Ты неверно меня понял. Я отнюдь не впал в уныние. Твое полное сочувствия и утешений письмо смутило меня и заставило покраснеть со стыда. Я все никак не мог успокоиться. Не обижайся, но, читая твое письмо, подумал: «Как же все это устарело!» Занавес поднялся, и перед нами открылся новый мир. Совершенно новый мир, неведомый тем, кто жил до нас.
Не пора ли избавляться от наших набивших оскомину претенциозных привычек? В них нет ничего, кроме лжи и лицемерия. Болезнь, поселившаяся в моей груди, уже нисколько меня не тревожит. Я забыл о своей болезни. И не только о болезни. Я забыл обо всем. Я отправился в санаторий «Путь к здоровью», конечно же, не потому, что с окончанием войны во мне будто бы внезапно проснулась жажда жизни, а в наше время только здоровый человек может рассчитывать на успех, и уж, конечно, в последнюю очередь думал я о том, чтобы, поддавшись сантиментам, продемонстрировать хваленую сыновнюю почтительность к родителям и своим скорым выздоровлением успокоить отца и порадовать мать. Но и не отчаяние стало причиной того, что я согласился отправиться в это захолустье. Мне кажется, привычка искать объяснение каждому нашему поступку – ошибка, присущая устарелому мышлению. Надуманные объяснения чаще всего приводят к ложным домыслам. Мы уже сыты по горло умственными играми. Разве не исчерпаны все привычные понятия? А потому ответственно заявляю, что я оказался в санатории «Путь к здоровью» без какой-либо причины. Настал день, настал час, когда на меня снизошел Святой Дух и слезы омыли мои щеки. Я разрыдался в одиночестве и тотчас почувствовал облегчение, в голове как будто прояснилось. Я стал другим человеком. Я тотчас признался матери в том, что прежде тщательно скрывал: «Я кашляю кровью». Как следствие, отец навел справки и выбрал для меня этот горный оздоровительный санаторий. Вот, собственно, и все. Настал день, настал час – что это значит? Надеюсь, ты понял. В тот самый день[151]. В полдень того самого дня. Когда я услышал чудесный голос с небес, разрыдался и взмолился о пощаде.
С того дня у меня такое чувство, как будто я взошел на новый огромный корабль. Куда он плывет? Не знаю. Мне все еще кажется, что я вижу сон. Корабль медленно отдаляется от берега. У меня всего лишь смутное предчувствие, что он идет совершенно новым, нехоженым курсом, по неизведанным просторам, но я не вижу для себя нынешнего другой возможности, кроме как довериться этой громаде, устремившейся вперед по воле небес.
Боюсь, как бы ты опять не истолковал мои слова превратно. Отчаяние не заставит меня отказаться от себя. С отплытием любого корабля всегда связана какая-то неясная надежда. Такова испокон веков неизменная человеческая природа. Ты, конечно же, знаешь греческий миф о ящике Пандоры. Как только ящик, несмотря на запрет, открыли, болезни и горести, ревность, алчность, подозрительность, коварство, голод, ненависть и прочие злобные насекомые выползли из него, взлетели, затмевая темными роями небо, и с тех пор люди на веки вечные обречены на мучительные страдания, но говорят, что в углу ящика остался маленький, как маковое зерно, сверкающий камушек и на этом камушке едва различимо выведено слово «надежда».
Так установлено с давних времен. Человек не способен на отчаяние. Надежда часто обманывает, но столь же часто обманывает то, что мы называем отчаянием. Будем откровенны. До каких бы глубин несчастья ни падал человек, катясь кубарем вниз, он хватается за соломинку последней надежды. Так предписано богами Олимпа еще со времен ящика Пандоры. Оставив на берегу людей, которые, называй они себя оптимистами или пессимистами, равным образом ходят, задрав нос, разглагольствуя налево и направо и всячески демонстрируя воодушевление, наш корабль – корабль новой эпохи – плавно скользит вперед. Ему не грозит застой. Все в природе бессознательно тянется к солнечному свету, как виноградная лоза. Пора прекращать огульно обвинять кого бы то ни было в отсутствии патриотизма. Это делает наш несчастный мир только еще более унылым. Обвиняющий ничем не лучше того, кого он обвиняет. Я был бы счастлив, если бы политики, оправдываясь поражением в войне, не пускались на всевозможные хитрости, в спешке придумывая, как облапошить народ лживыми обещаниями, но поскольку именно такое безответственное лицемерие привело Японию к катастрофе, отныне надо быть особенно бдительными. Если это повторится еще раз, весь мир от нас отвернется. Хватит трубить о своем величии, пора стать открытыми и простыми людьми. Новый корабль уже выходит в открытое море.
Что касается меня, до сих пор я пребывал в довольно мрачном настроении. Как ты знаешь, весной прошлого года, только я окончил среднюю школу, у меня внезапно подскочила температура. Это было воспаление легких. Три месяца я провел в постели и не смог сдать экзамены в колледж. Даже когда я как будто немного поправился и встал на ноги, небольшая температура все еще держалась. Врач заподозрил плеврит. Я продолжал бездельничать дома и пропустил экзаменационную сессию. К этому времени у меня пропало всякое желание поступать в престижный колледж, но чем заниматься, если я откажусь от дальнейшей учебы, не имел ни малейшего представления. Сидеть дома и бездельничать – значит постоянно чувствовать себя виноватым перед отцом, да и по отношению к матери это в высшей степени недостойно. Ты никогда не был безработным, тебе трудно понять, но, поверь, это был настоящий ад. В ту пору я утруждал себя только тем, что время от времени пропалывал наш огород. Таким образом я пытался сохранить лицо, изображая из себя земледельца. Как ты знаешь, на задах нашего дома имеется довольно большой огород. Не знаю, почему, но с давних пор он был зарегистрирован на мое имя. Это не единственная причина, но, стоило мне выйти в огород, я чувствовал огромное облегчение, как будто на короткое время сбежал из-под домашнего гнета. За последние пару лет огород перешел под мою ответственность. Я выпалывал сорняки, взрыхлял землю, насколько мне хватало сил, ставил опоры для помидоров, гордясь, что своим трудом хоть немного способствую росту пищевой продукции в стране. Вот так, обманывая себя, я проживал день за днем, и все же, признаюсь тебе, беспокойство, которое обмануть невозможно, крепко вцепившись в меня, продолжало, как черная туча, нависать в глубине души. Какая судьба меня ждет при такой жизни? Неужели я ни на что не годный калека? От одной этой мысли на меня находил столбняк. Что же мне делать? Я был в полной растерянности. Было невыносимо осознавать, что моя безалаберная жизнь совершенно бессмысленна и в тягость другим людям. Ты с твоими блестящими способностями вряд ли поймешь, но в мире нет горше мысли: «Моя жизнь – обуза для окружающих. Я лишний человек».
И однако, знаешь, пока я предавался этим капризным, старомодным, вялым страданиям, ветряная мельница мира продолжала вращаться с бешеной скоростью прямо перед моими глазами. В Европе сокрушили нацизм, на Востоке бои с Филиппин перекинулись на Окинаву, американцы начали бомбить Японию… Я ничего не понимаю в военной стратегии, но по молодости лет оснащен чувствительными антеннами. Своим антеннам я могу доверять. Как только в стране начинается депрессия или кризис, они мгновенно начинают вибрировать. Этому нет разумного объяснения. Можно назвать это интуицией. С начала лета нынешнего года моя антенна, уловив приближение небывало огромной волны, затрепетала. Но я не принимал никаких мер. Только нервничал. Всю свою энергию я вложил в беспорядочную работу на огороде. Под жгучими лучами солнца, постанывая, я вскопал, орудуя тяжеленной мотыгой, землю и высадил саженцы батата. Сейчас мне уже трудно понять, ради чего я каждый день с таким остервенелым упорством продолжал работу на огороде. Я был в ярости на свое никчемное тело и хотел жестоко наказать его, осыпая злобной бранью. Бывали дни, когда я доходил до такой степени отчаяния, что, каждый раз опуская мотыгу, стонал: «Умри! Сдохни! Умри! Сдохни!» Я высадил шестьсот саженцев батата. «Хватит надрываться на огороде. С твоим здоровьем это только во вред», – сказал мне отец за обедом, а через три дня, поздно ночью, я проснулся от приступа сухого кашля, и одновременно что-то заклокотало в груди. Я сразу догадался, что это не к добру. Я читал в какой-то книге, что перед кровохарканьем в груди начинает клокотать. Я перевернулся на живот, и тотчас произошло то, чего я опасался. Удерживая во рту сгусток, припахивающий кровью, я стремглав бросился в уборную. Так и есть, кровь. Я долго стоял в уборной, но крови больше не было. Я тихо прокрался в кухню и прополоскал рот соленой водой, вымыл лицо, руки и вернулся в постель. Стараясь не кашлять и сдерживая дыхание, я лежал неподвижно и был на удивление спокоен. Казалось, я уже давно ждал этой ночи. Даже всплыли слова: «заветная мечта». Завтра я, стиснув зубы, продолжу работу на огороде. Ничего не поделаешь. У меня нет другого смысла в жизни. Такова моя доля. В самом деле, чем скорее я умру, тем лучше. Пока во мне есть силы, я буду заставлять свое тело работать до изнеможения, чтобы приносить хоть малую пользу в деле производства продуктов питания, а потом навсегда распрощаюсь с миром и избавлю страну от лишнего нахлебника. Только так я, никчемный инвалид, могу послужить процветанию государства. Ах, поскорее бы умереть!..
На следующее утро я встал на час раньше обычного, быстро свернул матрас и, не завтракая, вышел в огород. Что-то стал делать на грядках. Сейчас мне все это представляется каким-то адским кошмаром. Разумеется, я намеревался до самой смерти не говорить никому о своей болезни. Терпеть ухудшение своего состояния в тайне, чтобы никто ни о чем не догадывался. Наверно, такие мысли и называют упадническими. Той же ночью я украдкой пробрался в кухню и залпом выпил чашку полученного по карточкам рисового спирта! Посреди ночи у меня опять началось кровохарканье. Я внезапно проснулся, кашлянул два-три раза, и вновь пошла кровь. На этот раз я не успел добежать до уборной. Я распахнул стеклянную дверь и, босиком рванув в сад, выхаркнул. Кровь шла горлом, не переставая, мне казалось, что она фонтаном бьет из глаз и ушей. Я выхаркнул не меньше двух чашек крови, после чего кровотечение остановилось. Я палкой закопал испачканную кровью землю так, чтобы никто не заметил, и в этот момент внезапно прозвучала сирена воздушной тревоги. Вероятно, это был последний ночной налет в Японии, а может, и во всем мире. Когда в полуобморочном состоянии я выполз из бомбоубежища, уже светало. Наступило пятнадцатое августа.
Но и в тот день я вышел в огород. Прочитав это, ты наверняка усмехнешься. Но, знаешь ли, мне было не до смеха. Сам посуди, что еще мне оставалось делать? Положение было безвыходным. После всех моих мучительных сомнений и колебаний разве не логично было решение умереть простым крестьянином? Как крестьянин, упасть и умереть на огороде, возделанном своими руками, такой была моя заветная мечта. Умереть как можно быстрее, ни о чем не заботясь. Я повалился навзничь среди бобовых зарослей. У меня кружилась голова, меня бил озноб, я весь покрылся холодным липким потом. Но когда, теряя сознание, я уже готовился освободиться от всех своих мучений, меня позвала мать. Она велела мне побыстрее вымыть руки и ноги и явиться в кабинет отца. Мать, которая всегда говорит, улыбаясь, в этот раз выглядела удивительно серьезной. Сидя перед радиоприемником в кабинете отца – был уже полдень, – я плакал, слушая голос с небес, слезы текли у меня по щекам, я был весь залит чудесным светом, как будто ступил в иной мир или взошел на огромный, готовящийся к отплытию корабль, короче, я вдруг обнаружил, что уже не тот, каким был прежде. Не буду утверждать, что на меня сошло озарение и я осознал, что жизнь и смерть едины, но разве и в самом деле смерть и жизнь не одно и то же? И та, и та одинаково прискорбны. Среди тех, кто торопит свою смерть, немало позеров. Но и мои так называемые страдания были всего лишь попыткой покрасоваться. Не пора ли нам отбросить старые замашки? В своем письме ты пишешь о «трагической решимости», но все трагическое мне сейчас напоминает гримасы актера-любовника на сцене захудалого театра. Мне сейчас не до трагедий. В этом слове мне слышится какая-то фальшь. Корабль уже отошел от причала. А в отплытии корабля всегда есть какая-то тайная надежда. С унынием покончено. Легкие меня больше не беспокоят. Получив твое письмо, полное сочувствия и утешений, я, по правде сказать, растерялся. В моих планах, отбросив сомнения, ввериться отплывающему кораблю. В тот день я сразу же рассказал матери обо всем. Рассказал с меня самого удивившим спокойствием: «Вчера вечером у меня было кровохарканье. И позавчера».
Как видишь, нет никакой причины того, что я оказался здесь. Уж во всяком случае не внезапно проснувшаяся во мне любовь к жизни. Я перестал притворяться, только и всего.
Отец навел справки и выбрал для меня этот санаторий – «Путь к здоровью». Как тебе известно, мой отец – профессор математики. Наверняка о математических расчетах он знает все, но считать деньги так и не научился. Мы бедны, поэтому я не мог рассчитывать на дорогое лечение. В этом отношении далекий от роскоши «Путь к здоровью» мне в самый раз. Я ни на что не жалуюсь. Мне обещают, что через шесть месяцев я буду полностью здоров. С того раза у меня больше не было кровохарканья. Даже мокрота с кровью прошла. Я стал забывать о своей болезни. Директор санатория говорит, что «забыть о болезни» – самый верный путь к выздоровлению. Он человек со странностями. Назвал туберкулезный санаторий «Путь к здоровью»[152] и, приноравливаясь к вызванному войной недостатку продовольствия и лекарств, разработал собственный оригинальный метод борьбы с туберкулезом, дав тем самым надежду многим поступившим к нему пациентам. И все же, надо сказать, это довольно странное лечебное учреждение. Здесь происходит столько всего забавного, ну, да ладно, об этом в следующих письмах. Со мной все в порядке, не беспокойся. Будь здоров.
25 августа 1945