиваешь ножные мышцы, напрягаешь и расслабляешь. Закончив, повторяешь еще раз всю последовательность упражнений, начиная с рук, и так в течение получаса, пока не выйдет отведенное время. Как ясно из расписания, лечебная гимнастика назначается два раза в первой половине дня и три раза во второй, так что это довольно утомительно. С точки зрения прежних врачебных представлений, больным туберкулезом такие интенсивные физические упражнения противопоказаны, но этот метод лечения – один из тех, которые вынужденно стали применять ввиду нехватки лекарств в условиях военного времени. В нашем санатории утверждают, что чем усерднее человек выполняет физические упражнения, тем быстрее он выздоровеет.
Далее напишу немного о растираниях. Эта процедура тоже, как мне кажется, специфика нашего санатория. За нее отвечают здешние бойкие и жизнерадостные ассистентки.
Для растирания используют щетки со щетиной ненамного мягче жесткой щетины на щетках, которыми расчесывают волосы во время стрижки. Поначалу довольно больно, при неудачном трении в некоторых местах происходит раздражение кожи. Но через неделю более-менее привыкаешь.
В назначенное время те самые бойкие жизнерадостные ассистентки, распределив между собой работу, растирают по очереди всех воспитанников. Они опускают сложенное полотенце в маленький тазик с водой, затем смачивают щетку, прижимая ее к влажному полотенцу, и после этого приступают к растиранию. Растирание, как правило, захватывает почти все участки тела. В первую неделю после поступления в санаторий растирают только руки и ноги, после – все тело. Пациент ложится на бок, ему растирают в первую очередь руку, затем ногу, грудь, живот, после чего он переворачивается на другой бок и ему растирают с другой стороны руку, ногу, грудь, живот, спину и бедра. Когда привыкнешь, довольно приятно. Особенно когда трут спину, – ощущение непередаваемое. Среди ассистенток есть умелые, а есть и совсем неловкие. Но об ассистентках напишу потом.
Можно сказать, что жизнь в санатории делится на гимнастику и растирания. Хотя война закончилась, снабжение еще не восстановлено, а потому, не правда ли, нет ничего плохого в том, чтобы по меньшей мере демонстрировать решимость победить свой недуг. Помимо медицинских процедур во второй половине дня в час – лекция, в четыре часа – свободное время, в половине девятого – информация. Лекции читают директор, инструкторы, а также приезжающие с инспекцией специалисты в разных областях. Они говорят в микрофон, и их голос из расположенных в разных местах коридора громкоговорителей доносится в наши палаты. А мы, сидя на кроватях, молча слушаем.
Во время войны из-за нехватки электроснабжения использовать громкую связь было невозможно, пришлось сделать перерыв, но по окончании войны с электричеством стало полегче, и чтение лекций сразу возобновили. Директор читает нам лекции по истории развития науки в Японии. Голос у него монотонный, но говорит он разумные вещи, доходчиво рассказывая о том, с какими мучительными проблемами сталкивались в старину те, кто хотел заниматься наукой. Вчера он рассказывал о «Началах голландской науки» Сугиты Гэмпаку[155]. Гэмпаку одним из первых приступил к чтению европейских книг, но тотчас столкнулся с проблемой перевода: «Подобно кораблю, вышедшему в океан без руля, в безбрежности нет опоры, и остается только дивиться и теряться в догадках…» – это хорошо сказано. О трудностях, с которыми сталкивался Гэмпаку и современные ему ученые, мне еще в средней школе рассказывал учитель истории Кияма Гаммо, но сейчас я воспринял все это по-новому. Гаммо ограничивался всякими анекдотическими пустяками: например, рассказывал, что Гэмпаку был невероятно уродлив, все лицо в оспинах… Как бы там ни было, ежедневные лекции директора меня здорово развлекают. По воскресеньям вместо лекции передают музыкальные записи с какой-нибудь грампластинки. Я не любитель музыки, но раз в неделю послушать что-нибудь не так уж плохо. В промежутках между грамзаписями иногда поют наши ассистентки, но это меня скорее раздражает, чем развлекает. Другие воспитанники от их пения в восторге. Сэйсити слушает, щуря глаза от удовольствия. Уверен, он только и мечтает о том, чтобы его жалобные песни транслировали по громкой связи на весь санаторий.
«Свободное время» в четыре часа пополудни можно назвать «тихим часом». В это время суток у нас, как правило, поднимается температура, тело становится вялым, настроение отвратительное, все вокруг невыносимо, поэтому нам дают полчаса свободного времени, мол, делайте что хотите, на ваше усмотрение, но большинство воспитанников предпочитают молча валяться на своих кроватях. Кстати, в санатории, за исключением ночного сна, строго запрещено, лежа на кровати, накрываться ватным одеялом. Днем мы лежим в одном ночном халате, без одеяла, впрочем, когда привыкнешь, это даже приятно, чувствуешь себя как-то чище. «Информация» в половине девятого вечера – это сообщение о том, что случилось в мире за прошедший день. Отвечающий за это служащий санатория по громкой связи в коридоре зачитывает новости ужасно напряженным голосом. В санатории как само собой разумеющееся запрещено читать не только книги, но и газеты. Считается, что чтение вредно для здоровья. Что ж, пока я нахожусь здесь, совсем неплохо убежать от половодья докучных мыслей и наслаждаться простой, грубой жизнью, чувствуя уверенность только в одном – для меня началось новое плавание.
Единственное, что меня удручает, – слишком мало свободного времени, чтобы писать тебе письма. Обычно, едва покончив с едой, я тороплюсь достать почтовую бумагу, но мне так много хочется рассказать тебе, что, к примеру, на это письмо ушло два дня. Надеюсь, что со временем, освоившись со здешними порядками, я научусь более умело распоряжаться короткими минутами досуга. Кажется, я уже во многих отношениях стал оптимистом. У меня нет никаких причин для беспокойства. Я позабыл обо всем, что прежде меня тревожило. Кстати, упомяну еще об одном – в санатории меня прозвали Воробей. Дурацкое прозвище. Нечем гордиться. Поначалу мне было ужасно стыдно и досадно, но в последнее время я стал таким благодушным, что даже на прямое обращение «Воробей», отзываюсь без всякого смущения. Понимаешь? Я уже не прежний Косиба Рискэ. Ныне я воробей, порхающий по санаторию «Путь к здоровью». Порхаю и громко чирикаю: «Чик-чик-чик». Помни об этом, читая мои письма. И не надо морщиться и вздыхать: «Какой же он легкомысленный!»
– Воробей! – звонким голосом зовет меня сейчас в окно одна из ассистенток.
– В чем дело? – спокойно откликаюсь я.
– Все хорошо?
– Все хорошо.
– Так держать!
– Буду стараться!
Ты спросишь, что это значит? Так в санатории заведено приветствовать друг друга. Когда ассистентки и воспитанники пересекаются в коридоре, они всякий раз обмениваются этими фразами. Не знаю, с каких пор это повелось, но сомневаюсь, что по распоряжению директора. Наверняка это изобрели сами ассистентки. Здешние медсестры – все как одна ужасно энергичные и почти по-мужски волевые. Давать язвительные прозвища – и директору, и инструкторам, и административным работникам, и воспитанникам – тоже инициатива ассистенток. От их внимания ничто не ускользает. Но об ассистентках, продолжив свои наблюдения, я расскажу подробно в следующий раз. Для начала я хотел дать тебе общее представление о санатории.
Всего доброго.
3 сентября