Ноют ноги, трудно в гору вверх тебе идти

По крутой тропе, но светлый голос

У подножия звучит, вселяя в душу

Мужество и силы для борьбы.

16 апреля, пятница

Ужасный ветер. Когда весной в Токио дует сильный северный ветер, погода становится просто несносной. Даже в комнату вторгается пыль, поверхность стола делается шершавой, лицо тоже покрыто пылью, отвратительное ощущение. Сейчас закончу писать и приму ванну. Кажется, даже спина в пыли, невыносимо.

Решил с сегодняшнего дня начать вести дневник. Почему-то в последнее время каждый день представляется мне очень важным. Кто-то, кажется Руссо, говорил, что характер человека формируется с шестнадцати до двадцати лет, может, это действительно так. Мне уже шестнадцать. И когда мне исполнилось шестнадцать, во мне словно вдруг что-то переломилось, и я резко изменился. Правда, скорее всего, никто этого не заметил. Наверное, потому, что изменения во мне носят, если можно так выразиться, метафизический характер. Когда мне исполнилось шестнадцать, все стало видеться мне иначе: и горы, и море, и цветы, и проходящие по улице люди, и синее небо. Еще я в какой-то степени открыл для себя существование зла. У меня возникло смутное предчувствие, что в мире существует бесчисленное множество трудно разрешимых проблем. Поэтому у меня теперь постоянно плохое настроение. Я стал очень раздражительным. Вкусив плод с древа познания, человек утрачивает способность смеяться. Раньше я был большим весельчаком, любил посмешить домашних, нарочно валяя дурака. Но в последнее время такое дурацкое паясничанье стало казаться мне ужасно нелепым. И вообще паясничают, как правило, подхалимы и угодники. Когда ты паясничаешь, стараясь всем понравиться, тобой овладевает нестерпимое чувство одиночества. Пустоты. Человек должен серьезно относиться к жизни. Мужчина не обязан всем нравиться. Гораздо важнее завоевать «уважение» окружающих. В последнее время у меня на лице, очевидно, появилось, какое-то странно озабоченное выражение. Даже, пожалуй, слишком озабоченное, дошло до того, что вчера вечером я получил от брата что-то вроде внушения.

– Сусуму, мне кажется, или ты действительно очень уж посерьезнел за последнее время? Враз повзрослел, что ли? – улыбаясь, сказал он мне после ужина.

Я, хорошенько подумав, ответил:

– Ну, жизнь вообще полна всяких сложных проблем. И отныне мне предстоит с ними столкнуться. Взять хотя бы экзамены…

Едва я начал говорить, как брат прыснул со смеху.

– Все понятно. Но совершенно не обязательно напускать на себя такой мрачный вид. Ты вроде бы даже немного похудел. Потом я тебе прочту шестую главу Евангелия от Матфея.

У меня очень хороший брат. Четыре года назад он поступил на факультет английской литературы Императорского университета, но до сих пор его не окончил. Провалился на экзаменах. При этом его это нисколько не трогает. Провалился он вовсе не потому, что у него голова плохо работает, так что, как мне кажется, стыдиться тут нечего. Провалился он из чувства справедливости. Наверняка было именно так. Учиться ему скучно. Зато ночами он не спит и что-то сочиняет.

Вчера вечером брат прочел мне шестнадцатый и два следующие стиха из шестой главы Евангелия от Матфея. Там содержится важная мысль. Я даже покраснел, устыдившись собственного невежества. Чтобы не забыть, перепишу сюда это поучение крупными знаками.

«Также, когда поститесь, не будьте унылы, как лицемеры; ибо они принимают на себя мрачные лица, чтобы показаться людям постящимися. Истинно говорю вам, что они уже получают награду свою. А ты, когда постишься, помажь голову твою и умой лицо твое, чтобы явиться постящимся не перед людьми, но пред Отцом твоим, Который втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно».

Очень тонкая мысль. Я-то все упрощал, что уж тут говорить. В голове ветер, постоянно лез не в свое дело. Пора, пора задуматься над своим поведением!

«Верши справедливость с улыбкой!» Хороший девиз. Написать, что ли, на листке бумаги и приклеить на стену? Ах, нет, не годится. Получается, что я выставляю себя напоказ. Наверное, я ужасный лицемер. Надо построже следить за собой. Есть мнение, что человеческая личность формируется в период между шестнадцатью и двадцатью годами. Так что сейчас очень важное для меня время.

Итак, с сегодняшнего дня я буду вести дневник: отчасти ради того, чтобы собрать воедино свои беспорядочные мысли, отчасти ради того, чтобы накопить материал, на основании которого можно будет анализировать свою повседневную жизнь, ну, и еще движимый надеждой, что потом, лет этак через десять или двадцать, стану, теребя бородку и самодовольно усмехаясь, мысленно возвращаться к дням своей юности. Впрочем, излишние требовательность и «серьезность» тоже ни к чему.

«Верши справедливость с улыбкой!» Очень точно сказано. Итак, все вышесказанное представляет собой первую страницу моего дневника.

Я хотел еще вкратце написать о том, что было сегодня в школе, но эта ужасная пыль! Даже во рту ощущение шероховатости. Просто невыносимо. Сейчас приму ванну. Тут мне пришло в голову – ну, будешь ты писать, но ведь рядом с тобой нет никого, кому это интересно, – и я впал в уныние. Никто не станет это читать. Как бы я ни старался привлечь внимание к своей особе, избавиться от одиночества вряд ли удастся. Срывая плоды с древа познания, постигаешь, что такое гнев и что такое одиночество.

Сегодня, на обратном пути из школы зашли вместе с Кимурой поесть фасоли. Но об этом я напишу завтра. Кимура тоже одинокий человек.

17 апреля, суббота

Ветер стих, но с утра было пасмурно, днем прошел небольшой дождь, потом понемногу прояснилось, и вечером на небо выплыла луна. Перечитал то, что написал вчера, и мне стало стыдно. Даже покраснел. Да уж, писать я не мастак. Так и не удалось передать душевные терзания шестнадцатилетнего. Не говоря уже о стилистических несообразностях, сами идеи какие-то детские. Но ничего не поделаешь. Сейчас мне вдруг пришло в голову – а почему, собственно, я начал писать дневник именно шестнадцатого апреля, то есть в день, ничем вроде бы не примечательный? Я и сам этого не понимаю. Странно. Вообще-то я давно подумывал о дневнике, к тому же позавчера меня воодушевили прекрасные слова, которые прочел мне брат… Может, потому я и решил – все, с завтрашнего дня начинаю? Шестнадцать лет, шестнадцатое число, шестнадцатый стих шестой главы Евангелия от Матфея. Разумеется, все это случайные совпадения. И глупо им радоваться. Тут надо бы хорошенько поразмыслить. Ну да! Теперь понятно! Пожалуй, дело не в шестнадцатом числе, а в том, что вчера была пятница. А по пятницам я имею обыкновение предаваться размышлениям. Это давно уже вошло у меня в привычку. Как ни странно, в этот день меня всегда словно раздирает на части. Для Иисуса Христа пятница тоже была несчастливым днем. Поэтому пятницу не любят во многих странах, считая, что она не предвещает ничего хорошего. Не то чтобы я под влиянием чужеземцев стал подвержен суевериям, но почему-то в этот день мне трудно оставаться спокойным. Впрочем… Я люблю пятницу. Может, я вообще склонен любить несчастья. Даже наверняка. Собственно, тут нет ничего особенного, но это важное открытие. Не исключено, что то благоговение, которое я испытываю перед разного рода несчастьями, сыграет в будущем существенную роль в формировании моей личности. От этой мысли становится немного не по себе. Получается, что следует быть готовым к худшему. Надо же было такое выдумать! Но такова действительность, тут уж ничего не поделаешь. Открытие истины редко доставляет удовольствие. Плод с древа познания горек.

Итак, сегодня я собирался написать о Кимуре, но мне что-то уже расхотелось это делать. Скажу вкратце – вчера я невольно проникся к нему уважением. Кимура даже у нас в школе считается порядочным сорванцом. Он много раз проваливался на экзаменах и оставался на второй год, ему, должно быть, уже девятнадцать. До сих пор у меня как-то не было случая с ним пообщаться, но вчера, после занятий, он затащил меня в харчевню, там мы ели фасоль и впервые поделились своими соображениями о человеческой жизни.

Неожиданно оказалось, что Кимура завзятый книгочей. Сейчас он изучает Ницше. О Ницше брат мне еще не рассказывал, поэтому я мало что понимал и только краснел. Я пытался завести разговор сначала о Библии, потом о Роке[94], но безуспешно. Поразительно, но все идеи, которые излагал Кимура, находили конкретное воплощение в реальной жизни. По его мнению, идеи Ницше повлияли на приход к власти Гитлера. Он пытался объяснить мне с философской точки зрения, каким именно образом они повлияли, но я абсолютно ничего не понял. Кимура действительно отличается незаурядной тягой к знаниям. Таким другом можно гордиться. Мне бы хотелось, чтобы у нас с ним установились более близкие отношения. По его словам, он в следующем году будет поступать в Пехотное училище. Похоже, ницшеанство сыграло в этом его решении не последнюю роль. Не исключено, конечно, что поступить туда ему не удастся, все говорят, что учиться в этом училище очень трудно. Когда я как бы между прочим сказал: «Может, лучше отказаться от этой идеи», – Кимура пронзил меня недобрым взглядом. Мне даже страшно стало. Надо и мне постараться расширить свои знания, чтобы сравняться с ним. Начну штудировать «1000 английских слов» и еще займусь изучением алгебры и геометрии, причем с самых азов. К такому решению я пришел в результате нашего с ним разговора. К смелым идеям Кимуры я отнесся с большим уважением, но почему-то желания читать Ницше у меня не возникло.

Сегодня суббота. На лекции по этике я задумчиво смотрел в окно. Раньше все окно заполняли пышные цветы сакуры, но теперь они облетели, остались только неприглядные бурые чашечки. В голову лезли разные мысли. Позавчера я заявил: «Жизнь полна всяких сложных проблем… – после чего у меня невольно вырвалось – Взять хотя бы экзамены…» – и брат тут же догадался, что кроется за моими словами. В самом деле, единственное, что в последнее время омрачает мое существование, это мысль об экзаменах в Первый лицей, которые мне предстоит сдавать в будущем году. Да, я ненавижу экзамены. Мыслимое ли дело – ценность человека должна быть бесповоротно определена за какой-нибудь час или два. Это просто не богоугодно. Всем экзаменаторам место в аду. Брат, который всегда переоценивает мои возможности, говорит: «Да ладно, выдержишь, поступай после четвертого класса», – но у меня нет в этом никакой уверенности. Просто мне настолько опротивела школа, что я решил в следующем году обязательно куда-нибудь поступать. Даже если я провалюсь на экзаменах в Первый лицей, то попробую поступить на подготовительное отделение какого-нибудь другого университета попроще. После чего буду двигаться вперед, поставив перед собой некую определенную жизненную цель, что тоже является достаточно сложной проблемой. Только совершенно непонятно, как все это осуществить. Я в полной растерянности, к глазам то и дело подступают слезы. Еще в младших классах учителя говорили: «Главное, стать достойным человеком!» – но что может быть неопределеннее этих слов? Вообще ничего не понятно. Рассчитано на дураков. Совершенно безответственное утверждение. Я уже не ребенок. Понемногу начинаю понимать, как тяжко жить в этом мире. Взять хотя бы учителей средней школы, ведь если разобраться, какое, в сущности, жалкое существование приходится им влачить. Достаточно прочесть хотя бы «Мальчугана» Сосэки[95], чтобы это понять. Одни вынуждены прибегать к услугам ростовщиков, других донимают сварливые жены. Наверное, немало таких, кто потерпел полный жизненный крах. К тому же, судя по всему, они мало образованы. И вот эти жалкие люди без всякой внутренней уверенности, зато с очень важным видом произносят никому не нужные поучения, тем самым внушая ученикам ненависть к школе. Было бы куда лучше, если бы они учили нас чему-нибудь конкретному, имеющему отношение к непосредственной жизни. Почему бы, к примеру, не рассказать без прикрас о своих жизненных неурядицах? Это произвело бы куда более сильное воздействие на наши души. Но они знай себе повторяют всякие общеизвестные истины: что такое право, что такое долг, что такое вселенское сознание, что такое обыденное сознание… Сегодняшняя лекция по этике была особенно скучной. Тема – герой и простой человек, причем лектор, Канэко-сэнсэй, свел все к тому, что, не обинуясь, восхвалял Наполеона и Сократа и поносил простых горожан, которые, по его мнению, являются жалкими существами. Это ведь вообще ни в какие ворота. Далеко не каждый может стать Наполеоном или Микеланджело, но среди простых горожан, преодолевающих трудности повседневной жизни, есть люди, вполне достойные уважения, да и вообще все, что говорит Канэко-сэнсэй, звучит очень уж обобщенно и не имеет никакого смысла. Именно такого, как он, и можно назвать плебеем. У него устаревшие взгляды. Но ничего не поделаешь, ему ведь уже перевалило за пятьдесят. Ах, ужасно, когда ученики начинают жалеть учителей, это просто конец. На самом деле эти учителя до сих пор ничему меня не научили. Мне еще предстоит решить, чем я буду заниматься в будущем году, – естественными науками или гуманитарными! С каждым днем ситуация становится все более напряженной. И все более сложной. А я по-прежнему пребываю в нерешительности. Пока я краем уха слушал бессодержательные речи Канэко-сэнсэя, мной вдруг овладела тоска по Куроде-сэнсэю, который в прошлом году ушел из школы. Я вдруг остро почувствовал, как мне его не хватает. В нем действительно есть что-то особенное. Во-первых, он умен. Еще он мужественный и очень энергичный. Можно даже сказать, что он был кумиром всей школы. Однажды, на уроке английского, он, спокойно переведя монолог короля Лира, вдруг заговорил о другом. Причем совсем с иной интонацией. Он говорил довольно резко. Во всяком случае, голос его звучал тверже обычного. Все опешили, никто не ожидал такого поворота.

– Сегодня у нас последний урок. Да, все в мире недолговечно. А уж отношения между учителем и учениками тем более кратковременны. Уволится учитель и все – он тут же становится для вас чужим человеком. Но вы-то в этом не виноваты, виноваты сами учителя. Все они просто болваны. Бестолочи – и мужчины, и женщины. Я понимаю, что не должен так говорить, но я просто не могу удержаться. Я уж не говорю об атмосфере в учительской! Вопиющее невежество! Непростительный эгоизм. Никто не любит учеников. Я терпел целых два года. Но больше не могу. Решил уйти сам, пока меня не уволили. Сегодня у нас последний урок. Больше мы с вами, скорее всего, не увидимся. Но давайте и впредь будем усердно учиться. Учиться – это прекрасно. Некоторые считают, что после окончания школы вам не понадобится ни алгебра, ни геометрия, но они очень ошибаются. Надо обязательно изучать и ботанику, и зоологию, и физику, и химию. Именно те предметы, которые вроде бы не нужны в повседневной жизни, способствуют формированию вашей личности. При этом вовсе не обязательно бахвалиться потом своими знаниями. Вы можете совершенно спокойно забыть все, чему учились. Держать в памяти – не самое главное, главное стать культурным человеком. Куда важнее воспитать в себе широту души, чем знать наизусть множество формул и слов. Иначе говоря, надо научиться любить. Люди, которые бездельничали в студенческие годы, остаются бездушными эгоистами и после окончания университета. Что касается наук, то что-то вы запоминаете, что-то забываете. Но даже если вы забудете все, чему учились, непрерывные умственные упражнения не проходят даром, всегда остается горсть золотого песка. И это главное. Это самое ценное. Надо учиться. И не стоит торопиться и пытаться тут же, без всяких на то оснований применять полученные знания на практике. Становитесь свободными и культурными людьми! Вот, собственно, и все, что я хотел вам сказать. Это наше последнее занятие. Но я никогда не забуду ваших имен, они навсегда останутся в моей памяти. И вы иногда меня вспоминайте. Жаль так вдруг расставаться, но мы ведь мужчины… Не стоит ничего усложнять. На прощание желаю всем вам здоровья.

Он поклонился нам, его бледное лицо было серьезным. Мне захотелось броситься ему на шею и заплакать.

– Общий поклон! – с трудом удерживаясь от слез, скомандовал староста Ямура. Все шестьдесят учеников молча поднялись с мест и почтительно поклонились учителю.

– О будущем экзамене не волнуйтесь! – сказал тот и впервые улыбнулся.

– Прощайте, учитель! – тихо произнес второгодник Сида и все остальные, вторя ему, прокричали:

– Прощайте, учитель!

Я едва удерживался, чтобы не зарыдать.

Интересно, как поживает теперь Курода-сэнсэй? Может, ушел на фронт? Ведь ему должно быть лет тридцать.

Пока писал о Куроде-сэнсэе, забыл о времени. Уже глубокая ночь, скоро двенадцать. Брат, уединившись в соседней комнате, что-то пишет. Наверное, свой роман. Вроде бы он написал уже больше двухсот страниц. У него день и ночь словно поменялись местами. Встает около четырех часов дня. А потом всю ночь бодрствует. Боюсь, что это вредно для здоровья. Я-то уже совсем засыпаю. Сейчас почитаю воспоминания Токутоми Роки и лягу. Завтра воскресенье, так что можно поспать подольше. Единственное, чем хорошо воскресенье.

18 апреля, воскресенье

Переменная облачность. Сегодня поднялся в одиннадцать. Ничего особенного не происходило. Чего и следовало ожидать. Глупо думать, что раз воскресенье, то непременно должно случиться что-нибудь приятное. Жизнь человеческая вообще довольно однообразна. Завтра опять понедельник. Опять всю неделю придется ходить в школу. Тяжелый все-таки у меня характер. Даже воскресенье меня не радует. Ведь за ним скрывается недоброжелательно поглядывающий на меня понедельник. Понедельник – черный, вторник – цвета крови, среда – белая, четверг – коричневый, пятница – свет надежд, суббота – серая, воскресенье – красный сигнал опасности. Тоскливо.

Утром заставил себя позаниматься английским и алгеброй. Ужасно душно. Сидел в одном ночном махровом халате, ведь мне все равно, как я выгляжу. После ужина пили очень вкусный чай. Брату он тоже понравился. Я еще подумал, что сакэ, наверное, не такое вкусное.

Итак, что бы мне теперь написать? Писать вроде бы не о чем, но, может, написать о семье? Она состоит теперь из семи человек. Мама, старшая сестра, брат, я, наш подопечный Кидзима, горничная Умэя и сиделка Сугино, которая живет у нас с прошлого месяца. Итого семь человек. Отец скончался, когда мне исполнилось восемь лет. При жизни он был довольно известным человеком. Принадлежал к новым интеллектуалам, окончил американский университет, принял христианство. Он был скорее предпринимателем, чем политиком. Правда, в последние годы жизни он вступил в партию Сэйюкай[96] и активно участвовал в политике, но все это продолжалось четыре или пять лет, до этого он был частным предпринимателем. Якобы через несколько лет после начала своей политической деятельности он лишился большей части своего состояния. Не мне говорить о состоянии, но, по-видимому, мама в то время очень страдала. Сразу после смерти отца семья переехала из большого особняка на Усигомэ в наш теперешний дом на Кодзимати. Мама заболела и до сих пор лежит. Но я совершенно не в обиде на отца. Он называл меня «наш бутуз». У меня не сохранилось о нем никаких воспоминаний. Очень хорошо помню одно – по утрам он мыл лицо молоком. Судя по всему, он был ужасным франтом. Даже по фотографии, которая висит в гостиной, можно судить о том, что у него было красивое лицо с правильными чертами. Говорят, больше всего на него похожа сестра. Ей же можно только посочувствовать. В нынешнем году ей исполняется двадцать шесть. В этом месяце, двадцать восьмого числа, она наконец выходит замуж. Ей долго это не удавалось: она ухаживала за больной матерью и занималась нами, младшими. Мать ведь свалилась сразу после смерти отца. У нее началось воспаление спинного мозга. Она уже восемь лет не встает с постели. Несмотря на свое состояние, мама весьма остра на язык и к тому же капризна, стоит нанять ей сиделку, она тут же ее выгоняет. Поэтому без сестры никак не обойтись. Но в январе этого года брат довольно жестко поговорил с мамой, и она все-таки согласилась на брак сестры. В гневе брат ужасен. Поскольку брак сестры будет заключен в ближайшее время, в прошлом месяце у нас в доме появилась сиделка по имени Сугино и, следуя указаниям сестры, начала ухаживать за матерью. Мать, конечно, ворчит, но ей ничего не остается, как смиренно принимать услуги сиделки. С братом даже ей не по силам тягаться. Матушка! Прошу тебя, постарайся не терять присутствия духа, когда сестры не будет с нами, держись, и не только ради брата, но и ради меня! Ведь сестре уже двадцать шесть, жалко ее. Ладно, нечего строить из себя взрослого. Но ведь брак – очень важное событие в жизни человека. Особенно в жизни женщины – пожалуй, для нее нет ничего важнее. И стесняться тут нечего, надо все хорошенько обдумать.

Сестра принесла себя в жертву и достойна всяческого уважения. Не будет преувеличением сказать, что ее юность закончилась тогда, когда она стала заниматься домом и ухаживать за больной матерью. Но мне кажется, что стойкость, которую она проявляла столь долгое время, не прошла для нее даром. Несомненно, сестра заметно остепенилась за последние годы, нам до нее далеко. Стоически перенося жизненные испытания, человек оттачивает свои умственные способности. В последнее время в глазах сестры появилась какая-то особенная чистота и ясность. Близится день ее свадьбы, а она и не думает задаваться, напускать на себя важность. Просто молодец! Скорее всего, ее переход к брачной жизни совершится тихо и спокойно. Ее жених – Судзуока-сан, ему уже сорок, и он занимает ответственный пост. Говорят, у него четвертый дан по дзюдо. Его недостаток – круглый красный нос, но человек он вроде бы добрый. Я не испытываю по отношению к нему ни симпатии, ни антипатии. Он же совсем чужой. Но брат говорит, что, имея такого зятя, можно ни о чем не беспокоиться. Может, он и прав. Только я вовсе не хочу, чтобы зять меня опекал. Главное, чтобы сестра была счастлива. Но как же без нее будет уныло! Как будто в доме вдруг погас свет. Но мы должны держаться. Главное, чтобы сестра была счастлива. Она станет прекрасной женой. Это я заявляю со всей ответственностью как близкий родственник. Лучшей невесты и представить себе невозможно. Мы доставляли ей много забот. Не знаю, что бы с нами было, если бы не она. Наверное, я бы до сих пор оставался малолетним сорванцом. Сестра проницательно угадывала наши индивидуальные способности и заботливо развивала их. Мы трое – сестра, брат и я – связаны высокими платоническими отношениями. Что-то вроде священного союза. Возглавляет же этот союз сестра, которая всегда была разумнее нас. Она сумеет устроить так, что ее супружеская жизнь будет тихой и счастливой. Я в этом уверен. Какие бы страшные беды на них ни обрушились, ничто не омрачит супружеского счастья, гарантией тому ее душевное благородство. Сестра! Поздравляю тебя! Желаю тебе счастья! Извини, что позволяю себе вмешиваться не в свое дело, но ты ведь еще не знаешь, что такое супружеская любовь. (Ну, я-то уж тем более совсем ничего об этом не знаю. Даже представить себе не могу. Не исключено, что в этом вообще нет ничего интересного.) Но если в мире существует то, что можно назвать супружеской любовью, именно ты должна в полной мере познать, что это такое. Сестра! Прошу тебя, не разбивай мои прекрасные грезы. Итак – вперед! Будь счастлива! Пусть даже мы расстаемся навсегда, будь счастлива!

Здесь я записал все то, что хотел бы сказать сестре, оставшись с ней с глазу на глаз. Возможно, она никогда об этом не узнает. Ведь это мой тайный дневник. Думаю, она посмеялась бы, если бы прочла. У меня не хватит мужества, чтобы произнести эти прощальные слова, обращаясь непосредственно к ней. Как ни печально, я слишком малодушен.

Завтра понедельник. Черный день. Пора ложиться спать. Господи, не забудь обо мне.

19 апреля, понедельник

Более или менее ясно. Сегодня был очень неприятный день. Я решил уйти из футбольной секции. Мне надоело заниматься спортом. Может, окончательно и не уйду, но буду общаться с ними так, для порядка. Ничего другого они и не заслуживают. Сегодня я врезал разок Кадзи, капитану. Этот Кадзи ужасный пошляк.

После уроков все футболисты собрались на площадке на первую в этом учебном году тренировку. Нынешняя команда по всем статьям гораздо хуже прошлогодней: и по твердости духа, и по физической подготовке. Еще вопрос – сможет ли она в этом семестре состязаться с другими командами. Она полностью укомплектована, но ей не хватает согласованности в действиях. Да и капитан никуда не годится. Этому Кадзи слишком многого не хватает, чтобы быть капитаном. Он должен был окончить в этом году школу, но провалился на экзаменах, вот его и назначили капитаном, только потому, что он старше и опытнее других. Для того чтобы руководить командой, недостаточно уметь бить по мячу, надо быть человеком твердой воли. А Кадзи таковым не является.

Во время тренировок он донимает всех грязными шутками. Валяет дурака. Впрочем, валяет дурака не только Кадзи, а и все остальные. Никто особо не напрягается. Так и хочется похватать их всех по очереди за шиворот, да и пошвырять в воду. Сразу после тренировки, как обычно, пошли ополоснуться в ближайшие бани «Момо-но ю». В раздевалке Кадзи вдруг изрек какую-то пошлость. Причем он имел в виду мои телесные особенности. Не стану записывать, что именно он сказал. Как был в голом виде, я подошел к нему.

– Ты спортсмен? – спросил я.

– Да ладно тебе, кончай, – сказал кто-то.

Кадзи натянул на себя рубашку, которую уже начал было снимать.

– Что, охота померяться силами? – широко осклабившись, спросил он.

И тут я отвесил ему оплеуху. И сказал:

– Если ты спортсмен, то постыдился бы!

Кадзи стукнул ногой об пол.

– Скотина! – крикнул он и заплакал.

Такого я не ожидал. Не думал, что он такой слабак! Я быстро прошел в умывальню и помылся. Ничего хорошего – драться в голом виде. И вообще мне надоело заниматься спортом. Есть пословица «В здоровом теле здоровый дух», но, говорят, в греческом оригинале смысл немного другой, что-то вроде «Вот если бы к здоровому телу еще и здоровый дух…». То есть это скорее пожелание или сожаление. Так мне, во всяком случае, говорил брат. Разумеется, было бы прекрасно, если бы в здоровом теле был еще и здоровый дух, но на самом деле такого не бывает – вот такой примерно смысл. И Кадзи при своем могучем телосложении производит довольно жалкое впечатление. Вот если бы к его здоровому телу еще и светлый дух!..

Вечером по радио слушал Хелен Келлер[97]. Хотелось бы, чтобы и Кадзи ее услышал. Слепая, глухая, то есть физически немощная женщина, обладая исключительной силой воли, научилась говорить, понимать то, что говорили ей, научилась писать и сочинять тексты и в конце концов получила ученую степень бакалавра. К ней просто нельзя не питать безграничного почтения. Когда я слушал ее выступление по радио, то и дело раздавались бурные аплодисменты, слушатели явно были в восторге, это меня так тронуло, что на глаза навернулись слезы. Я почитал кое-какие ее произведения. У нее много стихов на религиозные темы. Возможно, именно религия и помогла ей воссоздать себя. Я невольно ощутил, какая великая сила заключена в религии. Религия – это способность верить в чудо. Рационалистам этого не понять. Религия – это способность верить в иррациональное. И именно это иррациональное придает ей… Ах, что-то я совсем запутался. Надо будет еще раз расспросить об этом брата.

Завтра вторник. Не хочу, не хочу. Не зря говорят – за порогом дома мужчину поджидают семеро врагов, это точно. Нельзя терять бдительности. В школе ты оказываешься один против сотни врагов. Неприятно признавать себя побежденным, но победа требует отчаянной борьбы, и вообще я ее не хочу. Пугает горечь победы? Вряд ли. Кадзи, давай завтра с улыбкой пожмем друг другу руки! Ты был прав вчера в бане, у меня слишком белая кожа. Мне это самому ужасно не нравится. Но я же не покрываю белилами разные части своего тела. Так что нечего надо мной издеваться. Сейчас я почитаю Библию и лягу спать. «Ободритесь; это я, не бойтесь…»[98]

20 апреля, вторник

Ясно. Ну, не то, чтобы совершенно безоблачно, но все-таки. Сегодня начал с того, что помирился с Кадзи. Очень неприятно было все время находиться в нервном напряжении, поэтому я тут же зашел к нему в класс и попросил прощения. Кадзи был очень доволен.

На самом-то деле я не испытываю к нему ничего, кроме презрения. Ничего не могу с собой поделать. Тихим и задумчивым голосом, притворяясь, что он мне поверил, Кадзи сказал:

– А я как раз хотел с тобой посоветоваться. В нашей футбольной секции теперь пятнадцать новеньких, все первоклашки. Они никуда не годятся. Когда в команде так много ни на что не способных людей, падает общий уровень. У меня просто руки опускаются. Придумай что-нибудь.

Это прозвучало довольно комично. Получалось, что Кадзи пытается уклониться от ответственности. То есть собственную расхлябанность хочет свалить на новичков. Вот уж и впрямь подлый тип.

– А какая разница – много их или нет? Обращайся с ними на тренировках пожестче, тогда неподходящие быстро отсеются и останутся одни подходящие, – сказал я.

– Но это тоже невозможно, – громко ответил он и ни с того ни с сего глупо расхохотался.

Мне было совершенно непонятно, почему это невозможно. Но так или иначе футбольная секция уже не вызывает у меня такого энтузиазма, как прежде. Пусть что хочет, то и делает. Будет потом команда ни то ни се, нечто желеобразное.

После занятий зашел в кинотеатр в Мэгуро и посмотрел «Атаку легкой кавалерии»[99]. Ничего интересного. Какой-то вздор. Зря потерял тридцать сэнов. Да и время тоже. А все этот мерзавец Кимура, пристал с ножом к горлу: просто потрясающий фильм, шедевр, обязательно посмотри. Вот я и пошел, рассчитывая на что-то необыкновенное, а оказалось, что это фильм… Как бы сказать, от него просто разило дешевой помадой для волос, ему очень бы подошло, если бы тапер играл на губной гармошке. Непонятно, что именно привело в такой восторг Кимуру? Может, он еще не вышел из детского возраста? Видит, как скачет лошадь, и рад до смерти. Наверное, и Ницше не стоит придавать никакого значения. Этот Ницше для него вроде жевательной резинки.

Сегодня сестре позвонил Судзуока, и она отправилась на Гиндзу. У них будет что-то вроде смотрин. Наверное, сначала степенно прогуляются по Гиндзе, потом зайдут в какое-нибудь кафе в Сисэйдо, где подают содовую воду с мороженым. Или посмотрят что-нибудь типа «Атаки легкой кавалерии», отчего придут в восторг. Свадьба уже скоро, а они ни о чем не думают. Наверное, лучше было бы отказаться от этого брака. У матушки в последнее время часто бывают вспышки раздражительности. На днях она заявила, что вода для умывания слишком горячая, и перевернула таз. Довела сиделку Сугино до слез. Умэя в панике бегала по дому. Суматоха поднялась ужасная. Брат продолжал заниматься своими делами, делая вид, будто ничего не происходит. А я был сам не свой. Будь сестра дома, все бы легко и быстро уладилось, а так сиделка Сугино долго рыдала под лестницей в то время, как Кидзима, стоя рядом, с философским выражением лица важно бормотал что-то успокоительное. Забавное зрелище! Этот Кидзима вроде бы дальний родственник матушки. Он переехал к нам из провинции несколько лет назад, после окончания лицея. Когда проводили освидетельствование призывников, он на какое-то время уезжал домой, но потом снова вернулся. У него сильная близорукость, поэтому его причислили к низшему, третьему разряду. У него ужасные прыщи, но в остальном он вовсе не урод. Кажется, он мечтает стать политиком. Но вряд ли у него это выйдет, учебой он не особенно интересуется. Когда он говорит о моем отце, то называет его «дядюшка». Вполне заурядный молодой человек, ничего неприятного в нем нет. Но и только. Не исключено, что он планирует навсегда остаться в нашем доме.

Вот и сестра наконец вернулась. Восемь минут одиннадцатого.

Мне предстоит еще решить тридцать задач по алгебре. Сил уже нет и хочется плакать. Некий Роберт, не знаю, как там дальше, говорил: «Меня постоянно преследует и мешает мне жить нечто, чему имя – честность». А Сэрикава Сусуму сказал бы: «Меня постоянно преследует и мешает мне жить нечто, чему имя экзамены». Как бы мне хотелось учиться в школе, где нет экзаменов!

21 апреля, среда

Пасмурно, ночью шел дождь. Беспредельный мрак. Не хочется даже писать дневник. Сегодня наш Старый лис – Тануки, явившись на урок математики в грязноватых резиновых сапогах, сказал:

– А ну-ка, поднимите руку те, кто планирует сдавать экзамены после четвертого класса?

От неожиданности я поднял руку. Оказалось, что я единственный. Даже староста Ямура из осторожности не поднял руки. Сидел сам не свой, опустив голову. Вот трус. Старый лис только и сказал:

– Да ну? Неужели один Сэрикава? – И улыбнулся.

Мне стало так стыдно, что на миг мир погрузился в полный мрак.

– И куда ты хочешь поступать? – спросил Старый лис с явным презрением в голосе.

– Еще не решил, – ответил я.

Конечно же, у меня не хватило мужества сказать, что я собираюсь поступать в Первый лицей. Печально. Старый лис пригладил рукой усы и усмехнулся. Я чувствовал себя просто ужасно.

– Но и остальные тоже должны иметь в виду, – сказал Старый лис и окинул всех внушительным взором, – что если вы планируете сдавать экзамены после четвертого класса, то должны отнестись к этому серьезно, а не думать, мол, попробую, а там посмотрим. Если не будете основательно готовиться, то можете провалиться, мало того, это войдет у вас в привычку, и когда вы будете сдавать экзамены после пятого класса, то опять провалитесь. Таких случаев немало. Так что подумайте как следует, прежде чем решать.

Он говорил так, будто и думать забыл о моем существовании. Убил бы его! Хорошо бы сгорели все школы, в которых преподают учителя, пренебрегающие элементарными правилами приличия. Я-то в любом случае уйду после четвертого класса. Разве можно оставаться здесь на пятый год? Да я тут просто сгнию заживо. В математике я не силен, во всяком случае, слабее, чем в иностранных языках, поэтому, да, именно поэтому, занимаюсь днями и ночами. Ах, как мне хочется поступить в Первый лицей, чтобы этот Старый лис изменил свое мнение обо мне! Впрочем, вряд ли у меня это получится. Что-то мне и учиться надоело.

На обратном пути из школы я зашел в кинотеатр Мусасино и посмотрел «Преступление и наказание». Тапер играл прекрасно. Можно было, закрыв глаза, слушать одну только музыку, и слезы подступали к глазам. Хорошо бы стать распущенным и безнравственным!

Вернувшись домой, не стал ничего зубрить. Сочинил длинное стихотворение. Основной смысл: «Передвигаюсь ползком во тьме, по самому дну. Но не отчаиваюсь. Откуда-то просачивается рассеянный свет. Что это за свет, не знаю. Бездумно подставляю под него ладони, но так и не могу догадаться, в чем его смысл. Только напряженно чего-то жду. Загадочный свет!» Что-то в этом духе. Надо будет показать это стихотворение брату. Ему-то хорошо. Он человек талантливый. Кстати, он считает, что талант обнаруживается тогда, когда человек целиком отдается любимому делу, ну, что-то в этом роде. А когда я вот так целыми днями злюсь, сержусь, плачу, то есть полностью погружен в свои переживания, это ни к чему хорошему не приводит и не может способствовать развитию таланта. Скорее это признак бездарности. Ах, неужели никто не может дать четкого ответа на вопрос – что я такое? Дурак или умный? Лгун ли? Ангел ли, дьявол ли? Или простой плебей? Мученик или ученый? Или, может, великий художник? Самоубийца? Иногда мне действительно хочется умереть. Никогда еще меня так не мучило и не угнетало отсутствие отца. Странно, ведь обычно я об этом и думать не думаю. Отец – это нечто большое и доброе. Иисус, пребывая в горести величайшей, возопил: «Аве Отче!» И, кажется, сейчас я его понимаю.

22 апреля, четверг

Пасмурно. Ничего особенного не произошло, поэтому писать не стану. Опоздал в школу.

23 апреля, пятница

Дождь. Вечером ко мне в гости пришел Кимура с гитарой, я его попросил сыграть. Играет он паршиво. Я все время молчал, поэтому Кимура в конце концов сказал: «Ладно, мне пора», – и удалился. Каким надо быть дураком, чтобы вот так в дождь явиться с гитарой подмышкой! Я очень устал, поэтому лягу пораньше. Отбой в девять тридцать.

24 апреля, суббота

Ясно. Решил прогулять все уроки. В такую прекрасную погоду просто грех ходить в школу. Отправился в парк Уэно, там, сидя на скамейке, съел бэнто, а вторую половину дня провел в библиотеке. Взял четыре первых тома из собрания Масаоки Сики[100], полистал немного. Когда стемнело, пошел домой.

27 апреля, вторник

Дождь. Очень нервничаю. Не могу заснуть. Уже час ночи, а с улицы доносятся негромкие звуки каких-то ночных работ. Безмолвный труд под дождем. Периодически слышится стук лопат да шорох щебня. И ни одного голоса. Завтра у сестры свадьба. Это ее последняя ночь дома. Интересно, что она чувствует? Но что будет, то будет. Конец.

28 апреля, среда

Прекрасная погода. Утром, отвесив глубокий поклон сестре, сразу же ушел в школу. Когда я поклонился, сестра воскликнула: «Сусуму-тян!» – и заплакала. Мне показалось, что из глубины дома послышался голос матери, которая звала: «Сусуму, Сусуму!» – но я поспешно выскочил из дома, даже не завязав шнурков на ботинках.

1 мая, суббота

Погода сравнительно ясная. Что-то я стал отлынивать от писания дневника. Причем без всякой на то причины. Просто не хочется писать. Но сейчас вдруг подумал, что надо все-таки что-нибудь написать, и вот пишу. Сегодня брат купил мне гитару. После ужина мы с ним вышли прогуляться по Гиндзе, по дороге нам попался магазин музыкальных товаров, я уставился на витрину и ненароком сказал:

– У Кимуры примерно такая же.

И брат тут же спросил:

– Хочешь?

– Ты что, всерьез? – Я уставился на него с некоторым даже страхом, а он молча вошел в магазин и купил мне гитару.

Брат чувствует себя раз в десять более одиноким, чем я.

2 мая, воскресенье

Дождь, потом ясно. Несмотря на то, что сегодня воскресенье, я поднялся раньше обычного – в восемь. Как только встал, сразу же до блеска начистил тряпкой гитару. К нам в гости пришел мой двоюродный брат Кэй-тян. Он еще ни разу не приходил к нам после того, как поступил в торговое училище. Его новая форма просто заглядение.

– Ты теперь существо другой породы, – сказал я ему комплимент, и он захохотал.

Вот бестолочь! Можно подумать, что достаточно поступить в торговое училище, чтобы стать человеком другой породы! Ему явно хотелось покрасоваться в новой рубашке, красной в клетку. Может, он до сих пор не знает, что «душа не больше ли пищи, и тело – одежды?»[101].

– Труднее всего приходится с немецким, – заявил он.

Ха-ха, да неужели? Да, человек меняется, когда становится студентом. Я раздражился и только все время играл на гитаре. Он звал меня пройтись по Гиндзе, но я отказался.

Я теперь совсем забросил учебу. Вообще ничего не делаю. Doing nothing is doing ill. Ничего не делать значит делать дурное. Может, я ему просто завидую? Это недостойно! Надо будет над этим хорошенько поразмыслить.

4 мая, вторник

Ясно. Сегодня в нашем школьном зале торжественно принимали в футбольную секцию новых игроков. Я только заглянул туда и сразу же ушел.

В последнее время в моей жизни даже ничего трагического не происходит.

7 мая, пятница

Пасмурно. Вечером пошел дождь. Теплый дождь. Уже ночью под зонтом пошел поесть суси. Две официантки – одна в стельку пьяная, другая трезвая – уплетали суси. Пьяная мне тут же нагрубила. Я даже не рассердился. Только горько усмехнулся.

12 мая, среда

Ясно. Сегодня на уроке математики Старый лис провел контрольную работу по пройденному материалу. Нам было дано на нее двадцать минут.

– Кто закончил?

Никто не поднял руки. Я вроде бы все уже решил, но сидел как ни в чем не бывало, мне не хотелось снова позориться перед всеми, как это было в ту среду, три недели назад.

– Что, неужели никто еще не закончил? – усмехнулся Старый лис. – Сэрикава, давай-ка ты попробуй.

Интересно, почему он вызвал к доске именно меня? Я растерялся. Встал, вышел к доске и написал ответ. Что толку возводить равенство в квадрат? Ответ все равно ноль. Я хотел было так и написать на доске – «ответ ноль», но, подумав, что, если я ошибся, надо мной опять все будут издеваться, написал: «Ответ, скорее всего, ноль». Старый лис расхохотался.

– Ну, чего еще можно ожидать от Сэрикавы, – тряся головой, сказал он, и даже после того, как я вернулся на свое место, не отрывая от меня взгляда, бесцеремонно добавил: – Не зря и в учительской ты всеобщий любимчик.

Тут все так и грохнули. У меня окончательно испортилось настроение. Я чувствовал себя еще хуже, чем в ту среду. Мне казалось, что после такого позора я уже не смогу общаться с одноклассниками. Да и сколько еще можно терпеть: несдержанность Старого лиса, атмосфера в учительской – все это просто ужасает своей пошлостью и беспардонностью… И, идя домой, я пришел к простому решению – надо уходить из школы. Убегу из дома, стану киноактером и заживу самостоятельной жизнью. Вот ведь и брат как-то сказал: у Сусуму есть несомненный актерский талант. Мне вдруг живо это вспомнилось. Но когда мы ужинали, наш разговор свелся вот к чему:

– Все в школе мне осточертело. Я больше не могу. Хочу жить самостоятельно.

– Школа действительно не самое приятное место. При этом, как мне кажется, ценность школьной жизни именно в том и заключается, что, когда туда ходишь, в голове постоянно вертится: больше не могу, больше не могу… Как это ни парадоксально, но школа для того и существует, чтобы ее ненавидели.

– Пожалуй.

Обошлось без всяких споров. Ах, как же однообразна человеческая жизнь!

17 мая, понедельник

Ясно. Опять начались футбольные матчи. Сегодня у нас был матч со Второй школой. В первом тайме я забил два гола, во втором – три. Кончили со счетом 3:3. На обратном пути выпил со старшеклассниками пива в Мэгуро. Мне стало казаться, что я умственно неполноценный.

30 мая, воскресенье

Ясно. Хотя и воскресенье, настроение какое-то мрачное. И весна уже кончается. Утром мне позвонил Кимура. Спросил, не хочу ли я съездить с ним в Йокогаму. Я отказался. После обеда сходил на Канду, обзавелся всеми нужными справочниками для сдачи экзаменов. До начала летних каникул надо освоить алгебру (первую и вторую часть), во время каникул повторить курс планиметрии. Вечером наводил порядок в книжном шкафу. Мрачно. Уныло.

«Возвожу очи мои к горам, откуда придет помощь моя»[102].

3 июня, четверг

Ясно. На самом деле сегодня все четвертые классы отправляются на шестидневную экскурсию, но мне настолько претит мысль, что в гостинице придется спать вповалку вместе со всеми, а потом ходить строем, осматривая достопримечательности, что я не поехал.

Эти шесть дней проведу за чтением. Сегодня начал читать «Свет и тьма» Нацумэ Сосэки. Вот уж мрачный роман, мрачнее не бывает. Подобная мрачность может быть понятна только тем, кто родился и вырос в Токио. Беспросветный ад. Мои одноклассники сейчас как раз спокойно спят в ночном поезде. Простаки!

Смелый человек обретает максимальную силу тогда, когда он одинок[103]. (Это Шиллер, что ли, сказал?)

13 июня, воскресенье

Пасмурно. Ко мне пришли мои старшие товарищи по футбольной секции Оодзава и Мацумура. Нет ничего глупее, чем принимать таких гостей. Они громко негодовали на то, что планируют отменить летние сборы, такое вот ужасное событие. Я-то в этом году как раз собирался отказаться от участия в сборах, так что для меня это скорее удача, но они оба крайне возмущены, ведь из-за этого летние каникулы частично утрачивают для них свою привлекательность. По их словам, капитан команды Кадзи запутался в финансовых делах, и школа перестала оплачивать сборы. Мацумура возбужденно орал, что Кадзи надо немедленно сместить с должности. Какие же они все дураки. Мне хотелось одного – чтобы они побыстрее ушли.

Вечером я в кои-то веки помассировал матушке ноги.

– Старайтесь быть терпеливыми…

– Хорошо.

– Живите дружно…

– Хорошо.

У мамы каждое второе слово – либо терпите, либо живите дружно.

14 июля, среда

Ясно. Десятого июля начались экзамены за первый семестр. Завтра последний. Результаты будут известны через неделю, после чего начнутся наконец летние каникулы. Вот радость-то! Правда, радость. Можно будет вздохнуть с облегчением. На результаты мне наплевать. Они наверняка хуже обычных, ведь весь этот семестр я валял дурака. Может, только по японскому, по китайскому, по английскому и по математике они немного лучше, но пока не вывесили результатов, точно сказать ничего нельзя. Неужели скоро летние каникулы! Лицо невольно расплывается в улыбке, когда об этом думаешь. Хотя завтра экзамен, мне почему-то ужасно захотелось написать что-нибудь в дневнике. Все это время я ленился писать. Да и ничего особенно интересного не происходило. Может потому, что сам я сделался каким-то бессодержательным, что ли. Нет, скорее потому, что слишком многое повергало меня в отчаяние. Я научился хитрить. Утратил привычку тут же выкладывать все свои мысли. У меня пропало желание сообщать другим о том, какие идеи меня в данный момент волнуют. Единственное, что могу сказать: «У меня есть вполне определенные планы на будущее». И все. Завтра опять экзамен. Надо готовиться, надо готовиться.

4 января, среда

Ясно. Первого, второго, третьего и четвертого января бездельничал. Гуляю целыми днями. Причем не могу сказать, что делаю это самозабвенно, нет, наоборот, все время думаю: «Ну, сколько можно, ведь ничего интересного», – и тем не менее невольно иду у всех на поводу, вовлекаюсь в круговорот развлечений, после чего впадаю в какое-то особенное уныние. Глубочайшее уныние. Меня не оставляет мысль, что пора начинать заниматься. За последний месяц я вообще не сдвинулся с места. Все время нахожусь в каком-то нервозном состоянии, просто невыносимо. Да, в этом году надо будет начать заниматься, и не просто так, а целенаправленно. В прошлом году я постоянно испытывал странное беспокойство: такое ощущение, будто еду на дребезжащем велосипеде, который вот-вот развалится, но с приходом нового года в душе родились новые светлые надежды. Кажется, стоит только протянуть руку, и в ней тут же окажется что-то теплое и прекрасное.

Семнадцать лет. Не очень-то приятный возраст. Мне кажется, я наконец остепенился. Еще у меня такое ощущение, будто я разом превратился в самого заурядного человека. А может, я просто стал взрослым.

В марте будут еще и вступительные экзамены, так что расслабляться никак нельзя. Я все-таки собираюсь поступать в Первый лицей. И обязательно на филологическое отделение! После того, как Старый лис пару раз поставил меня на место, я отказался от мысли посвятить себя естественным наукам. Брат со мной согласен. «Ты ведь Сэрикава, а в наших жилах не течет кровь ученых», – сказал он и засмеялся. При этом, хотя я и выбрал филологический, еще большой вопрос, есть ли у меня, как у брата, литературные способности. И самое главное – я не уверен, что мне удастся поступить на факультет английской литературы. Брат беспечно говорит: «Да ладно, ничего страшного». Сам-то он легко поступил, вот и думает, что и другим это так же просто. Он не признает, что одни люди имеют гандикап перед другими. Уверен, что у всех такие же прекрасные способности, как и у него самого. Вот и мне он как ни в чем не бывало говорит иногда нечто совершенно несуразное. И сам того не желая, бывает со мною жесток. Может потому, что я для него все еще мальчуган. Боюсь, что мне Первый лицей не по плечу. Скорее всего, я провалюсь. Если провалюсь, то попробую поступить хотя бы в частный университет Р. Оставаться на пятый год в средней школе у меня нет никакого желания. Лучше умереть, чем еще год терпеть издевательства всяких там Старых лисов. Университет Р. – это христианский университет, там я смогу хотя бы как следует изучить Библию. Мне кажется, там очень светлая и приятная атмосфера.

Первого и второго числа играли в «жесты», сначала было интересно, но на второй день нам это надоело, и по предложению Кэй-тяна из Камакуры мы вчетвером – то есть Кэй-тян, брат, Мамэ-тян из Синдзюку и я – стали читать вслух «Возвращение отца»[104]. Тут я был на высоте. Брат читал слишком добросовестно и не очень умело. На третий день, опять вчетвером, отправились в поход на гору Такао. Такой был холод, что мы совсем закоченели. Я еле держался на ногах и на обратном пути в трамвае заснул на плече у брата. Кэй-тян и Мамэ-тян вчера тоже ночевали у нас.

Сегодня, уже после того, как гости уехали, ко мне пришли Кимура и Саэки. И хотя про себя я решил, что не стану играть с этими занудами-школьниками, все-таки не сумел отказаться. Мы играли в карты. «Двойка-десятка-валет». Меня поразило, что Кимура все время жулил. В конце прошлого года он, взяв двести иен, поехал в Йокогаму, потом в Атами, развлекался там и потратил все деньги, после чего, как ни в чем не бывало, явился к нам. Я сразу же позвонил его домашним, которые, как оказалось, уже успели обратиться в полицию с просьбой разыскать пропавшего. С тех пор его родители относятся ко мне как к благодетелю. Они, конечно, тоже виноваты, но сам Кимура просто дурак. Мерзавец. Ницше бы заплакал. Саэки тоже дурак. В последнее время я его не выношу. Он из очень буржуазной семьи, долговязый такой, рост около шести сяку. Якобы слаб здоровьем и потому намерен ограничиться средней школой. Сначала-то он любил поговорить со мной об иностранной литературе, отчего я был в восторге – ну, вроде того, как Кимура заинтриговал меня своим Ницше – и какое-то время считал Саэки своим единственным другом, даже ходил к нему в гости, но потом разочаровался, слишком уж он слабый и изнеженный. Дома он носит кимоно с крупным узором, которое подобает разве что пятилетнему ребенку, говорит «сейчас кашки поедим». Я был просто в ужасе. Чем больше мы с ним общались, тем меньше находилось тем для разговора. И вообще непонятно, мужчина он или женщина. Неженка. По любому поводу готов пускать слюни. Как-то недавно он мне сказал, словно похваляясь, что слаб здоровьем, поэтому в университет поступать не будет, и что больше всего ему хочется сидеть дома, общаться со мной и вместе заниматься литературой. Нет уж, увольте. «Ну, надо подумать», – ответил я ему.

Пока я общался с Кимурой и Саэки, настал вечер. Вместе поели моти. Когда они оба ушли, к нам заявилась госпожа Чуточка. Тут я совсем скис. Это младшая сестра отца. То есть наша тетка. Такая сорокапятилетняя красотка. Не замужем. Преподает икэбану. Секретарь какого-то женского общества. Брат говорит, что эта госпожа Чуточка – позор всего нашего семейства. Она не так уж плоха, просто всего в ней по чуть-чуть. Этим прозвищем наградил ее в прошлом году брат. На свадьбе сестры она сидела рядом с ним. Какой-то господин предложил ей сакэ. Она, слегка изогнувшись, сказала:

– Ну, вообще-то я не пью.

– Но, может, одну рюмку?

– О-хо-хо… Ну, если только совсем чуточку…

Просто ужасно! Брату, по его словам, стало так стыдно, что он готов был вскочить и уйти. И это только один случай из многих. Она невыносимо манерная. Вот и сегодня, глядя на меня, сказала:

– Ну и ну! У тебя, Сусуму, уже под носом пушок растет! Браво!

Она такая пошлая. Развязная. Грубая. Отвратительная. Действительно позор семейства. Противно сидеть с ней рядом. Я потихоньку кивнул брату, и мы вместе вышли. На Гиндзе толпился народ. Может, всем тоже надоело сидеть дома и они отправились на Гиндзу? Эта мысль привела меня в ужас. Когда мы пили кофе в Сясэйдо, брат пробормотал: «Похоже, распущенность в крови у всего нашего семейства», – и я невольно содрогнулся. В автобусе, на обратном пути, мы обсуждали, что такое «искренность». Брат, судя по всему, в последнее время тоже не в духе. После того, как сестра переселилась к мужу, ему приходится заниматься домашними делами, и на роман, очевидно, не остается времени. Вернулись домой мы в одиннадцать. Госпожа Чуточка уже ушла.

С завтрашнего дня я должен идти вперед с благородным духом и чистыми надеждами. Мне уже семнадцать. Клянусь Богом. Завтра встану в шесть и начну заниматься.

5 января, четверг

Пасмурно. Сильный ветер. Весь день бездельничал. В такие ветреные дни просто невозможно ничем заниматься. Когда наконец поднялся с постели, был уже час дня. Пожалуй, даже в прошлом году я не был таким расхлябанным. Встав, некоторое время болтался без дела, и тут мне позвонила сестра, которая живет теперь в Ситае. Она пригласила меня в гости, и я растерялся. По свойственному мне малодушию ответил: «Ладно». На самом-то деле я не люблю бывать в доме Судзуоки. Там все какое-то безвкусное, дурного тона. Сестра тоже переменилась. Она заходила к нам вскоре после свадьбы, и уже тогда было заметно, что она стала совсем другой. Она вся как бы усохла. Обычная домохозяйка. Куда-то исчезла вся ее пухловатая мягкость. Я удивился. Еще и десяти дней не прошло со дня свадьбы, а руки ее казались ужасно неухоженными. Еще в ней появилась какая-то неприятная рассудительность и даже расчетливость. Все это она пыталась скрыть, но от меня это не укрылось. Теперь она полностью принадлежит Судзуоке. Она даже внешне стала на него похожа. Кстати, о внешности: меня всегда берет невольная оторопь при мысли о внешности Тосио. Тосио – младший брат Судзуоки. В прошлом году он окончил среднюю школу у себя в провинции, поступил в университет Кэйо на филологический факультет и теперь живет вместе с семьей сестры. Нехорошо так говорить, но таких уродов, как этот Тосио, я еще не видел. Он выглядит просто чудовищно. Я-то и сам далеко не хорош собой и вообще не люблю говорить о том, кто как выглядит, но у Тосио просто ужасное лицо, меня действительно берет оторопь при взгляде на него. Не то чтобы у него был какой-то не такой нос или там рот. Просто его лицо состоит как бы из отдельных частей, никак друг с другом не связанных. К тому же он полностью лишен чувства юмора. Когда я оказываюсь с ним лицом к лицу, мной овладевает какая-то странная задумчивость. Такого, как он, редко встретишь, он один из десяти тысяч. Мне неприятно это говорить, и я понимаю, что так говорить нехорошо, но это факт, тут уж ничего не поделаешь. Такого лица я еще не видывал. В принципе, внешность не имеет для мужчины особого значения, если он чист духом, ничто не мешает ему приноровиться к условиям общественной жизни, но молодому человеку, который учится на филологическом факультете престижного университета Кэйо, наверняка приходится несладко с таким лицом. Посмотришь на него и чувствуешь, что тебе самому жизнь не мила. Просто ужас. Представляю, сколько еще неприятностей предстоит ему вытерпеть на долгом жизненном пути, как на него будут показывать пальцами, злословить за его спиной, избегать общения с ним… Когда я об этом думаю, то начинаю с сомнением смотреть на современное общество и понимаю, как несправедливо устроен мир. Мне претит жестокость людей, в этом мире живущих. Я не в силах сдержать праведный гнев. Хорошо, если Тосио удастся в будущем устроиться на подходящую работу, чтобы было чем прокормиться, лучше этого и пожелать ничего нельзя. А интересно, удастся ли ему жениться? Даже если ему приглянется какая-нибудь женщина, она может отказаться выходить за него замуж из-за его безобразной внешности. Представляю, какой это станет для него трагедией! Как он будет стенать и плакать! Ах, стоит начать думать о Тосио, и такое уныние овладевает душой! Я очень ему сочувствую, хотя он мне и неприятен. Ужасно! Не знаю, какими словами это лучше выразить. Просто не хочется на него смотреть. Наверное, я тоже жесток и самонадеян, как все люди, живущие в этом мире. Чем больше об этом думаешь, тем большая берет оторопь. В прошлом году я только два раза был в доме сестры в Ситае. Увидеться с сестрой мне очень хочется, но ее муж, Судзуока, вечно изображает из себя старшего брата, зовет меня «наш малыш», сил нет терпеть. Может, он хочет сделать мне приятное, но «наш малыш» – это уж слишком. Какой я малыш, когда мне уже семнадцать! Противно. Я хотел было не откликаться, а только раздраженно фыркать в ответ, но ведь Судзуока имеет, вроде бы, четвертый дан по дзюдо, так что я его побаиваюсь. Вот и заискиваю перед ним. Получается, что мне просто противопоказано ходит в Ситаю: когда я оказываюсь лицом к лицу с Тосио, меня оторопь берет, а перед Судзуокой я робею. И хотя я, не подумав, сказал «ладно», когда сегодня сестра пригласила меня в гости, все же потом засомневался. Очень уж мне не хотелось к ним идти. В конце концов я решил посоветоваться с братом.

– Меня зовут в гости в Ситаю, а мне очень не хочется туда идти. Особенно в такой ветреный день. Просто ужасно не хочется.

– Но ты, небось, ответил, что придешь? – не без ехидства спросил брат. Он видел меня насквозь. – Значит, надо идти.

– Ой-ой! У меня вдруг страшно разболелся живот!

– Если тебе так уж не хочется туда идти, – рассмеялся брат, – надо было с самого начала отказаться. Они ведь теперь тебя ждут. Нельзя же думать только о том, как ты выглядишь в глазах окружающих.

В результате мне пришлось выслушать от него целую проповедь. А я терпеть не могу слушать проповеди. Даже от брата. Не было случая, чтобы чья-нибудь проповедь меня образумила. И я ни разу не почувствовал благодарности к тому, кто ее произнес. От проповедей подобного рода впадают в эйфорию прежде всего те, кто их произносит. Прекрасный способ обратить на себя внимание. Я гораздо выше ценю тех, кто прощает все твои промахи с улыбкой. Ведь даже если человек не говорит ни слова, свет его улыбки невольно проникает в душу и заставляет тебя одуматься. «А ведь он прав», – вздыхаешь ты, и пелена спадает с глаз. А проповеди я терпеть не могу. Даже если их произносит брат. В общем, я разозлился.

– Значит, я должен отказаться?

Дрожа от злости, я позвонил в Ситаю. Как назло, трубку снял Судзуока.

– Это ты, малыш? С Новым годом тебя!

– С Новым годом.

Ну, ведь все-таки у него четвертый дан.

– Сестричка тебя ждет. Приходи скорее.

Надо же – «сестричка»!

– У меня живот болит, – сказал я, испытывая неловкость перед самим собой. – Передавайте привет Тосио.

Можно было бы обойтись без подобных любезностей. Не в силах смотреть в глаза брату я уединился в своей комнате и не выходил оттуда до вечера, просматривая книгу Кьеркегора «Христианские беседы». Не понял ничего. Просто бегал глазами по строчкам, а сам думал о чем-то совершенно постороннем.

Весь день веду себя как последний идиот. С этим семейством из Ситаи вообще трудно. Стоит только подумать о том, что сестра живет в одном с ними доме, да еще и весело смеется, как я вообще перестаю понимать, что к чему. Когда мы ужинали, я спросил у брата:

– Интересно, о чем обычно разговаривают муж с женой?

– Да они, может, вообще не разговаривают, – нехотя ответил он.

– Скорее всего.

Брат ведь очень умный. Он знает, как бесцветна жизнь в Ситае.

Вечером у меня заболело горло, и я лег пораньше. В восемь часов. Пишу дневник, уже лежа в постели. В последнее время матушке значительно лучше. Если она благополучно перенесет эту зиму, то можно надеяться на выздоровление. Очень уж мучительная у нее болезнь. Ну да ладно, а вот что делать с пятью иенами? Я ведь должен вернуть их Саэки. Надо отдать ему долг и окончательно порвать с ним. Когда ты кому-то должен, то становишься ужасно уязвимым. Может, что-то из старых книг продать? Или все-таки попросить у брата?

Как говорится во Второзаконии: «Брату твоему не отдавай в рост»[105]. Наверное, надежнее всего попросить у брата. Похоже, я скуповат.

Все еще очень ветрено.

6 января, пятница

Ясно. Очень холодно. Каждый день принимаю какие-то решения, но ничего не делаю. Стыд и позор. На гитаре играю все лучше, но этим ведь нельзя гордиться. Ах, как хочется жить так, чтобы не маяться каждый день от угрызений совести. Скорее бы кончались эти новогодние дни. Горло уже не болит, зато теперь болит голова. Нет никакого настроения писать.

7 января, суббота

Пасмурно. Вот уже целую неделю бездельничаю. С утра съел один почти ящик мандаринов. Даже ладони пожелтели.

Позор тебе, Сэрикава Сусуму! Твой дневник за последнее время превратился в нечто совершенно беспорядочное. Из него исчез образ мыслящего человека. Возьми себя в руки. Ты что, забыл о своих амбициях? Тебе ведь уже семнадцать. Пора становиться самостоятельно мыслящим человеком. Что за расхлябанность? Ты что, забыл, как, когда ты учился еще в младшей школе, брат каждую неделю водил тебя в церковь и ты изучал Библию? И какое глубокое впечатление произвели на тебя моления Христа? Ты ведь обещал брату, что станешь человеком, подобным Христу. Ты что, забыл ту ночь, когда невольно расплакался, дочитав до места: «Иерусалим, Иерусалим, избивающий пророков и камнями побивающий посланных к тебе! сколько раз хотел Я собрать детей твоих, как птица собирает птенцов своих под крылья, и вы не захотели!»[106] И вот полный самых возвышенных намерений, ты прогулял всю неделю как последний дурак!

В марте этого года будут еще и вступительные экзамены. Конечно, нельзя считать экзамены конечной жизненной целью, но, как сказал брат, ценность студенческого существования заключается именно в том, что приходится сражаться с экзаменами. Христос, и тот учился. Он досконально изучал все священные писания, существовавшие в его время. Все гении древних времен учились раз в десять прилежнее обычных людей.

Сэрикава Сусуму! Ты просто дурак! Брось писать дневник! Эти дневники, в которые изнеженные дурни записывают всякий вздор, не годятся даже на корм свиньям. Ты что, живешь ради того, чтобы писать дневник? Лучше брось это занятие, хватит самоупоенно записывать весь этот вздор. Бессмысленная жизнь так и останется бессмысленной, как бы старательно ты ее ни анализировал и ни упорядочивал. И глупо так долго и нудно описывать все, с тобой происходящее. Никакого смысла в твоем дневнике нет. «Признаваясь в маленьких недостатках, мы тем самым стараемся убедить окружающих в том, что у нас нет крупных»[107]. Ларошфуко.

Опомнись! Послезавтра начинается третий семестр. Соберись с силами и вперед!

1 апреля, суббота

Немного пасмурно. Порывистый ветер. Судьбоносный день. День, который я не забуду никогда в жизни. Пошел смотреть списки принятых в Первый лицей. Моего имени там не оказалось. Такое ощущение, будто у меня вдруг отвалились все внутренности. И тело стало пустым. Не то чтобы мне было очень уж досадно. Просто к глазам невольно подступили слезы. Сусуму оказался не на высоте. Впрочем, этого и следовало ожидать.

Мне не хотелось идти домой. Голова была тяжелой, в ушах звенело, горло пересохло. Я пошел на Гиндзу. Остановился на углу Четвертой улицы и, содрогаясь от порывов ветра, ждал сигнала светофора. Тут-то как раз из глаз и потекли слезы. С трудом удержался, чтобы не разреветься навзрыд. «Естественно, – подумал я, – ведь такое со мной впервые в жизни». Тут мне стало совсем невмоготу. Сам не помню, как я шел. Кое-кто даже оборачивался и смотрел на меня. На метро доехал до станции Асакуса-Каминаримон. В Асакусе было полно людей. Я уже не плакал. Ощущал себя Раскольниковым. Зашел в молочный бар. Белые от пыли столы. Язык у меня тоже шершавый от пыли. Трудно дышать. Неудачник. Неприглядное зрелище. Еле держусь на ногах. Перед взглядом мелькают, сменяя друг друга, какие-то видения. Римские развалины, освещенные золотистыми лучами вечернего солнца, навевают грусть. Женщина в белом, потупив очи, исчезает за каменными воротами…

Лоб покрыт холодным потом. Я ведь сдавал еще и на подготовительное отделение университета Р. …Только вряд ли… Да ладно, все равно. Даже если меня примут, дело ограничится тем, что мое имя будет в списках, и только. У меня нет никакого желания оканчивать этот университет. С завтрашнего дня начинаю самостоятельную жизнь. Это намерение возникло у меня еще перед прошлогодними летними каникулами. Не желаю принадлежать к праздным людям. До сих пор я к ним принадлежал и вел паразитическое существование… Жалкий тип! «Удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царство Божие»[108]. Чем не шанс? С завтрашнего дня перестаю быть нахлебником. В бурю! О душа моя! Завтра вступаю на свой жизненный путь! И снова перед взором начинают мелькать какие-то видения.

Ужасно яркая зелень. Бьет ключ, по зеленой траве струится вода. Слышится ее журчанье. Взлетает птица. Все исчезает. За соседним столом перед пустой кофейной чашкой сидит в задумчивости некрасивая девушка в европейском платье. Вытащила пудреницу и похлопала себя пальцем по кончику носа. Вид у нее донельзя глупый. Но ноги стройные, обтянутые тончайшими шелковыми чулками. Пришел мужчина. Из тех, которые даже лицо помадят. Девушка, улыбаясь, встала. Я отвернулся. Неужели Христос даже таких женщин любил? Неужели, когда я уйду из дома, я тоже буду преспокойно обмениваться шуточками с такими вот девицами? Лучше бы я этого не видел! Даже горло пересохло. Выпью еще молока. Моя будущая невеста будет такой вот манерной девицей, а мой будущий друг будет таким вот напомаженным, дурно пахнущим джентльменом. И пророчество мое сбудется. По улице текут потоки людей. Наверное, у всех есть гнезда, куда они должны вернуться.

– О, с возвращением! Сегодня ты рано.

– Да, удалось быстро справиться с работой.

– Ну, вот и прекрасно. Ванну принимать будешь?

Тихое, вполне заурядное гнездышко. А мне возвращаться некуда. Провалившийся «бутуз». Надо же так опозориться! А ведь с каким презрением я всегда относился к неудачникам, провалившимся на экзаменах! Я считал их людьми другой породы, и вот на тебе – кто бы мог такое предвидеть? И у меня теперь стоит на лбу хорошо видное клеймо, гласящее: «Неудачник». Принимайте новичка, прошу любить и жаловать.

Вы не заметили школьника, который первого апреля, словно бездомный пес, бродил в море огней по улицам Асакусы? Заметили? А если заметили, почему же не окликнули его? Я наверняка поднял бы на вас глаза и попросил: «Будьте мне другом!» И мы бы потом снова и снова клялись друг другу, что будем вместе брести по миру, преодолевая порывы ветра и помогая бедным! Неожиданно обрести друга в этом огромном мире – что может быть прекраснее! Но, увы, никто меня так и не окликнул. Еле держась на ногах, я вернулся в наш дом в Кодзимати.

Еще мучительнее писать о том, что было потом. Клянусь Богом, я больше никогда в жизни не позволю себе ничего подобного. Я ударил брата. Вернувшись домой около десяти вечера, я тихонько развязывал шнурки на ботинках в прихожей, как вдруг загорелся свет и из комнаты вышел брат.

– Ну что? Не прошел? – спокойно спросил он.

Я молча снял ботинки, поставил их на подставку и только потом, заставив себя улыбнуться, сказал:

– А разве могло быть иначе? – Голос у меня осекся.

– Да ну? – Брат вытаращил глаза. – Правда, что ли?

– Это ты во всем виноват! – закричал я и тут же влепил ему оплеуху.

Ах, чтоб у меня рука отсохла! Совершенно необъяснимая вспышка гнева. Мне было до смерти стыдно, но я до того рассвирепел, что не мог удержаться. «Да пропадите вы все пропадом! Строите из себя благородных, ни до чего вам и дела нет». Брат как-то по-детски растерялся и едва не заплакал.

– Прости, прости меня. Прости! – Я бросился к нему на шею и зарыдал.

Потом Кидзима оттащил меня в комнату и помог раздеться.

– Не надо лезть на рожон. Пусть тебе всего семнадцать, все равно, не надо лезть на рожон. Был бы жив твой отец… – бормотал он. Наверное, он что-то не так понял.

– Да мы вовсе не ссорились. Дурак! Мы же не ссорились, – несколько раз повторил я, захлебываясь от слез. Кидзиме этого не понять. Я лег, и он накрыл меня одеялом.

И вот, лежа под одеялом, я делаю эту последнюю запись в своем дневнике. Все, с меня довольно. Я ухожу из дома. С завтрашнего дня начинаю самостоятельную жизнь. А дневник пусть останется здесь как память обо мне. Брат будет читать его и плакать. У меня прекрасный брат. Мне было восемь, когда он заменил мне отца, он любил меня, руководил мною. Если бы не он, я был бы сейчас отчаянным сорванцом. На него во всем можно положиться и наш отец там, в другом мире, наверняка совершенно спокоен за нас. Матушка тоже в последнее время чувствует себя лучше, может, скоро она совсем выздоровеет. Вот будет радость! Мама, даже если меня не будет рядом, не падай духом, верь в меня и живи легко и беспечно. Я никогда не позволю себе пойти по дурной дороге. Обязательно преодолею все трудности и добьюсь успеха. Очень скоро я порадую тебя. Прощай. Мой стол, занавески, гитара, «Пьета»… И вы все прощайте. Не плачьте, лучше улыбнитесь и поздравьте меня со вступлением в жизнь. Прощайте.

4 апреля, вторник

Ясно. Я сейчас живу на нашей вилле на побережье Кудзюкури и очень счастлив. Вчера меня сюда привез брат. В 13:23 мы выехали поездом из Рёгоку, причем у меня было такое чувство, будто я отправляюсь в путешествие впервые в жизни, я был вне себя от радости и не отрывал глаз от окна, любуясь мелькавшими мимо пейзажами. После того, как мы выехали из Рёгоку, за окном некоторое время тянулись заводы да фабрики, между которыми, словно стайки тараканов, ютились какие-то бедные домишки, иногда мелькали небольшие зеленые пустоши с разбросанными по ним небольшими домиками из красного кирпича, скорее всего, домами служащих. «Интересно, – подумал я, – как живется людям на этих пыльных окраинах?» Ах, в жизни простого народа есть что-то трогательное и печальное одновременно. В моей жизни, в сущности, еще не было настоящих трудностей. В Тибе мы ждали минут пятнадцать, потом пересели на поезд до Кацууры, и вечером прибыли в Катакаи. Но оказалось, что автобусов больше не будет, последний ушел минут тридцать назад. Мы попытались нанять такси, но, увы, оказалось, что водитель болен.

– Пойдем пешком? – предложил брат, зябко ежась.

– Пойдем. Я понесу вещи.

– Да ладно тебе, – усмехнулся брат.

Мы пошли по берегу моря. Этот путь был самым близким. Светило закатное солнце, золотом сверкал песок, по лицу бил ветер, было холодно. На нашей вилле в Кудзюкури я не бывал уже четыре или пять лет. Слишком далеко от Токио, да и место очень уж уединенное, поэтому даже на летние каникулы мы обычно уезжали на родину матушки в Нумадзу. Но и теперь, после долгого перерыва, побережье Кудзюкури поразило меня все теми же бесконечными синими далями. Гигантские волны, вскипая, разбивались о берег. В раннем детстве я приезжал сюда каждый год. Наша вилла называется «Сёфуэн» – «Сад соснового ветра», она считается одной из достопримечательностей Кудзюкури. Летом многие отдыхающие приходили к нам полюбоваться садом, отец привечал всех без исключения, и они уходили очень довольные. Да, отцу всегда было приятно доставлять людям радость. Сейчас на вилле живет старик сторож, Кавагоэ Ититаро, со своей старухой женой по имени Кин, они присматривают за домом, который в последние годы почти необитаем, никто из нас здесь не бывает, разве что иногда вместе с учениками или друзьями наезжает госпожа Чуточка. Сад пришел в запустение, да и вообще вся усадьба утратила прежнее великолепие. Местные отдыхающие, наверное, давно забыли о ее существовании. Чудаков, желающих полюбоваться садом, тоже, скорее всего, больше нет. Размышляя обо всем этом, я шел за братом, и песок скрипел у меня под ногами. По песку тянулись две черные тени, длинные-предлинные. Двое. Из семьи Сэрикава осталось всего двое – брат и я. Будем жить дружно и помогать друг другу.

Было уже совсем темно, когда мы дошли до виллы. Поскольку мы заранее послали телеграмму, Кин уже все подготовила к нашему приезду. Мы сразу же приняли ванну, вкусно поужинали и улеглись в гостиной, после чего у обоих вырвался из груди вздох облегчения.

Адское исступление, владевшее мною первого и второго числа, казалось теперь сном. Второго числа я встал до рассвета, собрал в чемодан все необходимые вещи и украдкой выскользнул из дома. Что касается денег, то у меня оставалась еще половина от тех двадцати иен, которые я получил утром первого числа на карманные расходы. Тем не менее я чувствовал себя неуверенно, а потому прихватил еще и взятые на время у брата секундомер и наручные часы. И то и другое вместе можно продать примерно за сто иен. На улице был ужасный туман. Я успел дойти до станции Ёцуя-мицукэ, когда ночь начала светлеть. Сел на поезд. До Йокогамы. Почему я купил билет именно до Йокогамы, толком и объяснить не могу. Почему-то у меня было ощущение, что там мне наконец повезет. Ничего подобного. Всю первую половину дня я просидел на скамье в парке. Смотрел на корабли в порту. Летали чайки. Купил в местной лавчонке булку и съел ее. Потом опять подхватил чемодан и пошел на станцию Сакурагитё, где купил билет до Оофуны. Когда будет нечего есть, стану киноактером. В прошлом году, когда я решил бросить школу, обидевшись на Старого лиса, нашего преподавателя математики, то тоже говорил себе: ну и ладно, стану киноактером и буду сам зарабатывать себе на жизнь. Во мне почему-то жило какое-то странное самомнение, я не сомневался, что, став актером, обязательно преуспею. Не то, чтобы я был такого уж высокого мнения о своей внешности. Скорее я высокого мнения о своей эрудированности и актерских способностях. Я вовсе не обольщаю себя радужными надеждами на будущее. Знаю, что это очень тяжелая и в какой-то степени мало уважаемая профессия. Но я просто не представляю себя способным на что-нибудь другое. К примеру, у меня нет уверенности, что я могу быть разносчиком молока. Я вышел из поезда в Оофуне. Я был полон решимости во что бы то ни стало познакомиться с каким-нибудь кинорежиссером. Эта мысль пришла мне в голову сразу же после того, как я узнал о том, что не поступил в Первый лицей. Да, тогда все и определится. Не глядя по сторонам, я необычным для себя быстрым шагом дошел до ворот киностудии, но на этом все и закончилось, смех, да и только. Было воскресенье! Ну почему я такой ротозей! Но, возможно, такова была воля Божия. Только потому, что было воскресенье, моя судьба опять сделала крутой поворот.

* * *

Я со своим чемоданом вернулся в Токио. Был очень красивый закат. Усевшись на скамью на платформе станции Юракутё, я смотрел на мерцающие городские огни, пока из глаз не потекли слезы, лишив меня способности видеть. Тут ко мне подошел какой-то господин и легонько похлопал по плечу. Все из-за того, что я плакал. Меня отвели в полицейский участок, где все обращались со мной очень любезно. Скорее всего, имя отца сыграло свою роль. За мной пришли брат и Кидзима. Мы втроем сели в машину, и спустя некоторое время Кидзима вдруг сказал:

– Все-таки японская полиция лучшая в мире, правда?

Брат не проронил ни слова. Подъехав к дому, мы вышли из машины, и брат, ни к кому не обращаясь, поспешно проговорил:

– Маме мы ничего не сказали.

Я так устал, что в ту ночь заснул как убитый. А на следующий день, то есть вчера, брат увез меня в Кудзюкури. Мы шли вдоль моря и на закате добрались до нашей виллы. Приняли ванну, вкусно поужинали и улеглись спать в гостиной, после чего у обоих и вырвался из груди вздох облегчения. Впервые за долгое время я лежал ночью рядом с братом.

– Зря я уговорил тебя поступать в Первый лицей. Я был неправ.

Что я мог на это ответить? Сказать что-нибудь вроде «нет, это я был неправ», чтобы как-то сгладить неловкость? На это мне не хватило духу. Я вообще не способен на такие явно неискренние заявления. Я мучился, чувствуя себя виноватым, и мысленно просил прощения у Бога и у брата. Маялся под одеялом, не находя себе места.

– Знаешь, я прочел твой дневник. Мне даже захотелось вместе с тобой уйти из дома, – сказал брат и тихонько рассмеялся. – Но это было бы просто смешно. Представляешь, если бы я вдруг взбеленился и решил – а что, так и нужно, и, недолго думая, ушел бы из дома… Просто абсурд. Кидзима, и тот бы удивился. Впрочем, может, и он бы прочел твой дневник и тоже сбежал бы. А потом нашему примеру последовали бы и все остальные – и матушка, и Умэя, кончилось бы тем, что пришлось бы снять новый дом. Ну, что-то в этом роде.

Тут и я рассмеялся. Обычные шуточки брата, когда он старается помочь мне избавиться от неловкости. Такой уж у меня брат. А ведь он еще более неуверен в себе, чем я.

– А когда вывесят списки в университете Р.?

– Шестого числа.

– Думаю, что туда тебя примут. Ты будешь там учиться, если пройдешь?

– Можно, конечно, попробовать…

– Лучше скажи честно. У тебя нет желания там учиться?

– Нет.

Мы оба засмеялись.

– Давай поговорим откровенно. На самом деле я ведь в прошлом месяце тоже ушел из университета. Глупо без толку тратить такие деньги. Я рассчитываю, что лет через десять мне все-таки удастся написать что-нибудь приличное. То, что я писал до сих пор, никуда не годится. Я был слишком самонадеян. И у меня ничего не вышло. Я вел беспорядочную жизнь. Воображал себя великим писателем, сидел ночами напролет… С этого года я все начну заново. А ты? Не хочешь с этого года тоже взяться за ум и начать учиться?

– Учиться? Ты имеешь в виду, что я должен опять сдавать экзамены в Первый лицей?

– Нет, конечно. Это бессмысленно, я вовсе не это имею в виду. Учиться – вовсе не значит – готовиться к экзаменам. Да у тебя ведь и в дневнике об этом написано, разве не так? «У меня есть вполне определенные планы на будущее». Или это неправда?

– Нет, правда, но, в сущности говоря, мне и самому пока не все ясно. Просто у меня такое ощущение, что есть определенные планы, но какие конкретно, сказать не могу.

– Хочешь стать киноактером?

– Ну, вряд ли… – тут я ужасно смутился.

– Но это ведь так. Ты хочешь стать киноактером. И ничего плохого в этом нет. Если ты станешь первым в Японии киноактером, это будет просто прекрасно. И мама будет довольна.

– Ты сердишься на меня?

– Нет, не сержусь. Но я волнуюсь за тебя. Очень волнуюсь, Сусуму, ведь тебе семнадцать. Кем бы ты ни хотел стать, сначала надо учиться. Это-то тебе понятно?

– Ну, я ведь не такой умный, как ты, поэтому ничего путного из меня просто не выйдет. Поэтому я и думаю стать актером…

– Это я виноват. Совершенно безответственно вовлек тебя в творческую атмосферу. Нельзя было этого делать. Это было очень неосмотрительно с моей стороны. И вот мне наказание.

– Послушай, – тут я почувствовал некоторое раздражение, – а что плохого в желании заниматься творчеством?

– Да нет ничего плохого, просто любая неудача здесь может обернуться трагедией. Но если ты хочешь совершенствоваться именно в этой области, я не имею ничего против. Более того, давай будем учиться вместе, помогая друг другу. Ну как, ты готов? Срок обучения – десять лет.

– Готов.

– Ну что ж, – вздохнул брат, – раз так, становись студентом университета Р. Во всяком случае, начни посещать занятия, а там видно будет. По крайней мере хотя бы в какой-то степени познакомишься со студенческой жизнью. Обещаешь? Что касается кино, то для начала лучше поступить в какую-нибудь первоклассную театральную труппу и побыть в ее составе лет пять, или даже семь, или восемь, чтобы в полной мере овладеть основными приемами мастерства. Какую именно труппу выбрать, это мы потом решим. Ну, пока вот так. Возражений нет? Давай спать, а то у меня уже глаза закрываются. Денег на то, чтобы кое-как перебиваться лет десять, нам хватит. Об этом можно не беспокоиться.

Половину, нет, даже четыре пятых своего будущего счастья я отдам брату. Для меня одного оно слишком велико.

Сегодня мы с братом поднялись в семь. Сколько же лет я не чувствовал себя утром таким бодрым! Мы вдвоем выбежали босиком на песчаный пляж, носились наперегонки, боролись, прыгали в высоту, делали тройные прыжки, а после обеда играли в гольф. Конечно, не в настоящий. Мы завернули чернильницу в толстую тряпку – это у нас был мяч. По этому мячу мы, как положено в гольфе, ударяли бейсбольными битами, загоняя его в ямку под сосной, которая находилась за полем, примерно в ста метрах от берега. Труднее всего было преодолеть это поле. Мы веселились и громко смеялись. Так радостно было лупить по этому мячику-чернильнице! Тетушка Кин принесла нам лепешки-моти и мандарины. Мы ее поблагодарили и, быстро все умяв, опять принялись играть. Мне удалось попасть в ямку шесть раз. На сегодня – это рекорд. В какой-то момент на берегу появились четверо местных ребятишек и стали ходить за нами.

– Я бы так смог.

– И я. Надо попасть вон в ту ямку, – тихонько переговаривались они между собой. Похоже, они тоже были не прочь поиграть.

– Ну-ка, попробуйте, – сказал брат, протягивая им биту, и они, очень довольные, с криками: «Смотри, как я могу!» – стали как попало махать битами.

«Милые ребятишки. Интересно, во что они обычно играют?» – подумал я, и слезы навернулись на глаза. Ах, ведь и они тоже мечтают о счастье. Они носились буквально как заведенные. Мы с братом в изнеможении повалились на песок. Закат. Сквозь тучи ярко-алыми лентами пробиваются солнечные лучи. Снизу хорошо видна окружающая виллу сосновая роща, расцвеченная красными отблесками вечерней зари. Впереди – море: светло-сиреневые очертания полуострова Тёси, зеленоватая, похожая на рамку зеркала, линия горизонта… Над водой парят чайки. Волны катятся, дробятся о берег. Ах, бывают же такие моменты в жизни человеческой! Можно наслаждаться свободой и полнотой счастья! Даже если человек глупеет в такие счастливые мгновения, ничего страшного. Бог его простит. Сегодня у нас обоих день отдохновения. Брат карандашом начертал на раковине какое-то стихотворение. Я попытался разглядеть, а он сказал, улыбаясь:

– Это моя тайная молитва.

И бросил раковину в море.

Вернувшись домой, мы приняли ванну, поужинали, и нас тут же стало клонить в сон. Брат первый залез под одеяло и вскоре уже храпел. Никогда не видел, чтобы он так быстро засыпал. Я немного поспал, потом опять встал и занялся дневником. Мне кажется, я записал все, что произошло за последние три дня, ничего не искажая. Никогда в жизни не забуду эти три дня!

5 апреля, среда

Ураган. Утром разразился такой страшный ураган, какого городские жители и вообразить не могут. Жуть! Над побережьем пронесся настоящий циклон, земля гудела от яростных порывов западного ветра. Этот ветер повалил пару сосен, которые росли с западной стороны от дома, ужас, что творилось. Казалось, и сам дом вот-вот разлетится в щепки. Одним словом – жуть! В то же время такой ветер приятно взбадривает. Из дома нельзя было и шагу ступить. Во второй половине дня западный ветер вроде бы сменился на северо-восточный. Утром я взял щенят Кавагоэ в гостиную и играл с ними. У него пятеро щенят. Вроде бы им всего несколько дней отроду. Очень милые. Они мелко дрожали, наверное, из-за ветра. Когда я прижал щенка к щеке, от него пахнуло молоком. Такой благородный запах, лучше любых духов. Я засунул всех пятерых за пазуху, но от их возни стало так щекотно, что я невольно заорал.

Брат после обеда уселся за стол и теперь что-то усердно пишет. Я устроился рядом и немного почитал «Перед рассветом»[109]. Читается довольно тяжело.

К вечеру ветер немного утих. Но ставни по-прежнему трясутся и стучат. Хотя за дверью прекрасная лунная ночь. Ветер, ты можешь бушевать как тебе угодно, только, прошу тебя, не сдувай луну и звезды. Брат допоздна писал. Я, уже лежа в постели, еще немного почитал «Перед рассветом». Завтра вывесят списки принятых в университет Р. Кидзима должен сообщить нам о результатах телеграммой. Немного беспокоюсь.

6 апреля, четверг

Переменная облачность. Утром был небольшой дождь. Дождь на побережье напоминает немое кино. Он беззвучно падает с неба и впитывается в песок. Ветер совсем стих. Встав, я некоторое время смотрел на сад, потом, сказав сам себе: «Ложись», – снова забрался под одеяло. Брат сладко спит, лицом он чем-то напоминает Пушкина. Он иногда иронизирует над своим смуглым лицом, но мне как раз нравятся такие лица, как у него – смугловатые и выразительные. У меня-то лицо белое и румяное, ничего загадочного. Говорят, если приставить к щекам пиявки, то румянец исчезнет, но это очень уж неприятно, у меня не хватает на это мужества. Если говорить о носах, то у брата нос острый с горбинкой, придающий лицу оригинальность, а у меня круглый и толстый. Однажды, когда я стал весьма придирчиво описывать внешность кого-то из своих друзей, брат тут же выбил почву у меня из-под ног, сказав: «Ну, конечно, ты-то у нас красавец», – после чего я сразу заткнулся. Я ни в коем случае не считаю себя красавцем, а других уродами. Об этом и речи быть не может. Будь я несравненным красавцем, меня вообще бы не интересовала внешность других людей. Я был бы снисходителен к чужой непривлекательности. Но когда тебе не нравится, как выглядишь ты сам, невозможно не обращать внимания на внешность других. Невольно начинаешь сочувствовать: «Какое несчастье быть таким…» Оставаться равнодушным не получается. Я во сто раз некрасивее брата. Мое лицо абсолютно лишено духовности. Оно напоминает помидор. Брат иронизирует над собственной смугловатостью, но, когда он войдет в число известных писателей, его наверняка станут считать первым красавцем в литературном мире. Представляю, как он тогда будет конфузиться. Он немного похож на Пушкина. А мое лицо можно найти разве что на картах «От ста поэтов по одной песне»[110]. Тут я задремал, и мне стали сниться разные сны. Будто я где-то на станции Уэно, со всех сторон поезда, а сам я сижу в лохани с водой и растерянно озираюсь вокруг. Вдруг над головой, слово удар грома, грянула Седьмая симфония Бетховена. Я в ужасе вскочил и как был, голый, начал дирижировать, размахивая поднятыми над головой руками. Я двигал руками то резко, то медленно и плавно, то судорожно, извиваясь при этом всем телом. Вдруг музыка смолкла. Пассажиры невозмутимо смотрели на меня из окон вагонов. Мне стало стыдно. По-прежнему голый я стоял в лохани с водой и дирижировал, извиваясь всем телом. Постыдное зрелище, ничего не скажешь. Прыснув от смеха, я проснулся. Сон был короткий, но в кои-то веки мне удалось послушать Седьмую симфонию Бетховена, которую я давно хотел послушать, и это было прекрасно. Потом я опять задремал, и на этот раз мне приснился экзамен. Передо мной была сцена. «Вот уж прекрасное место для экзаменов», – подумал я, а тут говорят:

– Это вступительные экзамены в Императорский университет.

Экзаменатором оказался Старый лис, и я сразу почувствовал себя неуверенно. Экзаменующимися были хорошо знакомые мне четвероклассники. Экзамен вроде бы по английскому языку, но на листке с заданиями был нарисован тигр. Я не понимал, что это значит. Старый лис подошел ко мне и предложил объяснить. Я сказал:

– Не надо, убирайтесь.

– Нет, давай, я объясню, – настаивал он и захихикал. Это было ужасно, просто невыносимо!

– Надо написать трагедию? – спросил я, а он ответил:

– Нет, «Платье из птичьих перьев»[111].

«Что за вздор он несет!» – подумал я, но тут зазвенел звонок. Я отдал Старому лису чистый листок и вышел в коридор. В коридоре стоял невообразимый гомон.

– А завтра какой экзамен?

– Завтра пойдем в поход. Придется поднатужиться.

– Говорят, надо воздержаться от сладостей.

– Ну, я ведь не в секции сумо.

Это, кажется, сказал Кимура.

– Нужны башмаки за двадцать пять иен…

– Выпьем сакэ, потом пойдем смотреть на осенние клены, – это тоже вроде бы сказал Кимура.

– Довольно будет и сакэ.

– Сусуму, тебя приняли. – Это был уже голос брата. Он стоял у моего изголовья и улыбался. – Пришла телеграмма от Кидзимы, у тебя высший балл.

Мне почему-то стало очень стыдно. Брат сказал, что в телеграмме было написано: «Прошел, результат прекрасный. Ура». Я готов был сквозь землю провалиться. Ну, что тут особенного, зачем поднимать такой шум? В таких случаях всегда кажется, что над тобой смеются.

– Ну, Кидзима преувеличивает. Можно было обойтись без этого дурацкого «Ура!», – сказал я и натянул одеяло на голову. Не знал, куда деваться от смущения.

– Но ведь Кидзима тоже обрадовался и совершенно искренне, – с упреком сказал брат. – Он самого высокого мнения об университете Р. Был бы просто без ума от радости, если бы ему самому удалось туда поступить. К тому же во всех этих университетах учат, в сущности, одному и тому же.

Да я это и сам знаю. Высунув лицо из-под одеяла, я невольно улыбнулся. Это улыбающееся лицо уже не было лицом школьника. Под одеяло спрятался школьник, а появился из-под него полноценный студент – такой вот фокус, «ловкость рук и никакого мошенства». Ой, что-то я слишком разошелся. Позор! Что, в сущности, такое, этот университет Р.?

Сегодня, куда бы я ни шел, у меня было такое чувство, будто ноги едва касаются земли. Мне казалось, я парю в облаках. Брат сказал, что у него такое же ощущение. Вечером мы пошли в город Катагаи, и он нас поразил. Он стал другим. Совсем не таким, каким был раньше. Вряд ли это продолжение моих утренних снов. Всюду царит запустение, так что смотреть страшно. Улицы тонут во мраке. Вокруг тишина. Нигде ни души. Даже на местной Гиндзе, где пять лет назад летом всегда толпились отдыхающие, не горит ни один фонарь. Полный мрак. Даже в отдаленном лае собак чудится что-то зловещее. И время года тут не при чем, просто сам город пришел в упадок.

– Нас словно лисицы морочат, – сказал я, и брат совершенно серьезно ответил:

– Да, не без этого. Очень уж странно.

Мы зашли в хорошо знакомую нам по прежним временам бильярдную. Там горела одна тусклая лампочка и было совершено пусто. В дальней комнате лежала какая-то незнакомая тетка.

– Хотите поиграть? – хриплым голосом спросила она. – Тогда возьмите шары, они здесь, в стенном шкафу.

Я подумал, что лучше нам убраться отсюда. Но брат, к моему величайшему удивлению, как ни в чем не бывало прошел в дальнюю комнату, перешагнул через лежавшую тетку, открыл шкаф и вытащил шары. Что-то и с ним сегодня не то. Мы планировали сыграть одну игру, но медленно передвигающиеся по почерневшему сукну шары казались какими-то жутковатыми живыми существами, в результате, так и не доиграв до конца, мы решили – хватит с нас и вышли на улицу. Зашли в лапшевню, там, поедая остывшую лапшу соба с тэмпурой, я сказал:

– Не пойму, что происходит? Какой-то странный сегодня вечер. Намереваешься сделать одно, а получается совсем другое. Просто голова кругом идет.

– Ну, сегодня ты стал студентом, – улыбаясь, ответил брат. – Вот тебе все и кажется странным.

– Да ну тебя!

Похоже, он меня сразу раскусил. В самом деле, сегодняшние странности, скорее всего, объясняются не столько изменившимся обликом города Катагаи, сколько тем, что у меня голова идет кругом. Непонятно только, почему брату тоже кажется, будто он парит над землей. Может, и у него в голове помутилось от радости? Вот уж глупо. Стоит ли так возбуждаться из-за каких-то пустяков?

Постараюсь и впредь почаще тебя радовать. Сегодня у меня такое чувство, что все происходящее мне снится. Если это действительно так, не буди меня. Слышится шум волн, и я никак не могу заснуть. Но думаю, мой будущий путь уже определился. Вознесу же хвалу Господу.

7 апреля, пятница

Ясно. Дует легкий восточный ветерок. Уже хочется домой, в Токио. Жить в Кудзюкури мне немного надоело. После завтрака мы обычно идем на пляж и играем там в гольф, но это потеряло для меня всякий интерес. Я совершенно охладел к гольфу. Сегодня, когда мы играли, на пляже появился живущий на соседней вилле восемнадцатилетний юноша по имени Икута Сигэо.

– Здравствуйте, – поздоровался он.

– Здравствуй, – ответили мы, а он тут же вытащил тетрадку и, сунув мне ее под нос, попросил решить задачу по алгебре. Я еще подумал, что это довольно нахально с его стороны. В детстве мы часто играли вместе, но это было давно, и вот так сразу, едва поздоровавшись, просить решить задачу… Довольно нахально. Мне даже показалось, что он почему-то враждебно настроен против нас. К тому же он стал таким смуглым, просто не узнать, совершенно местный паренек.

– Боюсь, не смогу, – сказал я, даже не посмотрев на задачку.

– Но ты ведь поступил в университет, – не отставал он, и это еще более меня возмутило.

– А откуда ты об этом знаешь? – спокойно спросил брат.

– Но ведь вы вчера получили телеграмму! – упорствовал Сигэо. – Мне сказала тетушка Кавагоэ.

– А, вот оно что… – И брат кивнул. – Сусуму действительно поступил. Но он не так уж усердно готовился к экзаменам, вряд ли ему удастся решить задачу настолько трудную, что даже ты ее не можешь решить, – улыбаясь, сказал он, и лицо Сигэо просияло от радости.

– Правда? А я думал, что раз он после четвертого класса сумел поступить в университет, то решить такую задачу для него проще простого. Прошу прощения. Эти задачи по факторизации многочленов очень уж сложные. Я в следующем году собираюсь поступать в Высшее педагогическое училище. Я-то не такой способный, мне лучше поступать после пятого класса.

Тут он залился каким-то жалким натянутым смехом и убрался восвояси. Вот дурак! Возможно, это окружающая среда изменила его к худшему, но каким же пустым и мрачным делается мир из-за таких вот дурней. Почему ему так захотелось меня уязвить и поставить на место? Я вовсе не горжусь тем, что поступил в университет Р., и не гляжу на всех свысока. Брат, провожая взглядом горделиво удалявшегося Сигэо, пробормотал:

– Да, вот из-за таких-то людей… – И вздохнул.

Тут мы оба приуныли и почувствовали себя виноватыми: зря мы так беспечно играли здесь в гольф.

– Лисицы имеют норы, а птицы небесные – гнезда…[112] – сказал я.

– Увидите! Придут дни, когда отнимется у них жених…[113] – подхватил брат и улыбнулся.

Если бы нас услышал этот Сигэо, наверняка бы счел наше поведение отвратительно манерным. Но что мы можем поделать? Мы ведь не позволяем себя зазнаваться, всегда ведем себя скромно. Ах, как хочется домой, в Токио. В деревне все-таки очень тяжело жить. У нас не было больше сил играть в гольф, и, обмениваясь грустными шутками, мы вернулись домой.

Днем я опять оплошал. Оплошал по-настоящему. При этом я был с начала до конца виноват сам, что совсем уж непростительно. После того, как мы отобедали, я вытащил брата в сад и стал его фотографировать. Тут послышались голоса: за оградой переговаривались внук и внучка деда Исидзуки.

– Меня тоже фотографировали, когда мне было три года, – гордо заявил мальчик.

– Три? – переспросила младшая сестра.

– Да. Надели на меня шапку и сфотографировали. Но я ничего не помню.

Мы с братом прыснули.

– Заходите в гости, – громко позвал их брат, – мы вас сфотографируем.

Голоса за оградой замолкли. Исидзука когда-то присматривал за нашим домом, он и сейчас живет где-то неподалеку. Внуку его лет десять, а внучке семь. Вскоре оба, разрумянившиеся от смущения, появились в нашем саду, сделали, неловко семеня ногами, несколько шагов вперед и застыли на месте. Оба так конфузились, что лица их стали совершенно пунцовыми. Их робкие фигурки были очень изящными и милыми.

– Идите сюда, – брат поманил их рукой, и вот тут-то я и сморозил глупость, ляпнув:

– Дадим вам конфетку.

Девочка подняла лицо, потом резко отвернулась и, громко топая ногами, бросилась бежать. Мальчик, очевидно, не такой чувствительный, на миг растерялся, но потом и он бросился вдогонку за сестрой.

– Детям кажется унизительным, когда им ни с того ни с сего предлагают конфетку. Что-то вроде гордости – мы ведь не ради этого пришли, – заметил брат не без досады. – Глупо. Из-за этого и Сигэо будет враждебно к нам относиться.

Я ничего не мог сказать в свое оправдание. Наверное, все-таки живет где-то во мне высокомерие. Какой же я никчемный, безответственный человек. В этой деревне просто невозможно жить. Спотыкаешься на каждом шагу. Я совсем пал духом. Даже подумал было – может сходить и извиниться перед ребятишками? Но так и не пошел. Решил, что это уж слишком, да и постеснялся. Завтра возвращаемся в Токио. Посоветовался с братом, и он сказал, что ему тоже хочется домой.

Когда вечером, приняв ванну, я посмотрел на себя в зеркало, то обнаружил, что выгляжу как персонаж манга: кончик носа красный, обгорел на солнце. Помигал глазами: веки то двойные, то тройные, то вообще без складок. Может, у меня глаза ввалились? Слишком много двигался, вот и похудел. То есть не окреп, а наоборот. Скорее бы в Токио. Все-таки я дитя города.

8 апреля, суббота

В Кудзюкури ясно, а в Токио дождь. Мы были дома около половины восьмого вечера. Застали там сестру. Как-то странно. «Зашла на минутку», – как ни в чем не бывало объяснила она, но потом Кидзима проговорился, что на самом-то деле она здесь уже с позавчерашнего вечера. Интересно, почему она солгала безо всякой на то надобности? Может, что-то случилось? Но мы очень устали, так что приняли ванну и тут же легли.

9 апреля, воскресенье

Пасмурно. Встал в час дня. Все-таки дома спится лучше. Может, из-за постели. Брат встал гораздо раньше. Мне показалось, что они с сестрой ссорились. Оба явно чувствовали себя очень скованно. Наверняка что-то случилось. Потом разберусь, что к чему. Со мной сестра вообще не разговаривала и под вечер уехала в Ситаю.

Позже брат повел меня на Канду, где мы купили форменную университетскую фуражку и ботинки. Я сразу надел фуражку и в ней вернулся домой. На обратном пути, в автобусе, спросил:

– А что там с сестрой?

– Да несет какой-то вздор. Просто дура, – ответил брат, щелкнув языком. И тут же замолчал, скорчив кислую мину.

Судя по всему, он был крайне рассержен. Наверняка что-то случилось. Но я не решился вмешиваться, поскольку ничего не знал. Лучше сначала понаблюдаю со стороны.

Завтра должен прийти портной и снять с меня мерку. Брат сказал, что еще купит мне плащ. То есть я буду постепенно становиться студентом и внешне, и внутренне. Все течет, все изменяется! И все-таки хорошо, что я поступил в университет Р., осознал я сегодня вечером с какой-то щемящей радостью. А потом я начну серьезно заниматься театром. Брат говорит, что познакомит меня с хорошим преподавателем по театральному искусству. Может, он имел в виду Сайто? Произведения Сайто Итидзо давно стали в Японии классикой, но мне, хотя, конечно, кто я такой, чтобы их оценивать, они кажутся несколько примитивными по содержанию, мне в них чего-то не хватает. Но человек он заметный, такого иметь учителем лучше всего.

Брат говорит, что найти свой путь в искусстве очень трудно. Но мне кажется, все дело в учении. Главное всему научиться, тогда не о чем будет беспокоиться. Теперь я смогу идти вперед по избранному мною пути, и все это благодаря брату. Будем помогать друг другу и постараемся добиться успеха в жизни. Вот и матушка всегда говорит: «Живите дружно». Представляю, как она будет рада. Брат сейчас у нее в комнате, что-то ей втолковывает. Очень уж он там долго. Наверное, что-то действительно случилось. У меня просто душа не на месте.

10 апреля, понедельник

Ясно. Из университета пришло официальное уведомление о том, что я принят. Церемония по случаю начала учебного года состоится двадцатого числа. Хорошо бы до этого времени успели сшить форменный костюм. Сегодня приходил портной и снял мерку. Заказали не модный вариант, а стандартный. От модного отказались: когда видишь студента в модной форме, кажется, что у него с головой не все в порядке. А когда на тебе скромный костюм, сразу видно, что ты человек способный. Брат тоже носил форму самого простого покроя. И выглядел очень способным студентом.

Вечером к нам в гости приходила Ёси-тян. Это сестра Кэй-тяна, она учится в Торговом университете. Держится слишком вызывающе для студентки.

– Говорят, тебя приняли в университет Р.? Лучше бы ты туда не поступал, – заявила она, едва поздоровавшись.

– Хочешь сказать, что мне следовало поступать в Торговый университет? – парировал я, но она ответила, что тот тоже не лучше. А когда я спросил, в какой тогда надо поступать, она сказала, что самое приятное – учиться в школе. Так никакого разговора и не получилось.

Ёси-тян попросила Умэю зашить прореху на своей юбке, а когда та зашила, сразу же ушла. Кстати, если уж говорить о форме, почему женская студенческая форма всегда выглядит такой неизящной и неопрятной? Неужели нельзя одеваться более прилично? Увидишь такую студентку на улице, и просто оторопь берет. Они похожи на водяных крыс. Когда на тебе такая одежда, наверное, и мысли начинают разбегаться в разные стороны, как крысы. Удивительно, что в этих девицах изначально отсутствует всякое уважение к мужчинам.

Брат ушел после обеда. Сейчас уже десять часов ночи, а его все нет. Понемногу начинают вырисовываться примерные контуры происходящего.

24 апреля, понедельник

Безоблачно. Все мои иллюзии насчет университета рассеялись. Достаточно было церемонии по случаю начала учебного года. Ничем не лучше школы. Никакой возвышенной, духовно чистой атмосферы, которая мне рисовалась. На нашем курсе семьдесят студентов, им всем около двадцати, но по интеллекту они мало чем отличаются от каких-нибудь сопливых мальчишек. Все время что-то орут. Невольно закрадывается сомнение – уж не идиоты ли они? Из моей школы на нашем курсе только один, Акадзава, но он поступил после пятого класса, так что в школе мы с ним почти не общались. Знали друг друга в лицо, не более. Так что на курсе я оказался в полном одиночестве. Во время церемонии я разделил всех на группы: пятьдесят человек – идиоты, десять – «зубрилы», гоняющиеся за отметками, пятеро – оппортунисты, пятеро – бандитская шайка. Думаю, я не ошибся, и такое деление вполне правомерно. Ни одной сколько-нибудь выдающейся личности я не заметил. И это меня очень расстроило. Получается, что я первый на нашем курсе. А это лишает общение всякого интереса. Я-то думал, у меня будет полным-полно достойных соперников, с которыми можно и спорить, и воодушевлять друг друга, а выходит, что я как бы опять поступил в первый класс средней школы. Некоторые приходят в аудиторию с губными гармошками, ну куда это годится. Я ходил на занятия три дня – двадцатого, двадцать первого, двадцать второго числа – и мне все успело осточертеть. Хочется бросить университет, поступить в какую-нибудь театральную группу и начать заниматься по-настоящему. Университетские занятия производят впечатление чего-то совершенно бессмысленного. Вчера я целый день был дома, дочитал «Уроки литературы»[114], очень много размышлял и никак не мог заснуть. Ведь автор этой книги моя ровесница. И я подумал, что мне тоже не следует канителиться. Девочка из бедной семьи, не получившая никакого образования, и та добилась такого успеха. А может, неблагополучная жизнь является скорее преимуществом для того, кто намерен посвятить себя искусству? И мне захотелось тут же полностью изменить образ жизни, устроиться скромным стажером в какую-нибудь театральную труппу и, забыв обо всем на свете, начать обучаться актерскому искусству. В начале пятого ночи я наконец с трудом задремал, а в семь, разбуженный будильником, встал и почувствовал, что у меня кружится голова. Тем не менее, исполняя свой тяжкий долг, потащился в университет.

В университете царила полная тишина. «Да что же это такое?» – подумал я и в полном недоумении зашел в канцелярию, где тоже никого не оказалось. Тут только я сообразил, что сегодня храмовый праздник в святилище Ясукуни и занятий нет. Вот что значит быть одиночкой. Знай я, что сегодня выходной, вчерашний вечер был бы для меня гораздо более приятным. Глупее глупого.

Зато сегодня хорошая погода. На обратном пути зашел в книжный магазин Ёсида на улице Такада-но баба и долго рылся в старых книгах. Иногда у меня начинала кружиться голова. В конце концов отобрал несколько номеров журнала «Театр», «Искусство актера» Коклена и «Освобожденный театр» Таирова и попросил, чтобы мне их упаковали. Голова по-прежнему кружилась. Вернулся домой и тут же лег. Похоже, у меня небольшая температура. Лежа, стал просматривать купленные книги. К сожалению, в книжных магазинах мало книг о театре. У брата среди книг на европейских языках вроде бы есть несколько книг и о театре, но я пока не могу их читать. Кстати, надо будет основательно заняться изучением иностранных языков. Без них не обойтись.

Немного поспал, встал в три часа дня. Умэя приготовила мне рисовые колобки о-мусуби, и я уселся за стол. Но едва начал есть, меня затошнило, я почувствовал себя плохо и снова забрался под одеяло. Сугино забеспокоилась и измерила мне температуру. 37,8.

– Может, позвать доктора Кагаву? – спросила она.

– Нет, не нужно, – ответил я.

Кагава – лечащий врач матушки. В нем есть что-то от клоуна, и он мне не нравится. Сугино дала мне аспирин, и я его выпил. Немного подремал, хорошенько пропотел и почувствовал себя лучше. Думаю, теперь все в порядке. Брат с утра уехал в Ситаю и еще не вернулся, видно, там опять какие-то неприятности. Наверное, их не так просто уладить. Без брата мне как-то одиноко. Сугино опять измерила мне температуру – 36,9. Я взбодрился, перевалился на живот, и вот, пишу дневник. Все мои иллюзии насчет университета рассеялись. Я обязательно хотел это написать. Руки какие-то вялые. Сейчас восемь вечера. Голова ясная и спать не хочется.

25 апреля, вторник

Ясно. Сильный ветер. Сегодня в университет не пойду. Брат тоже считает, что лучше пропустить занятия. Температура у меня уже нормальная, и я то лежу, то встаю.

Оказывается, сестра решила разойтись с Судзуокой. Причем, судя по всему, никаких веских причин у нее нет, просто так уж ей захотелось. Ей, видите ли, надоело с ним жить. Конечно, так легче всего сказать, но должны же быть какие-то конкретные причины. Потому-то брат и сердится. Считает, что она капризничает. Ему неловко перед Судзуокой. Ведь у того-то как раз нет никакого желания расходиться. Он очень привязан к сестре. А она ни с того ни с сего его невзлюбила. Я тоже не люблю Судзуоку, но, по-моему, сестра действительно капризничает. И брат недаром сердится. Она живет сейчас у госпожи Чуточки в Мэгуро. Брат строго-настрого запретил ей появляться в нашем доме на Кодзимати. Поэтому она сразу собрала вещи и перебралась к госпоже Чуточке, которая, как мне кажется, и дергает исподволь за нитки. Не могу отделаться от этой мысли. Судзуока в полной растерянности. Брат, горько усмехаясь, рассказывал мне, что он сам убирается в квартире, а Тосио готовит еду. Живо представляя себе эту картину, я искренно им сочувствовал, но в то же время мне так и хотелось прыснуть со смеху. Весьма своеобразное зрелище: имеющий четвертый дан по дзюдо Судзуока, заткнув за пояс полы кимоно, сметает метелкой пыль с перегородок, а Тосио, жалобно кривя своеобразное лицо, жарит рыбу. Нехорошо, конечно, так говорить, но картина действительно впечатляющая. Нельзя им не посочувствовать. Надо сделать так, чтобы сестра к ним вернулась. Якобы никакой причины нет, но не исключено, что на самом-то деле существует какая-то конкретная и очень важная причина. Надо все обсудить, исправить то, что можно исправить, тогда все и разрешится благополучно. Меня бесит, что со мной никто не советуется. Более того, никто даже не потрудился сообщить мне об истинном положении вещей. Я уже некоторое время наблюдаю за всем этим со стороны, пытаясь тайком выведать, что на самом деле происходит. По-моему, тут попахивает участием госпожи Чуточки. Может, если ее прижать к стенке, она признается. Надо будет в ближайшее время заехать к ней, как бы между прочим, и постараться разузнать обо всем поподробнее. Наверняка она, будучи сама незамужней женщиной, хочет и сестру склонить к самостоятельной жизни. Судзуока вроде бы человек неплохой, а уж о том, какую прекрасную душу имеет сестра, и говорить нечего. Наверняка во всем виноват кто-то третий. Так или иначе, надо выяснить истинное положение дел. Матушка, скорее всего, на стороне сестры. Естественно, ей ведь хочется, чтобы та осталась при ней. Остальным родственникам подробности, скорее всего, пока не известны, но ясно одно: в данное время союзниками сестры являются матушка и госпожа Чуточка. А на стороне Судзуоки только брат. Вот ему и приходится сражаться в одиночку. В последнее время у него очень плохое настроение. Несколько раз он возвращался домой поздно ночью пьяный вдрызг. Он на год младше сестры. И она ни в коем случае не будет его слушаться. Хотя, если разобраться, брат ведь теперь глава семьи и, соответственно, имеет полное право ей приказывать. Все это достаточно сложно. В нынешних обстоятельствах и он проявляет определенную неуступчивость, и сестра упорно стоит на своем. А пока ее поддерживает госпожа Чуточка, все бессмысленно. Так или иначе, я должен постараться сам все разведать. Понять, в чем, собственно, дело.

Сегодня мне досталось от брата. После ужина я как бы между прочим пробормотал:

– А ведь это произошло в прошлом году, как раз в это же время… Я имею в виду – сестра вышла замуж. Неужели уже год прошел?

Я рассчитывал получить от брата какую-нибудь информацию, но он сразу же меня раскусил.

– Какая разница, год прошел или месяц? Коль скоро ты вышла замуж, нельзя уходить от мужа без всякой на то причины. Сусуму, ты проявляешь какой-то странный интерес к этому делу. Недостойный благородного человека, готового посвятить себя искусству.

Я тут же заткнулся. Но ведь я шпионю не из праздного любопытства. Я просто хочу мира в семье. И не могу спокойно смотреть, как мучится брат, мне хочется хоть чем-то ему помочь. До сих пор я молчал, боялся, что стоит мне слово сказать, как он тут же начнет на меня кричать – нечего лезть не в свое дело! В последнее время я боюсь брата.

Вечером, уже лежа в постели, полистал журнал «Театр».

26 апреля, среда

Ясно. К вечеру пошел небольшой дождь. В университете мне сказали, что вчера тоже не было занятий из-за празднества в святилище Ясукуни. Надо же! Получается и вчера, и позавчера – то есть целых два дня – были выходные. Если бы я знал об этом заранее, то спал бы в свое удовольствие, ни о чем не беспокоясь. Да, быть одиночкой в таких случаях невыгодно. Ну, да ладно, пока буду и дальше двигаться в том же направлении. Судя по всему, брат в университете тоже был одиночкой. У него почти не было друзей. К нам в гости иногда заходили только Симамура и Кобаякава. Человек с высокими идеалами, наверное, так устроен, что какое-то время должен жить одиночкой. Конечно, это не всегда удобно, при этом ощущаешь некоторую пустоту, но нельзя же только по этой причине поддаваться окружающей тебя пошлости.

Сегодня была довольно интересная лекция по китайской литературе. Все это мы уже проходили в школе, и я приготовился скучать: в конце концов, сколько можно слушать одно и то же? – но лектор трактовал все совершенно иначе. Меня восхитило, что на толкование фразы «И не приятно ли, когда друзья приходят издалека?»[115] у него ушел целый час. В средней школе нам так объясняли смысл этой фразы: как радостно, когда тебя вдруг навещают близкие друзья, приехавшие издалека. Во всяком случае именно так толковал ее Жабий мудрец, который вел у нас в школе китайскую литературу. Помню, он еще, мерзко ухмыляясь, добавил: «Знаете, как бывает: вас одолевает скука, а тут вдруг, откуда ни возьмись, с приветственными криками появляются друзья с гостинцами – бутылкой первоклассного сакэ, уткой… Конечно, вы радуетесь. И действительно, это самые приятные моменты в вашей жизни». При этом он был очень доволен собой. А на самом деле это ошибочное толкование. Судя по тому, что нам говорил сегодня на лекции Ябэ Итита, речь здесь идет вовсе не о пустых удовольствиях, связанных с первоклассным сакэ или утками, эта фраза имеет метафизический смысл. То есть, к примеру, даже если ваши идеи не сразу будут восприняты миром, разве не радостно будет вам неожиданно услышать слова поддержки от каких-то совершенно вам незнакомых людей? Здесь воспевается радость, которую вы ощущаете, когда появляются смутные признаки того, что вам удалось что-то точно предугадать. По словам сэнсэя, эту фразу можно трактовать как предел мечтаний идеалиста. При этом тот, кто ее произносит, вовсе не предается праздности, развалившись на циновке, а смело движется вперед к своей цели. К тому же, по словам Ябэ-сэнсэя, даже в союзе «и» в «и не приятно ли» тоже заключен какой-то непростой смысл, он долго это объяснял, но я уже забыл. Так или иначе, толкование Жабьего мудреца, согласно которому речь идет о бутылке первоклассного сакэ и утке, к сожалению, следует признать слишком примитивным. Но, честно говоря, я не вижу ничего плохого ни в бутылке сакэ, ни в утке. Наоборот. Так что от этого толкования тоже трудно отказаться. Для меня пределом желаний были бы как раз бутылка сакэ и утка, свалившиеся, как с неба, и послужившие знаком того, что мои идеи были восприняты в далеких краях. Но, возможно, я излишне корыстолюбив. Во всяком случае, слушая содержательную лекцию Ябэ, я с какой-то странной тоской вспоминал нашего Жабьего мудреца. Наверняка он и в этом году с удовольствием вещает о первоклассном сакэ и утке. Его лекции – волшебные сказки.

Во время обеденного перерыва я, оставшись один в аудитории, читал «Введение в театральное искусство» Осанаи Каору[116]. Тут приплелся какой-то растрепанный студент с основного курса и стал вопить:

– Эй, есть здесь Сэрикава? – Потом, скривившись, пробормотал: – Да тут, вроде, вообще никого нет… Эй, малыш, не знаешь, где Сэрикава? – обратился он ко мне. Вот суматошный тип!

– Вообще-то Сэрикава это я, – недовольно нахмурившись, ответил я.

– Да ну, правда? Ой, прости, прости, – почесав голову, он простодушно улыбнулся. – Ты ведь из футбольной секции? Пойдем со мной.

И потащил меня на школьный двор. Там под деревьями сакуры меня с одинаково серьезными лицами ждали несколько человек с основного факультета. Одни стояли, другие сидели на корточках.

– Вот вам Сэрикава Сусуму, – улыбаясь, сообщил этот суматошный тип и вытолкнул меня вперед.

– Вот как? – спокойно кивнув мне, произнес весьма степенный студент с очень широким лбом, на вид ему можно было дать лет сорок. – А ты что, уже бросил футбол? – даже не улыбнувшись, спросил он.

У меня возникло такое чувство, будто на меня пытаются оказать давление. Неприятно, когда человек при первой встрече заговаривает с тобой, даже не соизволив улыбнуться.

– Ну да, бросил, – ответил я, заискивающе улыбнувшись.

– И не передумаешь? – по-прежнему не улыбаясь и глядя мне прямо в глаза, спросил он.

– А ты не жалеешь, что бросил? – спросил сбоку еще один студент. – Ведь в школьные годы ты был знаменитостью.

– Я… – тут я решил выложить все как есть, – предпочел бы стать членом какого-нибудь журнального кружка.

– Литературного? – спросил кто-то тихо, но с явной насмешкой в голосе.

– Значит, не выйдет? – сказал широколобый студент и вздохнул: – А нам хотелось тебя заполучить.

Мне было ужасно неприятно. «Может, действительно поступить в футбольную секцию? – подумал я. – Но в университете тренировки, наверное, еще более изматывающие, чем в школе, и я не смогу заниматься театром». И, решив не поддаваться соблазну, сурово ответил:

– Нет, не выйдет.

– Очень уж ты решительный, аж противно, – заметил кто-то тоже с насмешкой.

– Да нет, – повернувшись к ним, с упреком сказал широколобый, – нельзя же тащить его насильно, это бессмысленно. Человек должен с полной отдачей заниматься тем, что ему по душе. Может, у Сэрикавы проблемы со здоровьем.

– Вовсе нет, со здоровьем у меня все в порядке, – осмелился возразить я. – Разве только сейчас немного простужен.

– Вот как. – Тут этот серьезный тип впервые улыбнулся. – Занятный ты парень. Приходи к нам иногда на тренировки.

– Спасибо.

Мне удалось от них отделаться, но этот широколобый меня потряс. Может, он капитан команды? Помнится, в прошлом году капитаном футбольной команды университета Р. был человек по имени Оота, а что если широколобый и есть тот самый знаменитый Оота? Впрочем, даже если это не так, стать капитаном университетской футбольной команды может только выдающаяся личность.

До вчерашнего дня я испытывал глубокое разочарование, думая об университете, но сегодняшняя лекция по китайской литературе и этот капитан заставили меня пересмотреть свое отношение к нему. И еще сегодня произошли события исключительной важности, но сейчас я не в силах об этом подробно писать, слишком уж активно действовал и устал. На самом деле я был вне себя от радости. Завтра спокойно напишу обо всем.

27 апреля, четверг

Дождливо. Дождь шел целый день. А утром разразилась гроза. Вчера я проявлял чрезмерную активность, поэтому сегодня поднялся с трудом и не чувствовал себя отдохнувшим. Впервые надев новый плащ, который мне купил брат, отправился в университет. Тот вчерашний широколобый студент действительно оказался тем самым знаменитым капитаном Оотой. Я подслушал, как сплетничали о нем мои сокурсники во время перемены. Оказывается, этот капитан Оота – гордость университета Р. Он с первого курса был капитаном команды. «Вот это да!» – восхитился я. У него прозвище Моисей. «Вот это да!» – опять восхитился я.

Дальше я предполагал написать о том, что восхитило меня на сегодняшней лекции по Библии, но думаю, что сделаю это потом. Сначала, пока не забыл, запишу все, что произошло вчера. Ведь это действительно исключительно важно.

Вчера на обратном пути из университета я вдруг подумал, что надо бы заехать в Мэгуро к госпоже Чуточке, и почему-то решил осуществить это немедленно, хотя с полудня погода испортилась и похоже было, что вот-вот пойдет дождь. Тем не менее я, точно на меня затмение нашло, поехал в Мэгуро. Обе они – и госпожа Чуточка, и сестра – были дома. С несколько смущенным видом, сестра сказала:

– Ну, надо же, малыш, ты что-то немного похудел. Правда, тетушка?

– Перестань называть меня малышом. Сколько можно, – сказал я, усаживаясь.

– Ну, что уж так… – Сестра изумленно раскрыла глаза.

– Было от чего похудеть. Я очень болел. Только сегодня наконец смог встать, – ответил я, немного преувеличивая. – Ой, тетушка, нельзя ли чаю? А то горло ужасно пересохло.

– Как ты разговариваешь? Следи за словами, – скривилась тетушка. – Ты стал просто каким-то распущенным мальчишкой.

– Будешь тут распущенным. Брат каждый день приходит домой пьяным. Так что мы оба распустились. Давайте чаю.

– Сусуму, – сестра изменилась в лице, – тебе брат что-нибудь говорил?

– Ничего он мне не говорил.

– Ты правда тяжело болел?

– Да нет, так, немного. Просто от всех этих волнений поднялась температура.

– Это правда, что брат каждый вечер возвращается домой в пьяном виде?

– Да. Он тоже очень переменился.

Сестра отвернулась. Она плакала. Мне тоже захотелось плакать, но я сдержался – не время.

– Тетя, дайте же чаю.

– Сейчас, сейчас, – небрежно ответила госпожа Чуточка и, заваривая чай, сказала: – Я-то думала, поступишь в университет, и хоть какое-то время за тебя можно будет не волноваться, а ты тут же распустился.

– Да ну? Когда это я распустился? Скорее это вы распустились. Хотя вы и госпожа Чуточка.

– Что ты несешь? – Тут она действительно рассердилась. – Еще и меня оскорбляешь. Ты только посмотри! Довел сестру до слез. Я ведь все знаю. Это брат тебя натравил, а ты, как дитя малое, пошел у него на поводу и ворвался к нам в дом. Ну, куда это годится! Тебе известны все закулисные тайны. И что это еще за госпожа Чуточка? Придержи язык!

– Чуточка – это ваше прозвище. У нас все так вас зовут. А вы что, не знали? Ну ладно, позволю себе выпить чуточку чая.

Я стал большими глотками пить чай, искоса поглядывая на сестру. Та сидела, опустив голову. Бедняжка! Во всем виновата тетка, подумал я и еще больше возненавидел ее.

– Какие у меня прекрасные племянники на Кодзимати, я просто счастлива! А ты, Сусуму, будь так добр, ступай домой. Передай брату, если он хочет нам что-то сказать, пусть сам приходит, как-то не по-мужски присылать вместо себя такого несмышленыша. А то что получается? В последнее время он действует тайком, исподтишка, а в Мэгуро не показывается. А мне есть что ему сказать. Говоришь, он каждый вечер возвращается выпивши? Какая распущенность!

– Не смейте плохо говорить о брате. – Я тоже не на шутку рассердился. – Лучше бы сами придержали язык. И вовсе я не шел на поводу у брата. Нечего обращаться со мной как с малолетним. Я умею отличать хороших людей от плохих. Я пришел сюда сегодня для того, чтобы высказать вам все, что я о вас думаю. И брат тут не при чем. Он вообще никому ничего не говорит. Переживает все внутри себя. Он не из слабовольных.

– Ладно, а как насчет сладостей?

Вот хитрюга.

– Бисквиты очень вкусные. Я все прекрасно поняла и больше не желаю слушать всякие нелепые оскорбления в свой адрес. Отведай сладостей и ступай себе домой. Ты стал совершенно другим человеком. Интересно, дома с матерью ты тоже так грубо разговариваешь?

– Бисквиты? С удовольствием попробую, – и я с жадностью накинулся на сладости. – Вкусно. Тетя, не сердитесь. Налейте мне еще чаю. На самом деле я ведь не в курсе происходящего, но мне кажется, я хорошо понимаю, что должна чувствовать сестра. – Я нарочно сделал вид, будто сменил гнев на милость.

– Да что ты говоришь? – насмешливо сказала тетя. Но вроде бы настроение у нее стало немного лучше. – Такому, как ты, этого не понять.

– Ну, а, собственно, в чем дело? Ведь должна быть какая-то определенная причина.

– Ну… – она подалась вперед, – такому ребенку, как ты, глупо это объяснять, но ничего не поделаешь. Как же тут без причины, причина есть и не одна. – Тетя говорила таким развязным тоном, что я невольно замолк. Все это было ужасно. – Ладно, слушай. Во-первых, уже год прошел со дня свадьбы, а твоей сестре ничего не известно ни о размерах имущества, ни о величине доходов. Ну, куда это годится? Разве это не странно?

Я молча слушал. Тетя, скорее всего, истолковала мое молчание как знак того, что я одобряю все, что она говорит, и распалилась еще пуще:

– В настоящее время Судзуока занимает, судя по всему, довольно видный пост, но поначалу он был вассалом вашего отца. Я-то хорошо это знаю. Вы были тогда еще малы и вряд ли это помните, но я-то хорошо это знаю. Ваш отец ему покровительствовал.

– Ну и ладно, что тут такого. – Мне все это уже начинало надоедать.

– Да нет, так не годится. Ведь мы, так сказать, прямые потомки. А он даже в Кодзимати почему-то не показывается в последнее время, а о моем существовании вовсе забыл. Я, конечно, женщина незамужняя, не стоящая внимания, и привыкла, что со мной никто не считается, но тебе-то как не стыдно? Ведь я тоже принадлежу к прямым потомкам… – Она так разошлась, что едва не стучала кулаком по татами.

– Вы что-то уклонились от темы, тетушка, – засмеялся я.

– Ну, будет об этом. – Сестра тоже не смогла удержаться от смеха. – Лучше скажи мне, Сусуму, ведь вы с братом очень уж не любите бывать в Ситае, правда? И на Тосио вы оба смотрите свысока…

– Да нет, ничего подобного, – смутился я.

– Вы ведь даже на Новый год к нам не зашли, и не только вы, никто из наших родственников не бывает у нас в доме. Вот я и подумала…

«Неужели до того дошло?» – Я невольно испустил глубокий вздох.

– В этом году я так ждала, что ты зайдешь к нам на Новый год. Судзуока искренне любит тебя, все время только и слышишь от него – наш малыш, да наш малыш.

– Но у меня живот болел. Живот, – окончательно растерялся я, вдруг впервые осознав, что мой тогдашний отказ прийти стал для сестры очередным болезненным ударом.

– Совершенно естественно, что он к вам не пошел. – Тут тетушка стала на мою сторону. Кто бы мог такое представить! – Ведь и вы не особенно радуете родственников своими посещениями. И в Кодзимати совсем забыли дорогу. А мне даже новогоднего поздравления не прислали. Ну, я-то уж ладно… – Судя по всему, она опять готова была взяться за свое.

– Да, это никуда не годится, – спокойно сказала сестра. – Мне кажется, Судзуока как-то оторван от реальности, что ли, он ведь, правду говоря, не только в Кодзимати и в Мэгуро не бывает, он и своих прямых родственников игнорирует. А если я что скажу, он отвечает – родственников отложим на потом, и все.

– Ну и что тут такого? – Пожалуй, Судзуока даже начинал мне нравиться. – Это ведь родственники, а не чужие. К чему все эти утомительные церемонии? Ведь из-за них ни на что не остается времени, даже на работу.

– Ты так считаешь? – Лицо сестры приняло радостное выражение.

– Разумеется. Нет никаких оснований для беспокойства. Ты знаешь, с кем в последнее время по вечерам выпивает наш брат? С Судзуокой. Судя по всему, они нашли общий язык. Судзуока постоянно звонит ему по телефону.

– Правда? – Сестра, широко открыв глаза, уставилась на меня. Ее глаза радостно засверкали.

– А что тут такого? – Я разошелся и уже не мог остановиться. – Брат говорит, Судзуока каждое утро, подвязав подол, убирается в доме. А еду готовит Тосио, подвязав рукава красными шнурками. Когда я это услышал, то вдруг проникся любовью к вашему дому в Ситае. Вот только лучше бы он перестал называть меня малышом.

– Я об этом позабочусь, – весело сказала сестра. – Но поскольку он всегда тебя так называет, даже у меня это вошло в привычку.

Она говорила так, как говорят обычно о любимом муже. Но иронизировать по этому поводу было бы низко.

– Тут и я виноват, и брат оплошал. Простите, тетушка. Наговорил вам дерзостей, – заискивающим тоном произнес я.

– Я-то надеялась, что мне удастся все это полюбовно уладить… – Тетушка никогда не упускает случая показать себя с выгодной стороны. Ее поведение изменилось до неузнаваемости. – Ну, надо же, как ты поумнел, Сусуму. Просто поразительно. Вот только прекрати издеваться над пожилой женщиной, называя ее Чуточкой.

– Постараюсь исправиться.

У меня было прекрасное настроение. Поужинав в доме у тети, я вернулся домой. Никогда еще я с таким нетерпением не ждал возвращения брата, как в тот вечер. Мама, узнав, что я поужинал в Мэгуро, принялась назойливо выпытывать у меня, как там сестра, но мне неохота было ей ничего рассказывать, я промямлил что-то нечленораздельное, дескать, мне ничего неизвестно, и предложил позже расспросить брата, после чего сбежал из ее комнаты. Около часа ночи вернулся страшно пьяный брат. Я прошел за ним в его комнату.

– Принести тебе воды?

– Не надо.

– Давай я развяжу тебе галстук?

– Не надо.

– Положить брюки под матрас?

– Отстань. Ложись спать. Как твоя простуда?

– О простуде я уже и думать забыл. Я сегодня был в Мэгуро.

– Прогулял занятия?

– Нет, заехал туда после занятий. Сестра просила передать тебе привет.

– Не желаю ничего о ней слышать, так ей и передай. И тебе лучше поставить на ней крест. Она нам теперь чужая.

– Она очень о нас беспокоится. Даже прослезилась.

– Что ты несешь? Ложись лучше. Если будешь интересоваться такими пустяками, то никогда не станешь первым актером в Японии. Ты в последнее время, похоже, забросил все свои занятия, так ведь? Я все вижу.

– Но ты и сам не очень-то много занимаешься. Только пьешь каждый день.

– Нечего мне дерзить! Наглец какой. Мне просто неловко перед Судзуокой.

– Тогда, может, стоит его обрадовать? Сестра вовсе не относится к нему неприязненно.

– Ну да, это она тебе так сказала. А ты и купился.

– Ну, разве можно купиться на бисквиты? Это все тетя Чуточка виновата. Она сестру настроила. Стала ей на него наговаривать, мол, почему он не ставит ее в известность о размерах имущества, ну, и так далее. Впрочем, все это не так уж и важно. Главное, что мы неправильно себя вели.

– Это еще почему? В чем именно неправильно? Все, я ложусь, ты уж прости.

Брат переоделся в ночное платье и забрался под одеяло. Я погасил свет в комнате и зажег настольную лампу.

– Ты знаешь, сестра плакала. Когда я сказал, что ты каждый вечер напиваешься и не возвращаешься до поздней ночи, она расплакалась.

– Есть от чего плакать. Изводит всех своими капризами. Сусуму, принеси мне сигареты.

Брат перевернулся на живот. Я зажег от зажигалки сигарету и дал ему.

– Еще она спрашивала, неужели мы с тобой так ненавидим их дом в Ситае?

– Что? Вздор какой!

– Но это ведь правда. Сейчас все иначе, но раньше ведь и ты никогда не ходил к ним в гости.

– Ты тоже не ходил.

– Ну да. Я тоже виноват. Я еще и побаивался его, ведь у него четвертый дан по дзюдо.

– Ты еще и Тосио ужасно презирал.

– Не то, чтобы презирал, просто мне не хотелось с ним общаться. Скучно было. Но теперь я обязательно с ним подружусь. В конце концов, ничего неприятного в нем нет.

– Дурак! – засмеялся брат. – И Судзуока, и Тосио – очень хорошие люди. Просто те, кому пришлось нелегко в жизни, отличаются от других. Я и раньше не думал о них плохо, впрочем, если бы я плохо думал о Судзуоке, то не позволил бы сестре выйти за него замуж. Но что он такой хороший человек, я раньше не знал. Узнал только в последнее время. А сестра до сих пор этого не понимает. Уж не хочешь ли ты сказать, что она решила уйти от него потому, что мы не ходим к ним в гости? Что за бред! Каприз и больше ничего. Она ведь уже не двадцатилетняя девица, зачем так себя вести?

Брат ни в чем не хотел уступать. Возможно, потому, что считал себя главой семьи.

– Ну, думаю, даже сестре понятно, что Судзуока хороший человек, – упорно стоял на своем я. – Просто она почему-то убеждена, что он и мы не способны сойтись друг с другом. Нами же она очень дорожит. А мы повели себя неправильно. Она же нам не чужая, хотя и живет теперь в другой семье.

– Ну и что я, по-твоему, должен делать? – посерьезнел брат.

– Да ничего, собственно, и не надо делать. Она так обрадовалась, когда я сказал, что в последнее время ты выпиваешь с ним по вечерам и очень ему сочувствуешь. Она даже переспросила – правда? И такое у нее было при этом радостное лицо.

– Неужели? – вздохнул брат. Некоторое время он лежал молча, потом сказал: – Ну, ладно. Понял. Я тоже виноват. – Он резко поднялся: – Сейчас двенадцать? Ничего, все равно позвони Судзуоке, скажи, что я сейчас к нему приеду. И еще позвони в такси Асахи и закажи машину. А я пока схожу поговорю с матерью.

Проводив брата, я спокойно принялся за свой дневник, но поскольку очень устал, то, не дописав до конца, лег спать. Брат ночевал в Ситае.

Когда сегодня я пришел из университета, брат, ухмыляясь, молча провел меня в комнату матери. У ее изголовья сидели Судзуока и сестра. Я уселся рядом и, улыбаясь, поклонился.

– Сусуму-тян! – воскликнула сестра и заплакала. Так же она плакала в то утро, когда выходила замуж.

Брат стоял в коридоре и хмуро улыбался. Я прослезился. Мама, лежа в постели, как всегда, сказала:

– Живите дружно…

Господи, храни нашу семью. Я буду учиться. Завтра исполняется ровно год со дня свадьбы сестры. Надо будет посоветоваться с братом о том, что ей подарить.

28 апреля, пятница

Ясно. После некоторых размышлений пришел к выводу, что мужчине стыдно так безудержно суетиться и хлопотать, пытаясь уладить семейные раздоры, да еще самонадеянно полагая при этом, что совершаешь нечто чрезвычайно важное. Конечно же, согласие в семье – великое дело, но мужчина, стремящийся к своим идеалам, должен быть очень, очень сильным и уметь противостоять внешнему миру. Как раз сегодня, в университете, я осознал это очень остро. Дома меня все балуют, называют умницей – и матушка, и брат, и сестра, – и я чувствую себя важной персоной, но стоит сделать шаг наружу, и я тут же попадаю впросак. Жалкая личность! Или у меня такая судьба – побывав на верху блаженства, тут же падать на дно отчаяния? Почему люди, в этом мире живущие, вечно придираются к пустякам и готовы воспылать гневом без всяких на то оснований? Просто ужасно.

Утром, выйдя из автобуса у главных ворот университета, я тут же наткнулся на одного из членов футбольной секции. Того самого растрепанного студента, который меня искал. Дружески ему улыбнувшись, я сказал:

– Доброе утро.

А он, окинув меня уничтожающим взглядом, быстро прошел в ворота. Ну, не ужасно ли? Это был совершенно другой человек, не тот добродушный суматошный юноша, которого я видел пару дней назад. И взгляд у него был какой-то отсутствующий. Вовсе не обязательно так менять свое отношение ко мне только потому, что я не пожелал присоединиться к их футбольной секции. Мы же с ним учимся в одном университете. Мне даже захотелось крикнуть ему вдогонку: «Дурак!» А ведь ему уже двадцать четыре или даже двадцать пять лет. Вроде бы взрослый и разумный человек, а так искренне меня ненавидит. Я испытывал к этому студенту глубокое презрение, и одновременно мне стало ужасно грустно – передо мной вдруг открылась темная сторона человеческой натуры. Ощущение счастья, жившее во мне до вчерашнего дня, покинуло меня, я словно оказался низвергнутым на дно ада. Как же мелочны, как же все-таки мелочны эти мещане! Эта их отвратительная мелочность представляет собой немалую угрозу для нашего спокойного существования, заставляя расстаться с иллюзиями. Причем они и не подозревают о собственной вредоносности, они вообще ничего не замечают, вот что удивительно. Как раз тот случай, когда говорят: нет никого опаснее дурака. Потому-то мне так противно ходить в университет. Там не столько получаешь образование, сколько пребываешь в постоянном напряжении, вынужденный поддерживать общение с разными людьми, причем общение на самом примитивном уровне. Вот и сегодня мои однокурсники, как всегда, лениво входили в аудиторию, запихивая в карманы журналы типа «Клуб девочек», «Друг девочек», «Звезды». Самые невежественные люди – студенты университета. С каждым днем смотреть на них становится все противнее. До начала занятий они перебрасываются бумажными самолетиками, то и дело вопят: «Вот здорово! Вот здорово!» – словом, ведут себя крайне разнузданно. Но как только появляется учитель, тут же утихомириваются и покорно слушают очередную скучную лекцию. А как только занятия кончаются, они снова оживают и начинают, воспрянув духом, веселиться и орать: «Айда на Гиндзу!» Сегодня утром ор в аудитории тоже стоял невообразимый. Я не знал, что и думать, но оказалось, что вчера вечером наш главный сердцеед К. прогуливался по Гиндзе со своей пассией. Стоило ему войти в аудиторию, как все завопили. Стыд и позор, что тут еще скажешь? Такое ощущение, что оказался среди какого-то сброда, в притоне малолетних развратников. Все напропалую острили, а К. хотя и покраснел, но ухмылялся как ни в чем не бывало, впрочем, чего от него ждать, К. есть К., но вот чего добивались остальные, вопя и отпуская остроты в его адрес? Непонятно. Грязно! Низко! Глядя со стороны на этот дурацкий галдеж, я был вне себя от возмущения. Просто ужасно! Я с этими типами и разговаривать теперь не буду. Не станут со мной водиться – и ладно. Не опускаться же до их уровня. Эй вы, романтики! Молодость прекрасна, правда? Дурачье! Ради чего вы вообще живете? Какие у вас идеалы? Небось, собираетесь, не особенно себя утруждая, окончить университет, потом, обзаведясь новым костюмом, устроиться куда-нибудь на работу, выгодно жениться и жить без особых забот, радуясь очередному повышению жалованья? Мне очень вас жаль, но, боюсь, ничего у вас не выйдет. Случится что-нибудь непредвиденное. Готовы ли вы к этому? Увы, вам, бедняжкам, такое и в голову не приходит. Жалкие невежды!

С утра я был в дурном настроении, а после обеда, собираясь идти на тренировку, сообразил, что забыл дома гетры, в панике бросился в соседний класс и стал просить, чтобы кто-нибудь одолжил мне на время гетры, но никто даже не ответил, все только ухмылялись. Я был ошеломлен. И не то, чтобы я очень уж обременил их своей просьбой. Скорее их поведение было продиктовано каким-то идиотическим эгоизмом: с какой еще стати я должен это делать? Похоже, им никогда в жизни не приходилось помогать человеку, оказавшемуся в затруднительном положении. Да, таких сколько ни проси, никто и слушать не будет. Мерзкие типы! Я решил никогда больше ничего не просить у своих однокурсников. Тренировку я прогулял и ушел домой.

Да, сегодня все одно к одному: и этот тип из футбольной секции, и дурацкий галдеж в аудитории, и студенты из соседнего класса… Такое чувство, что меня разорвали на части. Но ничего, у меня своя дорога в жизни. Пора начинать ее прокладывать. Вечером я попросил брата:

– Я более или менее понял, как обстоят дела у нас в университете, и теперь хочу начать всерьез заниматься театром. Побыстрее найди мне хорошего преподавателя.

– А, ты, значит, поэтому был такой задумчивый весь вечер? Хорошо, завтра пойдем вместе к Цуде и посоветуемся с ним. По крайней мере узнаем, к кому стоит обращаться.

Брат со вчерашнего дня в хорошем настроении.

Завтра День рождения императора. У меня такое чувство, будто передо мной наконец открываются блестящие перспективы. Этот Цуда был учителем немецкого языка у брата в лицее. В настоящее время, оставив преподавательскую работу, он занимается сочинительством. Брат всегда показывает этому Цуде все им написанное.

До поздней ночи я наводил порядок у себя в комнате. Даже разобрал все, что лежало в ящиках стола. Разделил книги на прочитанные и непрочитанные, и по-новому расставил их на книжных полках. Убрал «Пьету» и повесил автопортрет Леонардо да Винчи. Мне захотелось иметь перед глазами кого-нибудь более уверенного в себе. Выбросил гусиное перо. Увидел в нем что-то слишком манерное. Гитару спрятал в стенной шкаф. Теперь чувствую себя обновленным. Мне кажется, эта весна навсегда останется в моей памяти светлым воспоминанием.

29 апреля, суббота

По всей Японии ясно. Сегодня День рождения императора. И брат, и я поднялись рано. Тихая хорошая погода. Брат говорит, что в День рождения императора всегда бывает такая хорошая погода. Хочется этому верить.

В одиннадцать часов мы вышли из дома, по дороге зашли на Гиндзу, купили подарки к первой годовщине со дня свадьбы сестры. Брат выбрал набор бокалов. Очевидно, втайне рассчитывая, что, приходя в Ситаю, будет вместе с Судзуокой пить из этих бокалов вино. Я купил высококачественный набор карт. Втайне рассчитывая, что, приходя в Ситаю, буду вместе с сестрой и Тосио играть в карты. То есть оба мы проявили известную расчетливость – теперь в Ситае нам будет чем поразвлечься. Договорились, что и бокалы, и карты доставят из магазина прямо в дом Судзуоки. Пообедали в Олимпийском, потом отправились в Хонго, к Цуде. Я уже был у него однажды вместе с братом, той весной, когда поступил в среднюю школу. Помню, еще удивился, увидев, что у него везде громоздятся книги – и в прихожей, и в коридоре, и в гостиной.

– Вы что, все их прочли? – бесцеремонно спросил я, а Цуда засмеялся:

– Все мне не осилить, – разъяснил он. – Но когда они вот так перед глазами, то по крайней мере можно надеяться, что когда-нибудь со временем я их непременно прочту.

Цуда оказался дома. По-прежнему везде громоздились книги – и в прихожей, и в коридоре, и в гостиной. Ничего не изменилось. Да и он сам был таким же, как четыре года назад. Совсем не постарел, хотя ему, должно быть, уже около пятидесяти. Такой же громкий голос, так же много говорит, так же часто смеется.

– Ты вырос. И очень возмужал. Университет Р.? Как там Такаиси? Здоров?

Такаиси – преподаватель английского в университете Р.

– Да, мы сейчас с ним читаем «Едгин» Самуэла Батлера. Он только слишком уж неуверен в себе, – напрямик сказал я, и Цуда выпучил глаза.

– Экий у тебя злой язык. Если ты уже теперь такой, нетрудно себе представить, что будет в будущем. Небось, каждый день с братом перемываете косточки преподавателям?

– Ну, не без этого, – рассмеялся брат. – Но, похоже, у брата с самого начала не было желания оканчивать университет Р.

– Твое плохое влияние. Не иначе. Мог хотя бы брата не увлекать на свой путь, – и Цуда тоже рассмеялся.

– Да, конечно, это моя вина. Но он говорит, что хочет стать актером…

– Актером? А он не из робких. То есть хочет заниматься искусством?

Я сидел, опустив голову, и слушал, о чем они говорят.

– Он хочет быть киноактером, – кратко ответил брат.

– Киноактером? – удивился Цуда. – Ну, знаешь, это проблема.

– Да, я тоже много об этом думал, но брат чуть что, сразу принимает решение стать киноактером. Я понимаю, что он еще мал и о разумных основаниях здесь говорить не приходится, но, может, это действительно судьба? Одно дело если бы он восторгался кино и мечтал стать актером тогда, когда в его жизни все складывается прекрасно, но он ведь задумывается об этом именно в самые критические моменты. И я думаю, уж не слышится ли ему глас Божий? Глас, которому хочется верить.

– Да, но в любом случае это проблема, к тому же и родные могут воспротивиться.

– Это я беру на себя. Я ведь и сам бросил университет, решив сделаться литератором, так что к протестам родных я привычен.

– Но даже если тебе это нипочем, может, твой брат…

– Мне тоже нипочем, – тут же встрял я.

– Вот оно как… – усмехнулся Цуда. – Ну и братец у тебя.

– Так как же нам быть? – Брат, не обращая ни на что внимания, упорно гнул свою линию. – Нет ли у вас на примете хорошего преподавателя по театральному искусству? Мне кажется, для начала надо все-таки несколько лет позаниматься именно этим. Усвоить основы.

– Это конечно, – тут Цуда вдруг оживился. – Заниматься, конечно, надо. Без этого…

– Поэтому я и прошу вас порекомендовать нам хорошего преподавателя. Как вы относитесь к Сайто Итидзо? Брат очень высоко его ставит, да я и сам предпочел бы представителя классического направления.

– Сайто? – Цуда наклонил голову.

– А что? Мне казалось, вы с ним близко знакомы.

– Ну, не то чтобы близко… Он просто преподавал у нас в университете. Даже не знаю, как он относится к нынешней молодежи… Я, конечно, могу вас с ним познакомить… Но как вы себе представляете дальнейшее? Вы хотите, чтобы ваш брат жил в его доме в качестве воспитанника?

– Да нет. Лучше, если он просто будет иногда ходить к Сайто-сэнсэю и расспрашивать его о том, что надо знать человеку, решившему посвятить себя театру. Скажем, для начала, какую труппу лучше выбрать… Что-нибудь вроде.

– Труппу? То есть речь идет не о кино?

– Ну, киноактер – это ведь условно. Это не может быть самоцелью. На самом деле он хочет стать первым актером в Японии, или нет, даже первым актером в мире. – Брат пытался подробно объяснить Цуде, какими именно соображениями я руководствуюсь. Мне самому, конечно, не удалось бы найти точные слова. – Поэтому он предполагает сначала выслушать мнение господина Сайто, потом поступить в хорошую труппу и несколько лет учиться актерскому мастерству. А там видно будет – либо он станет киноактером, либо займется Кабуки.

– Чертовски удачный план. Если только это не просто грезы одной весенней ночи.

– Я говорю совершенно серьезно. Пусть сам я ничего не добьюсь, но хотя бы братишке помогу достичь успеха.

– Нет, вы оба должны преуспеть в жизни. Но так или иначе, надо учиться, – торжественно произнес Цуда. – В настоящее время вы, судя по всему, живете без особых забот, так что ничто не помешает вам, никуда не спеша, прилежно заниматься. Нельзя растрачивать попусту то, что вам дано. И все же это удивительно – хотеть стать актером… Ну, хорошо, сейчас я напишу вам рекомендательное письмо к Сайто. Отнесете ему. Но он очень уж упрямый. Не исключено, что и на порог вас не пустит.

– Тогда мы снова обратимся к вам за рекомендательным письмом, – серьезным тоном сказал брат.

– А ты, Сэрикава, тоже как-то незаметно стал дерзким на язык. Хорошо бы, это хоть немного сказывалось на твоих писаниях.

Тут брат разом приуныл.

– Я тоже собираюсь начать заново и рассчитываю в ближайшие десять лет…

– Рассчитывай на всю жизнь. Учиться надо всю жизнь. Ты что-нибудь пишешь сейчас?

– Ох, это так трудно.

– То есть ничего не пишешь, – вздохнул Цуда. – Все твои помыслы направлены в сторону суетной жизни. Куда это годится!

Хотя они и обменивались шутками, едва дело дошло до сочинительства, разговор явно приобрел более серьезный характер. «Да, все-таки они учитель и ученик», – подумал я. Цуда написал нам рекомендательное письмо, и мы стали прощаться. Проводив нас до прихожей, Цуда пробормотал, словно про себя:

– Да, ни в сорок, ни в пятьдесят жизнь не делается ни легче, ни тяжелее.

Его слова поразили меня до глубины души. «В таком возрасте даже писатели становятся совсем другими», – подумал я.

Когда мы шли по улице Хонго, брат сказал:

– Какая все же это унылая улица! И это здание университета… Оно повергает в трепет, особенно таких, как я, которые так и не окончили его. Невольно чувствуешь себя униженным, и это невыносимо. Будто ты какой-то преступник. Может, съездим в Уэно? Довольно с нас этого Хонго. – И он усмехнулся.

Да, нравоучения Цуды, наверное, огорчили его. В Уэно мы поели тушеного мяса – гюнабэ. Брат выпил пива. И даже мне немного налил. Настроение у него постепенно улучшилось.

– Все-таки хорошо, что мы к нему съездили, – сказал он. – Мои старания не пропали даром. Ведь в конце концов Цуда написал рекомендательное письмо, так что все вышло в высшей степени удачно. Характер-то у него не из легких. Если вдруг заденешь его за живое, пиши пропало. Ничего не добьешься. Нельзя допускать ни малейшей оплошности. Но сегодня все прошло гладко. Даже удивительно. Может, потому что ты правильно себя вел? Цуда все время отпускает разные шуточки, но при этом он очень наблюдателен и все замечает. Такое впечатление, что у него глаза на затылке. Так что ты выдержал экзамен.

Я усмехнулся.

– Но успокаиваться рано, – излишне громким голосом сказал брат. Похоже, он немного опьянел. – Впереди еще одно препятствие, имя которому Сайто. Он якобы человек несговорчивый. Тот же Цуда относится к нему с сомнением, так ведь? Ну что же, будем с ним предельно искренни. Ведь у нас есть рекомендательное письмо? Покажи-ка мне его.

– А можно?

– А что тут такого? Ничего особенного, если рекомендательное письмо прочтет сам предъявитель, не зря ведь его вкладывают в незапечатанный конверт. Проверь, кстати, так ли это? Лучше и нам с ним ознакомиться. Давай-ка прочтем. Ой, какой ужас! Оно слишком короткое. Подойдет ли такое?

Я тоже прочел. Письмо в самом деле было чересчур коротким. «Представляю Вам своего друга Сэрикаву Сусуму. Он почел бы за счастье стать вашим учеником». Вот, собственно, и все, что было там написано. Абсолютно ничего конкретного.

– Наверное, этого достаточно, – сказал я, и мною овладело чувство собственной беспомощности. Путь, впереди лежащий, вдруг погрузился во мрак.

– Пожалуй, достаточно, – сказал брат, но особой уверенности у него в голосе тоже не было. – Здесь написано «своего друга Сэрикаву Сусуму…», чувствуется, что Цуда к тебе расположен… – добавил он, чтобы хоть что-то сказать.

– Давай закажем еще что-нибудь? – предложил я, окончательно пав духом.

– Пожалуй.

У брата на лице тоже было написано разочарование. На этом разговор иссяк. Когда мы вышли на улицу, уже смеркалось. Брат предложил зайти к Судзуоке, поскольку его дом был неподалеку, но я предпочел пораньше вернуться домой и почитать что-нибудь о театре, ведь завтра я собирался идти к Сайто и надо было подготовиться – вдруг он начнет меня экзаменовать? В конце концов брат пошел в Ситаю один, а я, расставшись с ним на улице Хирокодзи, отправился в Кодзимати.

Сейчас уже десять вечера. Брата еще нет. Наверное, выпивает с Судзуокой. За последнее время он пристрастился к выпивке. И почти ничего не пишет. Но я беспредельно верю в него. Очень скоро он напишет настоящий шедевр. Ну, во всяком случае, что-нибудь незаурядное.

У меня на столе лежит раскрытая автобиография Сайто «Пятьдесят лет в театре», но я не могу прочесть ни страницы. В душе теснятся разные фантазии. Мною владеет ощущение какой-то мучительной напряженности. Я вступаю в схватку с реальной жизнью. Мужчина, в одиночку, отважно идет в бой! Этот образ неотступно стоит перед глазами. Успешно ли пройдет завтрашняя встреча? На этот раз я пойду один, лишенный всякой поддержки. Это лаконичное рекомендательное письмо вряд ли может на кого-то произвести впечатление. Мне придется самому откровенно рассказать о своих планах на будущее. Как же это тяжело! Господи, помоги мне. Не дай, чтобы меня выставили за порог. Интересно, что за человек этот Сайто? А вдруг он окажется добродушным стариком, посмотрит на меня, прищурившись, и скажет: «Очень рад вас видеть»? Нет, нет, ничего подобного наверняка не будет. Глупо тешить себя пустыми надеждами. Что ни говори, он первый драматург в Японии. Наверняка у него сверкающие глаза и он очень силен физически. Но не побьет же он меня? А если вдруг начнет бить, я не стану сносить побои безропотно. Я решительно нанесу ответный удар. И тогда он скажет: «Ну, какой же ты молодец! Продолжай в том же духе», – и возьмет меня в ученики. Я как-то видел фильм, где было нечто подобное. Кажется это фильм о Миямото Мусаси[117]? Ах, фантазиям можно предаваться бесконечно. Но так или иначе, может быть, в результате завтрашней встречи я обрету наставника на всю жизнь. Это действительно очень важный день. Чем же заняться сейчас? Хотел было почитать, но в голову ничего не лезет, не могу прочесть ни страницы, ни даже строчки. Наверное, лучше всего лечь спать. Если завтра у меня будет невыспавшийся вид, первое впечатление окажется невыгодным, что явно не пойдет мне на пользу. Но спать тоже не хочется. На улице начались ночные работы. По моим наблюдениям, они ведутся каждый день с десяти часов вечера до шести утра. Восемь часов напряженного труда. Слышны крики – давай, давай! Интересно, что они там делают? Может, тянут газовые трубы из люка? В романе брата говорится, что этими криками рабочие пытаются прогнать сон. Если это действительно так, то их невозможно слушать без сострадания. Интересно, сколько они получают?

Мне захотелось почитать Библию. Когда так ужасно нервничаешь, нет ничего лучше Библии. Другие книги кажутся безжизненно бесцветными, в голове ничего не остается, а слова Библии проникают в душу и звучат в ней. Действительно выдающееся произведение. Вытаскиваю Библию, открываю ее, и вот какие строки бросаются в глаза: «Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрет, оживет; и всякий живущий и верующий в Меня не умрет вовек. Веришь ли сему?»[118] Совсем об этом забыл. Моя-то вера не очень глубока. Так или иначе, отдаваясь на волю Твою, лягу спать. В последнее время я даже молиться ленюсь. «Да будет воля Твоя и на земле, как на небе»[119].

30 апреля, воскресенье

Ясно. В десять часов утра я вышел из дома, брат проводил меня до ворот. Хотел было пожать ему руку, но передумал, решив, что в этом есть что-то нарочитое. Я так не волновался, даже когда шел на экзамены в Первый лицей и в университет Р. В университет Р. я вообще выскочил из дома в последний момент, только утром вспомнив, что сегодня экзамен.

Вступаю на свой жизненный путь. Сегодня утром у меня действительно было такое ощущение. Когда я ехал в трамвае, к глазам подступали слезы. Вернулся домой днем в очень смутном состоянии. Едва держался на ногах.

Когда я приехал в Сибу и подошел к дому господина Сайто, там царила мертвая тишина. Это был довольно большой одноэтажный дом. Я несколько раз нажал на кнопку звонка у входной двери, но в доме по-прежнему стояла мертвая тишина. У меня мурашки поползли по спине от страха – вдруг откуда-нибудь выскочит свирепый пес – но никаких псов тоже не было видно. Я совсем было растерялся, но тут с возгласом: «Ой, кто это?» – из садовой калитки появилась девушка в ярко-красном оби. На горничную она не была похожа и уж тем более на дочь хозяина. Слишком простецкий вид.

– А сэнсэй дома?

– Ну… – уклончиво протянула она в ответ. И заулыбалась.

Вид у нее был довольно легкомысленный, но общее впечатление скорее приятное. Может, дочка каких-нибудь родственников.

– У меня к нему рекомендательное письмо.

– Вот как? – Девушка послушно взяла письмо. – Подождите немного.

«Повезло», – подумал я и расплылся в довольной улыбке. Но потом все пошло наперекосяк. Спустя некоторое время эта девушка снова появилась со стороны сада и спросила:

– А какое у вас дело?

Тут я пришел в полное замешательство. Кратко объяснить было невозможно. Сказать так, как написано в письме, то есть, что я бы «почел за счастье…», я тоже не мог. Некоторое время я пребывал в нерешительности, словно неопытный фехтовальщик, потом разозлился.

– А что, сэнсэй вообще-то дома?

– Да, дома, – улыбнулась девушка.

Похоже, она просто издевалась надо мной. Обращалась как с ребенком.

– А вы показали ему письмо?

– Нет, – спокойно ответила она.

– Но почему? – Мне захотелось хоть чем-нибудь уязвить всех обитателей этого дома.

– Он занят, – как-то по-детски ответила она.

Да, похоже, из нее вообще слова не вытянешь. Потом, склонив головку, она спросила:

– Может, зайдете в другой раз?

То есть меня вежливо выпроваживали. Но я не из тех, кто сразу сдается.

– А когда сэнсэй освободится?

– Ну, может, дня через два-три… не знаю, – неопределенно сказала она.

– Ну, тогда я зайду снова третьего мая, примерно в это же время. Прошу любить и жаловать, – выпятив грудь, заявил я и сердито уставился на девушку.

– А… – уклончиво протянула она и снова улыбнулась.

Я вдруг подумал – а может, она ненормальная? Короче говоря, ничего я не добился. И вернулся домой с видом весьма растерянным. При этом я чувствовал себя ужасно уставшим, настолько, что даже брату не мог сообщить ничего вразумительного. Он же засыпал меня вопросами, его интересовали все мелочи.

– Интересно, кто эта девушка. Сколько ей примерно лет? Она красивая?

– Да не знаю я. Мне показалось, она вообще ненормальная.

– Вряд ли. Наверное, она все-таки горничная. Ну, или горничная и одновременно секретарша, что-то в этом роде. То есть женское училище она уже окончила. А значит, ей лет девятнадцать или даже уже за двадцать.

– В следующий раз лучше бы ты сам пошел.

– Ну, это зависит от обстоятельств. Может, придется и мне пойти. Но пока такой необходимости нет. Не стоит так падать духом, в сущности, ничего катастрофического не произошло. Ты вел себя совершенно правильно. И самое удачное – ты четко сказал, что придешь снова третьего мая. Наверное, эта девушка прониклась к тебе симпатией.

Я прыснул.

– Да нет, правда. – Брат был серьезен. – Не похоже, чтобы тебя просто выгнали за порог. Так что еще не все потеряно. То, что он якобы занят, это, конечно, обычная отговорка, но, может, он просто хотел, чтобы к тебе вышел кто-то другой, жена, к примеру, а она по каким-то обстоятельствам не могла тебя принять… – Брат явно преувеличивал, выдавая желаемое за действительное. – Наверняка именно так и было. В следующий раз постарайся не смотреть на эту девушку злобным взглядом, лучше веди себя с ней приветливо и ласково. Поклонись, к примеру, как положено.

– Черт! А я ведь даже шапку сегодня не снял!

– То-то и оно. И шапку не снял, и смотрел злобным взглядом. Тебя могли вообще препроводить в полицию. Но она отнеслась к тебе с пониманием и помогла, чем могла. Третьего числа ты должен вести себя прилично.

Но я был в полном отчаянии. Я с самого начала был готов к тому, что путь к искусству потребует от меня самого простого будничного труда, совершенно такого же, как если бы я планировал стать обычным служащим, и это меня нисколько не пугало, но сегодня, возвращаясь от Сайто, я очень остро осознал собственную незначительность, собственную никчемность, и это повергло меня в уныние. Слишком уж мы далеки друг от друга – Сайто и я. Раньше я как-то не осознавал, что между нами примерно такое же расстояние, как между облаком и сорной травой. Мне казалось, что если я обращусь к нему, он непременно ответит. Удивительная наивность. Сегодня у меня возникло ощущение – а уж не принадлежим ли мы к людям совершенно разного типа? Говорят же, человеческие возможности ограничены, то есть сколько ни старайся, желаемого тебе не достичь. Тут я окончательно пал духом. «Первый в Японии»… Этот образ, бывший до сих пор моим идеалом, вдруг куда-то улетучился. Глупо так надрываться ради того, чтобы стать великим. Мне никогда не удастся окружить себя такой величественной цитаделью, какой окружил себя Сайто.

Вечером брат вытащил меня смотреть «Мулен Руж»[120]. Не понравилось. Абсолютно ничего интересного.

3 мая, среда

Ясно. Занятия я прогулял, поплелся в Сибу, к Сайто-сэнсэю. И это «поплелся» – не преувеличение. Настроение у меня действительно было прескверное. Но сегодня все прошло не так уж и плохо. Ну, не то, чтобы очень хорошо. Но все-таки лучше, чем в прошлый раз.

Перед домом Сайто стояла машина. Только я собрался было позвонить, как вдруг послышался шум, дверь распахнулась, оттуда вышел небольшого роста худенький старикан и поспешно прошел мимо меня. Это был Сайто. Вслед за ним выскочила уже знакомая мне девушка, в руках у нее были портфель и трость.

– Надо же! Сэнсэй уезжает. Вам повезло. Попробуйте с ним поговорить.

Сняв шапку, я слегка поклонился девушке и припустил за Сайто.

– Сэнсэй! – позвал я.

Сайто, не оборачиваясь, быстро прошел вперед и влез в ожидавшую у ворот машину. Подбежав к окну машины, я проговорил:

– У меня рекомендательное письмо от Цуды-сэнсэя…

Сайто, окинув меня цепким взглядом, буркнул:

– Садись в машину.

«Какая удача!» – подумал я и, открыв дверь машины, плюхнулся рядом с сэнсэем. И тут же подумал: «Вот глупо! Приличнее было бы сесть рядом с водителем». Но пересаживаться было неловко, и я остался на месте.

– Вот и прекрасно, – сказала девушка, протягивая сэнсэю в окно портфель и трость. – А то в прошлый раз молодой человек очень рассердился. – По-прежнему радостно улыбаясь, она переводила взгляд с меня на сэнсэя.

Сайто недовольно нахмурился, но ничего не ответил. Но мне все равно было страшновато. Я опять подумал, что зря не сел рядом с водителем.

– Приятного пути!

Машина тронулась.

– А куда вы изволите ехать? – спросил я.

Сайто не ответил. Только минут через пять мрачно изрек:

– На Канду.

Голос у него хриплый. И как у всех старых актеров, очень правильные черты лица. Некоторое время царило молчание. Мне было ужасно неловко. С каждой минутой я ощущал все большую скованность и угнетенность, это было просто невыносимо.

– И незачем было, – тихо, так, что я с трудом расслышал, сказал наконец он, – сердиться и уезжать.

– Наверное, – быстро ответил я, склонив в знак согласия голову. Надо было все-таки сесть рядом с водителем.

– А откуда ты знаешь Цуду?

– Брат показывает ему свои сочинения, – сказал я, но так и не понял, услышал меня Сайто или нет: никакой реакции с его стороны не последовало, он по-прежнему молчал. И только спустя некоторое время сказал:

– Из письма Цуды, как всегда, ничего толком понять нельзя.

Он был прав. Из этого письма действительно невозможно было понять, в чем собственно дело.

– Я хочу стать актером, – сказал я, решив начать с главного.

– Актером…

Он ничуть не удивился. И опять ничего больше не сказал. Я начинал уже терять терпение.

– Я хочу поступить в какую-нибудь хорошую труппу и учиться актерскому мастерству. Вы не посоветуете мне, в какую труппу лучше поступить?

– Труппу… – пробормотал он и опять замолк. Я совсем растерялся. Потом он опять пробормотал: – Хорошую труппу… – и вдруг сердито и резко бросил: – Таких не существует.

Я удивился. Подумал, может, мне пора извиниться и попросить, чтобы меня высадили из машины? Все равно никакого разумного разговора у нас не получается. Или он просто слишком высокого о себе мнения и смотрит на всех свысока? Да, попал я в переделку.

– Нет ни одной хорошей труппы?

– Нет, – спокойно ответил он.

– В театре «Камомэдза», кажется, будут ставить вашу пьесу «Повесть о самурае»? – спросил я, решив сменить тему.

Никакого ответа. Возится с портфелем, у которого расстегнулась застежка.

– В этом театре, – неожиданно заговорил он, – как раз объявлен набор стажеров.

– Правда? Так, может, стоит туда поступить? – дерзко спросил я. Мне показалось, что наш разговор наконец принял правильное направление.

Ответа нет.

– Или это невозможно?

Ответа нет. По-прежнему бессмысленно вертит портфель.

– Интересно, всякий может подать заявление? – пробормотал я как бы про себя.

Никакой реакции.

– А что, там надо будет сдавать какой-то экзамен? – уже довольно решительно спросил я.

Похоже, он закончил ремонтировать портфель. И, глядя в окно, сказал:

– Не знаю.

Я решил больше ни о чем его не расспрашивать. Машина остановилась на улице Суругадай, возле университета М. Тут я увидел, что на воротах университета висит огромная вывеска: «Лекция Сайто Итидзо». Когда я стал выходить из машины, Сайто спросил:

– А тебе куда надо?

Подумав, что он предлагает мне доехать на этой машине до дома, я смущенно ответил:

– В Кодзимати.

– Кодзимати… – Сэнсэй немного подумал и добавил: – Далековато.

Расценив это как возражение, я быстро вышел из машины.

Расчетливый старикан. Будь мой дом ближе, он, наверное, позволил бы воспользоваться машиной.

– Простите, что обеспокоил вас, – громко сказал я и вежливо поклонился, но Сайто, даже не взглянув на меня, поспешно прошел в ворота. В самом деле выдающаяся личность. Я сел на трамвай и поехал прямо домой. Брат ждал меня и тут же пристал с расспросами.

– Да, пожалуй, он еще более незаурядный человек, чем о нем говорят, – усмехался брат, слушая меня.

– Он человек со странностями, это уж точно, – сказал я.

– Да нет. Ему вполне можно доверять. Просто тому, кто почитает себя мировой знаменитостью, приходится так себя вести.

Да, все-таки брат человек снисходительный, ничего не скажешь.

– Но ты тоже оказался на высоте, вот уж не ожидал, что ты проявишь такую напористость, даже некоторую бесцеремонность. Конечно, «слепого змеи не страшат», но все-таки это большой успех. Провал обернулся удачей, может, тебе даже удалось расположить его к себе.

– Не говори глупости. Он ведь даже разговаривать со мной не стал. Все это было крайне неприятно.

– Нет, наверняка он теперь к тебе расположен. Не зря же он велел тебе ехать вместе с ним. Одно это многого стоит. Мне кажется, что и та девушка сумела замолвить за тебя словечко. Думаю, письмо Цуды тоже подспудно сыграло свою роль. Он же согласился его написать, так что не будем его ругать. Теперь начинает казаться, что это было прекрасное рекомендательное письмо. Так что все очень удачно. Остается позвонить в театр «Камомэдза» и навести справки относительно набора стажеров.

Брат, как всегда, был полон энтузиазма.

– Но он ведь не сказал, что «Камомэдза» хороший театр.

– Но что плохой, он тоже не сказал.

– Он сказал, что не знает.

– Вот и ладно. Его тоже можно понять. Он ведь много повидал на своем веку. Во всяком случае, начнем с этого театра, а там посмотрим.

– Ты думаешь?

С большим трудом нам удалось найти номер телефона администрации театра «Камомэдза». Брат позвонил своему знакомому, который служит в театральной кассе на Гиндзе, и тот отыскал его для нас.

– Ну, теперь дело за тобой, – сказал брат и передал мне телефонную трубку. Я, конечно, сразу напрягся.

Позвонил в администрацию театра, мне ответила женщина, не исключено, что известная актриса, она очень четко, без малейшего кокетства и очень вежливо все мне объяснила. Требовалось следующее: написанная от руки автобиография, заявление от отца или старшего брата о том, что они не возражают, и то и другое в свободной форме, и еще – сделанная недавно фотография по пояс малого формата. Все это следует принести до восьмого мая.

– До восьмого? Так быстро? – у меня сильно заколотилось сердце и охрип голос. – А потом? Когда будут экзамены?

– Девятого числа в студии на улице Синтомитё.

– Да? А в какое время? – спросил я не своим голосом.

– В студии надо быть ровно в час дня.

– А по каким предметам? По каким предметам будут экзамены?

– Этого я не могу вам сказать.

– Хорошо, спасибо… – опять проговорил я не своим голосом и положил трубку.

Я был в ужасе. Девятое мая. То есть остается меньше недели. Я не успею подготовиться.

– Да ладно, там наверняка ничего сложного не будет, – беспечно сказал брат, но я не был в этом уверен.

Я ведь собираюсь стать первым актером в Японии. Сейчас этому актеру предстоит сделать первый шаг в мир театра, и неудачно написанная экзаменационная работа может лечь на его имя несмываемым темным пятном. Нет, я во чтобы то ни стало должен сдать экзамены успешно, лучше всех. Это ведь не школьные экзамены. Школьные экзамены не были напрямую связаны с моей будущей жизнью, а эти определят весь мой жизненный путь. Если я провалюсь, идти мне будет некуда. Провалившись на школьных экзаменах, еще можно сохранить свою внутреннюю свободу и гордость, говоря себе: «Да ладно, есть и другие пути в жизни, ничуть не хуже…» А в этом случае уже не скажешь «да ладно…». Другого пути просто нет и не будет. Ничего не будет. Это мой последний шанс! Тут не время расслабляться. И я сразу взялся за дело. У меня не было особой уверенности в себе, но я в какой-то степени ощущал себя учеником Сайто Итидзо. Для них там это, скорее всего, ничего не значит, но для меня это было очень важно, я убедил себя в этом, сознавал собственную значимость и был полон решимости действовать. В конце концов мы с ним ехали в одной машине. Вряд ли мне не удастся написать на экзамене ничего приличного. Речь ведь идет и о репутации Сайто. Черт возьми! Мне еще удастся его удивить. Какое будет счастье услышать от него: «Роль Дзюбэя в “Повести о самурае” должен играть только Сэрикава». Но нет, сейчас не время предаваться сладким мечтам. Сначала я должен сдать все экзамены на отлично, лучше всех.

Вечером я выложил на стол все справочники, которые накупил за последнее время. «Работа актера в кино» Пудовкина, «Искусство актера» Коклена, «Свободный театр» Таирова, «Современный театр» Кисиды Кунио, «Пятьдесят лет в театре» Сайто Итидзо, «Чехов-драматург» Балухатого, «Введение в театр» Осанаи Каору, «Сборник статей о театре» Комии Тоётаки. А также «История театра Цукидзи», «Сценическое мастерство», «Мастерство киноактера», «Заметки постановщика». Еще брат дал мне «Кадэнсё»[121], «Изречения актеров», «Беседы о театре Саругаку»… До девятого числа я намеревался просмотреть примерно двадцать таких справочников. А потом зазубрить некоторое количество английских и французских слов.

Всем этим надо основательно заняться. Сегодня вечером я планирую перечитать «Искусство актера» Коклена и «Пятьдесят лет в театре» Сайто Итидзо. Завтра пойду в фотостудию.

8 мая, понедельник

Дождь. Сегодня я прогуливаю занятия. Я вообще перестал понимать что бы то ни было, прошла уже неделя, и все это драгоценное время я потерял даром. Даже если я ходил в университет, то вел себя там бестолково, слонялся туда-сюда, ухмыляясь без всякого повода, а вернувшись домой, принимался зачем-то наводить порядок у себя в комнате и в результате не прочел ни одного справочника. Какое-то бессмысленное копошенье. Постепенно теряю почву под ногами и даже когда пишу дневник, у меня дрожит рука. Во всех моих действиях проявляется повышенная нервозность, потерянность, нарочитость и опустошенность, я постоянно возбужден, то и дело хожу в туалет, возвращаюсь оттуда в приподнятом боевом настроении и говорю себе: «Все, сейчас начну заниматься», – и опять принимаюсь наводить порядок в комнате. Примут меня? Скорее всего, нет. Ни на чем не могу сосредоточиться. Много всего хочется сказать и написать. Но я слишком возбужден, меня трясет от волнения, не могу усидеть спокойно. Ну, и опять принимаюсь наводить порядок. Перекладываю вещи с места на место, повторяю одни и те же движения, растерянно мечусь по комнате… Стыдно в этом признаваться, но даже Библия не производит на меня никакого действия. Сегодня с утра я раза три пытался ее открыть, но без толку, голова отказывается соображать. Стыд и позор. Все бессмысленно. Лучше лягу спать. Шесть часов вечера. Даже к Будде воззвать нет сил. Христос, Будда – в голове полная мешанина.

Немного поспал и снова торопливо вскочил с постели. После того, как зашло солнце, я почувствовал некоторое облегчение. Стал рассматривать фотографии, которые вчера прислали из фотостудии. Они прислали три одинаковые фотографии, я выбрал ту, на которой лицо было более смуглым и выразительным, и тут же отослал ее срочной почтой в студию вместе с биографией и всем прочим. И почему у меня такое простецкое лицо, совсем как луковка? Чтобы придать ему значительность, старательно собираю морщинки на лбу, но даже если мне ценой напряженных усилий удается этого добиться, морщинки почти сразу же исчезают. Пытаюсь изогнуть рот так, чтобы обозначились резкие складки с обеих сторон носа, но тут у меня вообще ничего не получается. Может быть, рот слишком маленький? Губы не изгибаются, а выпячиваются. Причем сколько их ни выпячивай, лицо не становится более выразительным, скорее наоборот, кажется еще более глупым.

Что я буду делать, если завтра на экзамене мне прямо скажут: «У вас неподходящее для актера лицо»? Я ведь тут же стану «живым трупом». Умереть не умру, но жизнь моя потеряет всякий смысл. Ах, но есть ли у меня вообще актерские способности? Завтра все решится. Мне опять захотелось начать наводить порядок в комнате. Пришел брат и спросил:

– Ты уже ходил в парикмахерскую?

А я так еще и не ходил. Под дождем помчался в парикмахерскую. На самом деле все это совершенно бессмысленно. В парикмахерской послушал «Симфонию Нового света» Дворжака. Ее передавали по радио. Это моя любимая симфония, но сейчас она не отвечает моему настроению. Мне в моем взвинченном состоянии больше подошло бы что-нибудь вроде неистового барабанного боя. Но такой музыки не найдешь нигде на свете.

Вернувшись из парикмахерской, я по совету брата поупражнялся немного в декламации. Монолог Лопатина из «Вишневого сада». Получил от брата кое-какие замечания. По его мнению, произносить текст надо более естественным голосом. Говорить четко, стараясь передать внутреннее содержание. Избегать лишних движений. Держать голову прямо. Не двигать так резко скулами. Это замечание меня задело. Наверное, я слишком старательно кривил рот.

– Еще, мне кажется, ты неправильно произносишь слоги са-си-су-сэ-со.

Это замечание меня тоже задело. Впрочем, я и сам это ощущаю. Может, у меня слишком длинный язык?

– Впрочем, кто бы говорил, – улыбнулся брат. – Мне-то до тебя далеко, ты прекрасно декламируешь, никаких проблем. Но поскольку завтра тебя будут слушать профессионалы, я и решил подвергнуть тебя суровой критике. Чтобы ты не расслаблялся. На самом деле, все прекрасно!

Наверное, меня не примут. Я в полном смятении. Даже записи в дневнике теперь совсем другие. И состояние у меня какое-то ненормальное, или нет, когда ненормальное состояние, это значит, человек сошел с ума. Вряд ли я действительно сошел с ума, но сегодня вечером со мной происходит что-то странное. И все эти записи – бессвязный вздор. Полнейшая неразбериха.

И что со всем этим делать? Завтра, нет, сегодня, ведь уже первый час ночи, в час дня будет экзамен. Надо бы чем-нибудь заняться, но все валится из рук. Ладно, ничего не поделаешь. Сейчас наберу в ручку чернил и лягу. Если я завтра провалюсь на экзамене, мне остается одно – умереть. Руки дрожат.

9 мая, вторник

Ясно. Сегодня тоже не пошел в университет. Ничего не поделаешь, очень уж ответственный день. Ночью все время снились какие-то сны. Видел самого себя в нижней рубахе дзюбан поверх кимоно. Причем наизнанку. Странное зрелище. Сон явно не к добру. Плохой знак.

Зато погода сегодня прекрасная, давно уже такой не было. Встал в девять, не торопясь, принял ванну и в одиннадцать вышел из дома. Сегодня брат не провожал меня до ворот. Наверное, решил, что теперь-то все будет в порядке. Когда я собирался к Сайто, он нервничал больше меня, очень беспокоился, а сегодня настроен весьма благодушно. Наверное, Сайто для него куда большая проблема, чем экзамен. Впрочем, он вообще относится к экзаменам довольно легкомысленно, причем ко всем, начиная с университетских. Скорее всего потому, что ему никогда не случалось проваливаться на вступительных экзаменах. Но лучше бы он сомневался во мне. Когда он так оптимистично настроен, мол, все будет в порядке, сокрушительный провал на экзаменах будет для меня слишком большим ударом. А я, скорее всего, провалюсь.

Я вышел слишком рано. Студию на Синтомитё нашел сразу. Она находится на третьем этаже многоквартирного дома. Я был там в самом начале первого. Решив для начала разведать, что собой представляет эта студия, постучал в дверь, но никто мне не открыл. Наверное, еще никого не было. Пришлось опять выйти на улицу.

Яркое весеннее солнце. Лоб сразу покрылся потом. Захотелось выпить чего-нибудь холодненького. Я зашел в маленькую столовую на улице Сёва, выпил газировки и заказал рис с карри. Не то чтобы я испытывал голод, но был в таком нервном состоянии, что решил чего-нибудь съесть. Когда насытился, голова затуманилась, и я немного расслабился. Выйдя из столовой, дошел до театра Кабуки, изучил афишу и вернулся в студию на Синтомитё.

Был как раз час дня. Я поднялся по лестнице. Все уже были в сборе. Всего собралось человек двадцать. Вид у всех был какой-то понурый. Пятеро студентов. Три женщины, причем все просто ужасные. Обречены вечно играть роль кузины Бетты[122]. Все остальные – явно уставшие от жизни личности в костюмах, лет так около тридцати. Одному, правда, было уже явно под сорок, причем на вид он не имел никакого отношения к искусству, скорее был похож на продавца. Весьма странное зрелище. Собравшиеся, смиренно потупившись, жались к стене коридора, одни стояли, другие сидели на корточках, некоторые тихонько переговаривались между собой. Удручающее зрелище. Может, здесь всегда собираются одни неудачники? Впрочем, наверное, и я имел довольно жалкий вид. Неужели все эти люди станут сегодня моими соперниками? При этой мысли я совсем приуныл. Утратил боевой дух заранее, даже не вступая в схватку. Будь я экзаменатором, мне достаточно было бы одного взгляда на собравшихся, чтобы провалить их всех на экзамене. Я вспомнил, как волновался, как нервничал, и настроение у меня окончательно испортилось. Какое-то издевательство! Тут из приемной вышла довольно-таки пожилая женщина и объявила:

– Сейчас я раздам вам билетики с номерами.

Голос показался мне знакомым. Пожалуй, именно этот голос четко произнес: «В студии надо быть ровно в час дня», – когда неделю назад я наводил справки по телефону. Я еще тогда подумал, уж не актриса ли со мной говорит, очень уж приятным он мне показался. Но по голосу ничего определить невозможно, особенно когда имеешь дело с женщинами. На вышедшей к нам особе был мешковатый жакет, какое там актриса… Ладно, критиковать ее не стану, это дурно, тем более что она и не строила из себя красотку. Короче говоря, это была старушенция лет так около сорока.

– Я буду называть ваши имена, а вы откликайтесь.

Мне достался третий номер. Многие вообще не пришли. Она назвала около сорока имен, присутствовало же около двадцати человек.

– Итак, номер первый, прошу вас, заходите.

Ну вот, наконец началось. Первым номером была женщина. Уныло понурившись, она прошла вслед за старушенцией. Еле передвигая ноги. Студия, судя по всему, состоит из двух помещений: приемной и зала для занятий. В этом зале, скорее всего, и проходит экзамен.

Да, вот уже слышно, слышно, как она декламирует. Ну, надо же! «Вишневый сад». Повезло! «Вишневый сад» мне удавался лучше всего. К тому же я тренировался вчера вечером. Мой боевой дух сразу поднялся и возрос стократно. Все будет хорошо. Я готов ко всему! Но как же неумело декламировала эта женщина. Слишком уж монотонно. Иногда она спотыкалась на какой-нибудь фразе и принималась читать ее заново. Провал. Полный провал. Мне стало смешно, и я начал потихоньку посмеиваться, но остальные сидели с отсутствующим видом, будто спали, никто даже не улыбнулся.

– Номер второй, пожалуйста.

Значит, с первым уже закончили. Быстро. То есть письменного экзамена нет. Потом моя очередь. У меня вдруг задрожали ноги. Возникло ощущение, будто я нахожусь в больнице. Мне предстоит перенести сложную операцию, и я жду, когда меня позовет медсестра. Мне захотелось в уборную. Я поспешно вышел. Едва вернулся, тут же услышал:

– Номер третий, пожалуйста.

– Иду, – отозвался я, невольно подняв правую руку.

В приемной было тесно и душно, к тому же очень уж неприглядно, что меня поразило: неужели именно здесь и рождаются блестящие замыслы театра «Камомэдза»?

Прослушивание первых двух номеров, очевидно, закончилось в одно и то же время, они вместе вышли в коридор. Я встал перед столом, за которым в несколько церемонной позе сидела все та же старушенция, и она принялась задавать мне самые элементарные вопросы. Для начала, переводя взгляд с лежащей перед ней фотографии на мое лицо, спросила:

– Сколько вам лет?

– А разве я не написал этого в автобиографии? – вопросом на вопрос ответил я, укоризненно на нее глядя.

– Да, но… – явно смутившись, пробормотала она и, нагнувшись над столом, стала изучать мою автобиографию. Очевидно, она была близорукой.

– Семнадцать, – наконец произнесла она и, облегченно вздохнув, подняла голову. – Заявление от отца или старшего брата у вас ведь имеется?

Этот вопрос мне тоже не понравился.

– Разумеется, – сердито ответил я.

Она ведь не экзаменатор, зачем спрашивать никому не нужные вещи. Или ей захотелось немного поважничать, изображая из себя экзаменатора?

– Ну что же, прошу.

И она проводила меня в соседнюю комнату. Сидевшие там пятеро мужчин беспорядочно галдели, о чем-то судача, но стоило мне войти, как они замолчали и устремили свои взоры на меня.

Все пятеро сидели лицом ко мне. В комнате стояли три стола. Все присутствующие были знакомы мне по фотографиям. Толстяк, сидевший посередине, это, несомненно, Ёкодзава Таро, очень популярный в последнее время драматург и постановщик. Остальные четверо, скорее всего, актеры. Остановившись у двери, я переминался с ноги на ногу, и тут Ёкодзава довольно грубым голосом громко сказал:

– Подойди сюда. Надеюсь, хоть этот окажется более высокого уровня.

Остальные экзаменаторы заулыбались. В комнате была какая-то казенная, затхлая атмосфера.

– Где ты учишься?

– В университете Р.

– Сколько тебе лет?

Мне это начинало надоедать.

– Семнадцать.

– Ты получил разрешение от отца? – Он обращался со мной как с преступником. Мне стало совсем тошно.

– У меня нет отца.

– Он скончался? – участливо, очевидно, желая разрядить обстановку, спросил сидевший сбоку человек, похожий на актера Уэсуги Синскэ.

– Там все написано, – нахмурившись, ответил я.

И это экзамен? Поразительно.

– А он с характером, – улыбнулся Ёкодзава. – Обещающий юноша.

– Ты на исполнительское отделение или на литературное? – спросил Ёкодзава и карандашом легонько постукал себя по подбородку.

– Что? – не совсем понял я.

– Кем ты хочешь быть? Актером? – Ёкодзава опять повысил голос. – Или сценаристом?

– Актером, – моментально отозвался я.

– Вот об этом я и спрашиваю. – Непонятно было, серьезно он говорит или шутит.

Надо же иметь такой характер! Лицо у него неприятное, и вид какой-то расхлябанный – даже не удосужился подвязать кимоно. И такой человек руководит одной из лучших театральных трупп Японии? Уму непостижимо. Небось, целыми днями пьянствует, и на остальное у него времени не остается. Тут Ёкодзава выпятил вперед нижнюю губу и, немного подумав, задал еще один вопрос.

– Каково, по-твоему, назначение актера?

Глупый вопрос. Просто удивительно. У меня невольно вырвался легкий смешок. Спросил первое, что пришло на ум. Надо иметь совершенно пустую голову, чтобы такое спросить. На этот вопрос невозможно ответить.

– Это все равно, что спросить, какое назначение имеет человек, когда рождается. На этот вопрос можно дать сколько угодно ответов, как вполне правдоподобных, так и заведомо ложных. Мой ответ – я пока этого не знаю.

– Странные ты вещи говоришь.

Этот Ёкодзава какой-то тупой. Он произнес эту фразу довольно небрежным тоном и, вытащив из табакерки сигарету, сунул в рот. «Спички нет?» – спросил он у сидевшего рядом Уэсуги и, взяв у него спичку, прикурил.

– Видишь ли, назначение актера состоит в том, чтобы просвещать народ, это если говорить о мире вне театра, а если говорить о самом театре, то здесь он должен стремиться к созданию образцовых условий существования для своего коллектива. Я прав?

Я был поражен. Подумал, что на таком экзамене почетнее было бы провалиться.

– Но это относится не только к актерам, а к представителям любых профессий, связанных с культурной деятельностью. Таких красиво звучащих абстрактных определений, как я уже говорил, можно дать сколько угодно. И все они заведомо ложные.

– Вот как? – спокойно произнес Ёкодзава. Его непробиваемость даже начинала мне нравиться. – Тоже интересная мысль.

Вот вздор.

– Пусть теперь он что-нибудь продекламирует, – напыщенным тоном произнес Уэсуги.

Он напоминал мне кота, и его скрытая враждебность казалась еще более угрожающей, чем выпады Ёкодзавы.

– Что бы ему такое предложить? – издевательски вежливым тоном спросил Уэсуги, обращаясь к Ёкодзаве. – Уровень, как видно, довольно высокий.

Какая же неприятная у него манера говорить! Просто гнусная! Совершенно безнадежный тип. Неужели таково истинное лицо Уэсуги Синскэ, который сыграл в «Дяде Ване» и прославился на всю Японию?

– «Фауст»! – возгласил Ёкодзава. Тут уж я совсем сник. В «Вишневом саде» я был уверен, но «Фауст» мне никак не давался. К тому же я даже не прочел его полностью. Провал. Полный провал.

– Вот это место, пожалуйста. – Уэсуги передал мне текст, отметив карандашом отрывок, который я должен продекламировать. – Сначала прочитайте про себя, а когда обретете уверенность, начинайте декламировать.

Сказано было не без ехидства. Я прочел про себя. Кажется, это была сцена Вальпургиевой ночи. Монолог Мефистофеля.

– Этого я не смогу продекламировать.

Хотя я и прочел текст про себя, бормотание Мефистофеля произвело на меня удручающее впечатление. Крики, вой… Песня сатаны, вызывающая неприятное, даже болезненное ощущение. Декламировать это мне совершенно не хотелось. Ну, и ладно, провалюсь, так провалюсь.

– Лучше я прочту что-нибудь другое.

Беспорядочно полистав книгу, я нашел более подходящее место и начал громко декламировать. Вторая часть, утро на цветущем лугу. Проснувшийся Фауст.

– Прекрасно! – простодушно похвалил меня Ёкодзава. – Высший балл. В ближайшие дни получишь уведомление.

– А что, письменного экзамена разве не будет? – спросил я с некоторым даже разочарованием.

– Нечего тут умничать! – неожиданно закричал сидевший с краю невысокого роста актер, кажется, это был Исэ Рёити. – Ты что, пришел издеваться над нами?

– Да нет… – У меня душа в пятки ушла. – Я просто подумал, что письменный экзамен тоже… – Тут я совсем запутался.

– Письменного экзамена… – немного побледнев, ответил Уэсуги, – мы не проводим из-за нехватки времени. Декламации достаточно, чтобы составить общее представление. Но заранее предупреждаю, не надейтесь, что у вас и впредь будет возможность выбирать тексты. Главное в актере не столько талант, сколько человеческие качества. Ёкодзава ставит вам высший балл, а я поставлю низший.

– Итак, – на Ёкодзаву его слова, судя по всему, не произвели никакого впечатления. – В общей сложности пятьдесят баллов, – улыбаясь, сказал он. – Ладно, можешь идти. Эй, следующий! Четвертый номер! Номер четвертый!

Слегка поклонившись, я вышел, чувствуя себя победителем. Ведь даже этот Уэсуги, хотя ему и казалось, что он строго меня отчитывает, на самом деле признал, что у меня есть талант. Сказал же он: «Главное в актере не столько талант, сколько человеческие качества», – то есть получается, что мне недостает только человеческих качеств, а талант у меня имеется. Что касается человеческих качеств, то я стараюсь, как могу, постоянно анализирую свои поступки и даже когда меня кто-то хвалит, испытываю скорее неловкость и уж во всяком случае не радость. Когда же меня ругают, неправильно истолковав мои действия, нахожу в себе довольно сил, чтобы сказать что-нибудь вроде: попробуйте взглянуть на это с другой стороны и понять… Что же касается таланта, то в нем есть нечто непостижимое, он ниспосылается небесами, и либо он есть, либо его нет, никакие старания тут не помогут. И вот один из первых в Японии актеров нового театра, сам того не желая, удостоил меня такой чести. Как тут не радоваться! Победа за мной! У меня есть талант! Пусть я и не наделен в полной мере человеческими качествами, зато талант у меня имеется. А Уэсуги вообще не способен судить о человеческих качествах. Его суждения ошибочны. Он ничего в этом не понимает. Но может, о том, есть ли у человека талант, он способен судить вернее, чем Ёкодзава и прочие? Лепешки-моти надо покупать в лавке моти. А судить об актерском таланте может только актер. Замечательно! Значит, у меня есть актерский талант! Замечательно! Пусть даже я провалился. Я был на седьмом небе от радости и вернулся домой в самом победоносном настроении.

– Плохо. Все плохо, – сообщил я брату. – Полный провал.

– А что ты тогда радуешься, как последний дурак? Может, все не так уж и плохо.

– Да нет. По декламации получил низший балл.

– Низший балл? – Брат посерьезнел. – Правда?

– Якобы я не подхожу по своим человеческим качествам. Хотя если говорить о таланте…

– Да почему ты все время улыбаешься? – рассердился брат. – Чему радоваться, если ты получил низший балл?

– Есть чему, – и я подробно рассказал брату о том, как проходил сегодняшний экзамен.

– Тебя примут, – спокойно заявил брат после того, как я закончил свой рассказ. – Какой тут провал. В ближайшие дни придет уведомление о том, что ты принят. Но вообще-то эта труппа не производит приятного впечатления.

– Да она вообще никуда не годится. Провалиться на их экзамене – большая честь. Даже если меня примут, я откажусь туда поступать. Не желаю учиться у Уэсуги.

– Да, что-то вроде утраченных иллюзий, – горько усмехнулся брат. – Может, тебе еще раз сходить посоветоваться с Сайто? Честно все ему расскажешь, признаешься, что тебе не понравилась эта труппа… Если он скажет, что все труппы такие и придется потерпеть, тогда ничего не поделаешь. Поступишь в эту труппу. А может, он посоветует тебе какую-нибудь другую, получше? Во всяком случае сообщишь ему, что благополучно сдал экзамен. Как тебе это?

– Пожалуй…

Настроение у меня испортилось. Я все-таки немного побаиваюсь Сайто. Уж теперь-то наверняка получу от него нагоняй. И все же надо пойти. Пойти и получить соответствующие указания. Придется набраться мужества. У меня же есть актерский талант. Я уже не тот, что раньше. Буду идти вперед, не теряя уверенности в себе. «Довольно для каждого дня своей заботы»[124]. Сегодня у меня именно такое настроение.

После ужина, я удалился в свою комнату и стал подробно записывать в дневник, что произошло за этот день. Всего один день, а я стал взрослым. Вперед, к новым свершениям! Эти слова глубоко врезались мне в душу. Каждая человеческая личность имеет собственную ценность! Это я тоже очень остро ощущаю.

10 мая, среда

Ясно. Проснувшись, осознал, что все стало иным. Наконец исчезло нервное возбуждение, которое я испытывал до вчерашнего дня. Теперь я смотрел на все со строгим достоинством и как-то отстраненно. Что-то вроде этого. До вчерашнего дня я находился в каком-то умопомешательстве. Явно был не в себе. Теперь я не понимаю, почему, ни с того ни с сего распалившись, принялся совершать весьма сомнительные, можно сказать, авантюрные действия. Странно. Утром, словно очнувшись вдруг от долгого тягостного сна, я некоторое время, недоуменно мигая, сокрушенно качал головой. Сегодня я стал просто человеком. Какие бы арифметические действия надо мной ни совершались, результат один – я представляю собой некую единицу, что-то вроде сваи, неподвижно стоящей среди бегущего потока. Ужасная отстраненность. Смотрю на мир со спокойным достоинством этой неподвижно стоящей сваи. В моем сердце не цветут цветы. Непонятно почему. Я все-таки пошел в университет, и все студенты показались мне десятилетними ребятишками. Все время думал о том, каково их родителям. Я не испытывал по отношению к этим студентам ни обычного презрения, ни неприязни, мне просто было их немного жаль, но это была не та жалость, от которой разрывается сердце, нет, скорее что-то вроде сочувствия, обычно такое сочувствие, даже, пожалуй, меньшее, возбуждает стайка воробьев. Отсутствие интереса ко всему. Ощущение полного одиночества. Мое прежнее одиночество было, так сказать, относительным: слишком остро осознавая присутствие рядом с собой других людей, я, опасаясь нападок, невольно занимал оборонительную позицию. Мои нынешние ощущения совершенно иные. Мне просто ни до кого нет дела. Меня все раздражают. Кажется, я мог бы запросто уйти от мира и стать монахом. Да, в жизни человеческой бывают и такие странные минуты.

Утрата иллюзий. Да, именно так. Мне не хотелось давать такое определение, но, пожалуй, более подходящего не найти. Утрата иллюзий. Самая настоящая утрата иллюзий. Помнится, я как-то, разбушевавшись, написал, что утратил всякие иллюзии относительно университета, но сейчас мне кажется, что тогда дело было вовсе не в утраченных иллюзиях, сердце пылало злобой, ненавистью, меня обуревали честолюбивые желания. Настоящая утрата иллюзий не может быть чем-то настолько активным. Скорее это когда тебе все безразлично. Безразлично, и ты смотришь на мир со спокойным достоинством. Я утратил все иллюзии относительно театра. Ах, я не хотел этого говорить! И все же это правда.

Самоубийство. Сегодня, придя в себя, я подумал о самоубийстве. Настоящая утрата иллюзий – страшный демон, который либо лишает человека разума, либо толкает на самоубийство. Я действительно утратил все иллюзии. Этого нельзя отрицать. Но что делать человеку, который утрачивает иллюзии, когда наступает решающий момент в его жизни? Театр был единственным смыслом моего существования.

Надо поразмыслить обо всем хорошенько, стараясь не обманывать себя. Я вовсе не считаю, что театр – это нечто недостойное. Об этом и речи нет. Если бы я так считал, то отвернулся бы от него с презрением и с энтузиазмом устремился бы по какому-нибудь другому пути, но нет, ничего подобного мне и в голову не приходило. Я просто чувствовал какую-то опустошенность. Мне было все равно. Театр. Да, наверное, это нечто прекрасное. Быть актером? Тоже неплохо. Ну, и дальше что? Образовалась заметная брешь, куда задувает холодный ветер. Примерно такое же ощущение было у меня после первого визита к Сайто, когда меня так демонстративно выставили из дома. Я не хочу сказать, что мир устроен глупейшим образом, скорее глуп тот, кто, живя в нем, продолжает к чему-то стремиться. Мне захотелось остаться одному во мраке и хохотать. Какие там идеалы, в мире их нет и быть не может. Все готовы мириться с самым жалким существованием. Неужели человек живет только ради еды? Какая скука.

После занятий я заглянул в зал, где тренировались футболисты. «Может, все-таки заняться футболом?» – подумал я. Мне захотелось жить беспечно, как все студенты, ни о чем не думая и пиная ногой мяч. В зале никого не оказалось. Наверное, уже ушли в общежитие. Желания идти туда у меня не было, и я поехал домой.

Дома меня ждало срочное письмо из театра «Камомэдза». Я принят. «Решением экзаменационной комиссии было принято пять стажеров. Вы один из них. Завтра в шесть часов дня ждем вас в студии». Я не испытал никакой радости. Мною владело какое-то странное спокойствие. Куда больше я радовался, когда получил уведомление из университета Р. У меня больше нет желания учиться на актера. Вчера я был на седьмом небе только потому, что Уэсуги признал во мне актерский талант, но когда проснулся сегодня утром, все начало представляться мне в мрачном свете, и, поразмыслив, я пришел к выводу, что талант ничего не значит, человеческие качества куда как важнее. Непонятно, чем вызвана такая резкая перемена настроения. Может, это что-то вроде того чувства пустоты, которое испытывает человек, сумевший наконец добиться ответной любви? Или же на меня напало безразличие после того, как мечта стать актером так легко осуществилась? Совсем как в том отрывке из «Фауста», который я совершенно случайно выбрал на экзамене: «Не так ли в нас высокие стремленья – // Лелеют часто гордые желанья // И раскрывают двери исполненья, – // Но сразу мы в испуге отступаем».

– Ты вроде бы не очень и рад, что тебя приняли? – спросил брат.

– Я еще подумаю, – серьезно ответил я.

Вечером у нас завязался скучный спор. Предмет спора – какая еда самая вкусная. Каждый старался показать себя истинным гурманом, но в конце концов мы сошлись на том, что нет ничего лучше сока консервированных ананасов. Сок в банке с персиками тоже вкусный, но все же в нем нет той свежести, которая присутствует в ананасах. В консервированных ананасах сок куда вкуснее самих плодов.

– Я могу с удовольствием выпить целую миску ананасного сока, – сказал я.

– Пожалуй, – кивнул брат и уточнил, – а если добавить туда кубики льда, будет еще вкуснее.

Ему в голову тоже лезли какие-то глупости. От этих разговоров о еде обоим гурманам ужасно захотелось есть, мы потихоньку направились в кухню и подкрепились рисовыми колобками. Было очень вкусно. Не исключено, что нигилистические рассуждения и аппетит как-то взаимосвязаны.

Сейчас брат в соседней комнате пишет свой роман. Кажется, он написал уже больше пятидесяти страниц. Говорит, что планирует написать около двухсот. Прекрасный роман, начинающийся со слов: «Когда пошел снег…» Мне было разрешено прочесть десять страниц. Брат собирается послать этот роман на конкурс журнала «Бунгакукорон». Интересно, почему, ведь раньше он презирал всякие премии?

– А разве не ниже твоего достоинства думать о каких-то там премиях? – спросил я. – Может не стоит подвергать роман такому испытанию?

– Но премия составляет две тысячи иен. Глупо писать, не получая за это никаких денег, – ответил брат, приняв беспечно-развязный вид.

Я даже забеспокоился: в последнее время он много пьет, может, совсем опустился? Во всяком случае, потеря идеалов налицо. Очень уж хочется спать.

11 мая, четверг

Дождь. Сильный ветер. Сегодня был очень содержательный день. Вчера я казался себе каким-то призраком, зато сегодня вел себя как вполне жизнеспособный и активный человек. В университете прослушал очень интересную лекцию о Библии. Раз в неделю нам читает лекции патер Тэраути, и каждая его лекция для меня большая радость. В четверг на позапрошлой неделе тоже была очень интересная лекция, посвященная «Тайной вечере». Патер с помощью рисунков очень просто и доходчиво объяснил, как именно располагались на «Тайной вечере» Иисус и его двенадцать учеников. Я еще очень удивился тому, что они принимали пищу лежа. Якобы в то время так было принято – вокруг стола ставили ложа, на которых и возлежали собравшиеся. Получается, что «Тайная вечеря» Леонардо да Винчи не соответствует действительному положению вещей. А на картине «Тайная вечеря» русского художника Ге изображены как раз лежащие ученики. Все это, конечно, не имеет никакого отношения к душевному состоянию Христа, но мне было очень интересно. Что-то я проявляю излишний интерес к процессу приема пищи. Сегодня опять размышлял о еде, но нельзя сказать, чтобы мои размышления были лишены всякого смысла. Все-таки какой-то толк от них был. Сегодня основной темой лекции Тэраути была книга Второзакония из Ветхого завета. Обычно Тэраути, читая лекцию, никогда не стоит на кафедре. Он усаживается за свободный стол и непринужденно разговаривает со студентами, как с равными. Это производит очень приятное впечатление. Такое ощущение, что он просто советуется с нами, высказывая разные занимательные мысли. Сегодня он рассказывал о Второзаконии и, в частности, говорил о страданиях Моисеевых. Мне показалось очень интересным, что Моисей придавал такое значение даже пропитанию народа.

«Не ешь никакой мерзости. Вот скот, который вам можно есть: волы, овцы, козы, олень и серна, и буйвол, и лань, и зубр, и орикс, и камелопард. Всякий скот, у которого раздвоены копыта и на обоих копытах глубокий разрез и который скот жует жвачку, тот ешьте; только сих не ешьте из жующих жвачку и имеющих раздвоенные копыта с глубоким разрезом: верблюда, зайца и тушканчика; потому что, хотя они жуют жвачку, но копыта у них не раздвоены: нечисты они для вас; и свиньи, потому что копыта у нее раздвоены, но не жует жвачки: нечиста она для вас; не ешьте мяса их, и к трупам их не прикасайтесь. Из всех животных, которые в воде, ешьте всех, у которых есть перья и чешуя; а всех тех, у которых нет перьев и чешуи, не ешьте: нечисто это для вас. Всякую птицу чистую ешьте. Но сих не должно вам есть из них: орла, грифа и морского орла, и коршуна, и сокола, и кречета с породою их, и всякого ворона с породою его, и страуса, и совы, и чайки, и ястреба с породою его, и филина, и ибиса, и лебедя, и пеликана, и сипа, и рыболова… И цапли, и зуя с породою его, и удода, и нетопыря. Все крылатые пресмыкающиеся нечисты для вас, не ешьте их. Всякую птицу чистую ешьте. Не ешьте никакой мертвечины…»[125]

Вот уж действительно, разъясняется все до мельчайших подробностей. Наверное, Моисею пришлось изрядно потрудиться. Может быть, он и сам пробовал питаться всеми этими птицами и зверями, вплоть до верблюдов и страусов. Верблюды, скорее всего, невкусные. Наверное, Моисей морщился и говорил: нет, это просто есть невозможно. Так называемые пророки не только проповедуют всякие прекрасные учения. Они непосредственно помогают людям жить. То есть оказывают им реальную помощь во всех житейских делах. Проповедуют же они в свободное от оказания этой помощи время. Если бы они только без конца проповедовали, то, какими бы прекрасными ни были их проповеди, люди вряд ли бы им внимали. В Новом завете рассказывается о том, как Христос исцелял больных, воскрешал мертвых, щедро раздавал людям рыбу и хлеб, собственно, только этим он и занимался без устали целыми днями. Даже его двенадцать учеников, когда у них кончалась еда, сразу приходили в смятение и начинали совещаться, не зная, что делать. Тут и добросердечный Иисус не выдерживал и начинал их ругать.

«Что помышляете в себе, маловерные, что хлебов не взяли? – говорил он им, горестно вздыхая: – Еще ли не понимаете и не помните о пяти хлебах на пять тысяч человек, и сколько коробов вы набрали? Ни о семи хлебах на четыре тысячи, и сколько корзин вы набрали? Как не разумеете, что не о хлебе сказал Я вам…»[126]

Как же, наверное, Христу было одиноко! Но ничего не поделаешь. Люди так мелочны! Только о завтрашнем дне и думают.

Слушая лекцию Тэраути, я размышлял о том о сем, и вдруг меня пронзило как молнией. Ну конечно! Изначально у человека не было никаких идеалов. А если даже и были, то оказывались связаны исключительно с повседневной жизнью. Идеалы, оторванные от всего житейского… Но это же крестный путь! То есть путь Сына Божия. А я всего лишь один из толпы. Вот и забочусь только о своем пропитании. За последнее время я стал простым обывателем. Птицей, ползающей по земле. Как-то незаметно лишился ангельских крыльев. И как ни бейся теперь, ничего уже не изменишь. Такова реальность. И нечего обманываться. «Знание Бога без знания нашей ничтожности порождает гордыню»[127]. Так, кажется, сказал Паскаль, но до сих пор мысль о собственной ничтожности не приходила мне в голову. Я верил в посланную Богом путеводную звезду. И хотел, чтобы она освещала мне дорогу. И, разумеется, когда-нибудь мне придется испить горькую чашу утраты иллюзий. Жалок человек. Он думает только о пропитании. Брат недавно сказал, что глупо писать романы, которые не приносят дохода, это было сказано им по-человечески честно и прямодушно, и я был не прав, когда осудил его, истолковав эти слова как признак его падения.

Какие бы правильные вещи ни говорил человек, что толку? Хвост обыденности все равно наружу торчит. «Возьмите иго Мое на себя и научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем, и найдете покой душам вашим»[128]. Точно, совершенно точно. Пусть хвост жалкой обыденности торчит наружу, спасение все равно придет. И ты обретешь возможность устремиться вперед, к идеалам. Даже ученики Христа, которые, идя за ним, беспокоились о хлебе насущном, в конце концов стали святыми. И мне предстоит вернуться назад и начать все сначала.

Я пытался отрицать саму человеческую обыденность. Позавчера, на экзамене в театре «Камомэдза», увидев, что присутствующие там театральные деятели только тем и озабочены, как бы подчеркнуть важность своего положения, на самом деле довольно-таки ничтожного, я потерял к ним всякое доверие. Мне противно было смотреть, как этот Уэсуги, которого считают самым перспективным актером в Японии, аж побледнел, преисполненный духа соперничества с таким безвестным студентом, как я. Я и теперь не считаю его поведение правильным, но нельзя же только поэтому отрицать человеческую обыденность, это слишком. И я решил пойти сегодня в «Камомэдза» и еще раз серьезно побеседовать с этими деятелями. Ну, хотя бы выразить им свою благодарность за то, что из двадцати претендентов они выбрали именно меня.

Но когда после занятий я вышел за ворота университета, дул такой сильный ветер, что я передумал. Нет, не хочу. Не нужен мне никакой театр. Они там все дилетанты. Мало того, что там не витает дух высоких идеалов, но даже с точки зрения обыденности впечатление создается самое жалкое. Не похоже, чтобы эти люди жили театром. Скорее театр для них – способ потешить свое тщеславие. Будто собрались любители, которым просто приятна театральная атмосфера. Мне этого мало. С сегодняшнего дня перестаю быть страстным поклонником театра. Может, это странно звучит, но я хочу жить жизнью профессионала!

Я решил пойти к Сайто. Надо во что бы то ни стало рассказать ему о моих намерениях. Когда я принял такое решение, на меня словно снизошла благодать Божия, и на душе стало тепло. «Все, что может рука твоя делать, по силам делай»[129].

Нельзя отступать. Я должен нести свой крест. Не стану прятать хвост жалкой обыденности, потащу его за собой и буду медленно, неверными шагами подниматься вверх по склону холма. Я не знаю, что ждет меня на вершине – то ли крест, то ли райская обитель. Тот не познал Бога, кто уверен, что это именно крест. «Не как Я хочу, но как Ты»[130].

Итак, исполненный решимости я отправился в Сибу, но, увы, дом Сайто был местом, где я всегда терял почву под ногами. Еще не войдя в ворота, я сник и почувствовал себя пришибленным. Мне казалось, уж не цитадель ли Давида передо мной. Нажал на звонок. Вышла уже знакомая мне девица. Брат, наверное, прав, она, скорее всего, и секретарша, и горничная одновременно.

– Ах, это вы? Проходите, – как и в прошлый раз, она обращалась со мной весьма фамильярно. Явно ни во что меня не ставила.

– А сэнсэй дома? – спросил я, не улыбаясь. С ней мне не о чем было разговаривать.

– Дома, – довольно развязным тоном ответила она.

– У меня к нему очень важное дело, нельзя ли… – начал было я, но тут она прыснула и, обеими руками прикрыв рот, закатилась от смеха, даже покраснела. Ужасно неприятно. Я ведь уже не тот ребенок, каким был прежде.

– А что тут смешного? – спокойно поинтересовался я. – Мне хотелось бы непременно увидеться с сэнсэем.

– Да, да, – кивнула она и, покатываясь со смеху, скрылась в доме. Можно подумать, что у меня лицо испачкано тушью. Какая невоспитанная!

Спустя некоторое время она вышла, на этот раз со смиренным выражением на лице, и сказала, что, к сожалению, сэнсэй простужен и сегодня никого не принимает, а если у вас к нему какое-то дело, изложите его на бумаге. И она протянула мне листок бумаги и авторучку. Я расстроился. Какие же капризные эти престарелые гении. Так или иначе, судьба к ним благоволит, ведь они такие живучие. Покорно сев на скамеечку в прихожей, я написал следующее:

«Я удачно сдал экзамен в “Камомэдза”. Он был несложный. Одно это уже говорит о многом. Вчера я получил уведомление о том, что сегодня в шесть часов должен явиться в студию “Камомэдза”, но мне не хочется идти. И я колеблюсь. Не посоветуете ли мне, как быть? Я хочу только одного – без особых затей учиться актерскому мастерству. Сэрикава Сусуму».

Листок я передал горничной. Писать я не мастак. Она скрылась во внутренних покоях и долго не показывалась. Я даже забеспокоился. У меня было такое ощущение, будто я сижу один в келье горного монастыря. Вдруг раздался громкий смех, и девица наконец появилась.

– Вот вам и ответ, – с этими словами она протянула мне клочок бумаги, совершенно непохожий на предыдущий, по-видимому, оторванный от какого-то свитка. На этом клочке кистью было начертано: «Театр “Сюндзюдза”». И все. Только два слова.

– Что это значит? – Я начал сердится. Сколько можно издеваться? Всему есть пределы.

– Это ответ, – сказала она, глядя мне в лицо и простодушно посмеиваясь.

– Значит, мне нужно поступать в «Сюндзюдза»?

– А как вы думаете? – переспросила она.

Я, конечно, знал о существовании театра «Сюндзюдза». Однако эта труппа состояла исключительно из ведущих актеров Кабуки. То есть вряд ли туда мог запросто поступить такой студент, как я.

– Это невозможно. Если бы у меня было хотя бы рекомендательное письмо от сэнсэя… – начал я, но тут, как гром среди ясного неба, раздался крик:

– Действуй сам!

Я был ошеломлен. Он здесь. Главный герой стоял, спрятавшись за ширмой, и все слышал. Я был потрясен. Что за ужасный старик! Сам не свой я удалился. Ужасный старик. Я в самом деле был ошеломлен. Вернувшись домой, я подробно рассказал все брату, и он, держась за живот, долго хохотал. Мне ничего не оставалось, как тоже засмеяться, хотя на самом деле было не до смеха.

Сегодня я потерпел полное поражение. Однако хриплый крик Сайто-сэнсэя (отныне я буду так его называть) разогнал серые тучи, нависавшие надо мной в последние дни. Буду действовать сам. «Сюндзюдза». Но, собственно, как я должен действовать? Я совершенно себе этого не представляю. Брат тоже, судя по всему, пребывает в растерянности. Так или иначе, для начала мы решили понять, что собой представляет этот театр.

Одна неожиданность за другой. Такова уж жизнь человеческая – ничего нельзя предсказать заранее. Мне кажется, в последнее время я наконец уразумел, в чем смысл веры. Каждый день – это чудо. Или нет, скорее все, что происходит в обыденности, является чудом.

14 мая, воскресенье

Облачно с прояснениями. Уже дня два не писал. Ничего нового. Настроение все время плохое, и что-то не пишется. Жалко тратить время на дневник, к тому же, – может, взяло вверх благоразумие? – мне стало неохота записывать всякие ничтожные подробности, по-моему, в этом есть что-то от игры в дочки-матери. Надо быть благоразумным, все время твержу я себе. Помнится, это Бетховен сказал: «Тебе уже непозволительно быть человеком, который живет только для себя». В последнее время мне тоже так кажется.

С самого утра в доме царит суматоха. Решили, что матушке следует все-таки провести какое-то время на нашей вилле в Кудзюкури, чтобы отдохнуть и подлечиться. Сегодня день как раз благоприятный, правда, утром было немного облачно, но матушка была настроена решительно и не пожелала откладывать переезд, так что в конце концов мы выехали. Судзуока с сестрой пришли рано утром и помогали со сборами. Приехала из Мэгуро и тетя Чуточка. Я обещал больше ее так не называть, но поскольку это вошло у меня в привычку, все-таки иногда забываюсь. Еще пришли живущий неподалеку дядя, молодой владелец компании «Асахи-такси» и врач Кагава. Все приняли активное участие в подготовке к отъезду. Естественно, забот было много, ведь мама – лежачая больная. С ней в Кудзюкури отправлялись сиделка Сугино и горничная Умэя, а в доме оставались брат, я, Кисима и еще старушка, которой было за пятьдесят, вроде бы дальняя родственница Судзуоки. Старушку звали Сюн, и она была большой шутницей. Ее решили взять в дом, чтобы она готовила еду, ведь Сугино и Умэя будут жить в Кудзюкури с матушкой. Представляю, как уныло станет в доме! В большом автомобиле поедут матушка, врач Кагава, сиделка Сугино, а еще в одном автомобиле поменьше – Судзуока с сестрой и горничная Умэя. Они сразу отправятся на виллу «Сёфуэн» в Кудзюкури. Предполагалось, что врач Кагава и Судзуока с сестрой, убедившись в том, что матушка благополучно устроилась, поездом вернутся обратно в Токио. Целый день в доме была ужасная суматоха. У ворот собралось десятка два любопытствующих, которые пытались понять, что, собственно, происходит. Маму вынес из дома на своей спине молодой владелец «Асахи-такси», все время, пока ее несли через толпу собравшихся и усаживали в машину, она как ни в чем не бывало громко ругала Умэю. Да уж, зрелище было впечатляющее. Матушка напоминала старуху из «Игрока» Достоевского. При этом выглядела она довольно крепкой. Может быть, проведя пару лет в Кудзюкури, она действительно окончательно поправится?

После того, как все уехали, в доме стало пустынно и как-то одиноко. Впрочем, скорее необычной была утренняя суматоха. Мы с братом не только не помогали, а наоборот, всем мешали, поэтому довольно быстро сбежали на второй этаж и принялись злословить по поводу тех, кто пришел помочь со сборами. В какой-то момент в комнату с озабоченным видом, как будто у нее было к нам какое-то дело, вошла Сугино.

– Что ж, теперь мы долго не увидимся, – криво улыбаясь, сказала она, усевшись рядом с нами, а потом вдруг повалилась на пол и зарыдала.

Вот неожиданность! Мы переглянулись. Брат скривился. Вид у него был растерянный. Сугино еще некоторое время всхлипывала. Мы оба молчали. Потом она поднялась и, прикрыв лицо фартуком, вышла из комнаты.

– Что это было? – тихо спросил я, а брат вздохнул, поморщившись:

– Бедняжка.

Я более или менее понимал, в чем дело. Больше мы о Сугино не говорили, переключившись на другие темы, а после того, как все погрузились в такси и уехали, брат, как и следовало ожидать, призадумался. Улегшись на пол в комнате на втором этаже, он спросил:

– Жениться, что ли?

И засмеялся.

– А ты что, давно заметил? – спросил я.

– Не знаю. Но, когда она заплакала, вдруг сообразил.

– А тебе она нравится?

– Да нет. К тому же она старше меня.

– Тогда зачем жениться?

– Ну, она же плачет.

И мы оба расхохотались. Сугино не особенно хороша собой, хотя есть в ней что-то романтическое. Впрочем, романа не будет. Единственный доступный ей способ привлечь к себе внимание – демонстративно заплакать. Трудно себе представить что-нибудь более нелепое. При романтических отношениях чувство юмора противопоказано. Вот и Сугино, поплакав, решила, что «все кончено» и, смирившись, отбыла в Кудзюкури. Любовь престарелой девицы, к сожалению, закончилась одним забавным эпизодом.

– Фейерверк! – подытожил брат как истинный поэт.

– Фейерверк из благовонных палочек! – поправил я его как реалист.

Как-то одиноко. В доме пусто. После ужина мы с братом решили сходить в театр Симбаси. Взяли с собой и Кисиму. В доме осталась старушка Сюн.

В театре выступала труппа «Сюндзюдза». Они исполняли «Масляный ад»[131], «Дикого гуся» Огая[132] в инсценировке постановщика-дебютанта Каваками Юкити и еще новую танцевальную композицию под названием «Листья сакуры». Обо всех этих постановках были хорошие отзывы в газетах. Когда мы пришли в театр, «Масляный ад» уже закончился, «Листья сакуры» вроде бы тоже, как раз начиналось последнее представление – «Дикий гусь». На сцене царила атмосфера эпохи Мэйдзи. Я родился в эпоху Тайсё, поэтому атмосфера эпохи Мэйдзи была мне незнакома, но, когда я гуляю по паркам Уэно и Сиба, мною всегда овладевает какое-то ностальгическое чувство, мне кажется, что я вдыхаю аромат Мэйдзи. Вот только актер читал текст очень уж по-современному, и это меня раздосадовало. Не иначе, упущение инсценировщика. Актеры прекрасные. Даже исполнители второстепенных ролей держались на сцене очень уверенно. Согласованность их движений была четко отработана. Прекрасная труппа. Я был бы рад в нее поступить. Когда в антракте мы прогуливались по коридору, я заметил в углу небольшой ящик, на котором белой краской было начертано: «Оставьте отзыв о сегодняшнем представлении», – и на меня вдруг снизошло вдохновение.

Взяв один из прикрепленных к ящику листочков, я написал: «Я бы хотел стать членом вашей труппы. Сообщите, что для этого надо». Добавив имя и адрес, я бросил листочек в ящик. Замечательная идея. Очередное чудо. До того, как я увидел надпись на ящике, ничего подобного мне и в голову не приходило. Меня осенило как-то вдруг. Милость Божия. Но об этом я ничего не сказал брату. Еще начнет надо мной смеяться. А может, мне просто захотелось отныне самому выбирать свой путь, а не полагаться во всем на него?

4 июня, вторник

Ясно. Пришло письмо из «Сюндзюдза», как раз когда я уже и забыл обо всем. Счастливое известие никогда не приходит, когда его напряженно ждешь. Никогда. К примеру, ждешь друга и вдруг услышишь чьи-то шаги, сердце сразу замирает – не он ли? Но всегда оказывается, что это не он. А он появляется совершенно неожиданно. Когда никаких шагов и не было слышно. Совершенно неожиданно, словно нарочно выбрав те пустые часы, когда ты потерял всякую надежду. Странно. Письмо из «Сюндзюдза» было напечатано на машинке. Вот его примерное содержание.

В этом году мы планируем взять троих новых членов труппы. Принимаются только мужчины от шестнадцати до двадцати лет, обладающие хорошим здоровьем. Образование не имеет значения, но нужно сдать письменный экзамен. Если вас примут, то спустя два месяца вы, как соискатель, будете каждый месяц получать тридцать иен на грим и транспортные расходы. В статусе соискателя вы остаетесь самое большее два года, после чего становитесь действительным членом труппы и начинаете получать соответствующее вознаграждение. Тот, кто за эти два года обнаружил свою некомпетентность, отчисляется. Желающие должны до пятнадцатого июня прислать в администрацию театра лично написанную автобиографию, копию выписки из домовой книги, одну фотографию малого формата (анфас, по пояс), разрешение от главы семьи или опекуна. Об экзамене и прочем вам будет сообщено позже. Если мы не получим документы до вечера двадцатого июня, то ваша кандидатура рассматриваться не будет. Вот вкратце и все.

Что-то в этом духе, хотя вряд ли оригинальный текст был выдержан в таком строгом стиле. Но во всяком случае все действительно важные конкретные детали были достаточно четко сформулированы. Никакой напыщенности, и при этом ощущение необыкновенной значительности. Я даже как-то весь подтянулся, пока читал. Помню, как волновался и суетился, получив послание от «Камомэдза», но сейчас мне действительно не до шуток. Я даже как-то сразу сник. Едва не прослезился, подумав: неужели я действительно вступаю на стезю профессионального актера? Будут отобраны трое. Окажусь ли я в их числе? Что толку гадать, надо попробовать. Брат сегодня тоже в нервном состоянии. Когда я вернулся из университета, он сказал:

– Сусуму, пришло письмо из «Сюндзюдза». Ты что, тайно от меня послал им прошение, подписанное кровью?

Мы посмеялись, потом он распечатал письмо, мы вместе его прочли, после чего он сразу же посерьезнел. И даже печально заметил:

– Интересно, что бы сказал отец, будь он жив?

Брат очень добрый и довольно-таки слабохарактерный человек. Что еще у меня впереди? Ведь и сюда я добрался с трудом, ценой долгих мучительных усилий.

Единственная надежда – Сайто-сэнсэй. Ведь именно он четко написал мне это слово – «Сюндзюдза». И потом крикнул: «Действуй сам!» Буду действовать сам. До самого конца. Летняя ночь. Красивые звезды. «Мама!» – тихонько произнес я, и мне стало стыдно.

18 июня, воскресенье

Ясно. Жаркий день. Ужасно жаркий. Хотел подольше поспать, ведь воскресенье, но в такую жару спать невозможно. Встал в восемь. И тут же принесли почту. Из «Сюндзюдза».

Итак, первый шаг сделан. Вроде бы ничего особенного, но я почувствовал несказанное облегчение. Я-то думал, что уведомление придет завтра или послезавтра, но у счастья строптивый нрав, оно всегда приходит тогда, когда его не ждешь.

Пятого июля в десять часов утра в Кагурадзаке, в репетиционном зале театра «Сюндзюдза» состоится первое испытание. Оно заключается в декламации отрывка из какой-нибудь пьесы, письменного экзамена, устного экзамена, простейших гимнастических упражнений. Что касается декламации, то здесь абитуриентам предоставляется полная свобода, они могут принести с собой любой текст по своему усмотрению. Единственное условие – декламация не должны превышать пяти минут. И еще одно – приготовленный для декламации текст должен быть представлен экзаменаторам. Во время письменного экзамена по возможности пользоваться карандашом. Не забыть принести не стесняющие движений брюки и рубашку для гимнастики. Еду иметь с собой не обязательно. Экзаменующимся будет выдано скромное угощение. В указанный день просьба прийти в репетиционный зал без десяти минут десять утра.

Опять же все очень просто. Если это первое испытание, значит, за ним, если, конечно, ты его выдержишь, последуют второе и третье? Очень предусмотрительно. Впрочем, наверное, подобные предосторожности необходимы: не так-то просто понять, годится человек в актеры или нет. Все-таки это совсем другое дело, чем поступать на службу в фирму или в банк. Можно, конечно, относиться к отбору безответственно и принимать всех подряд, но что делать потом, если набранные в труппу актеры окажутся неподходящими для этой профессии? Они ведь не смогут тут же перейти на работу в соседний банк, и их жизнь будет сломана. Пусть уж лучше проверка будет достаточно строгой. А то получится, как в «Камомэдза», – отбор-то прошел, но все равно в себе не уверен. Ведь приходится жертвовать очень многим. И безответственное отношение к людям в таком случае просто недопустимо.

Итак, всего четыре экзамена: декламация, письменный экзамен, устный экзамен, гимнастика. Основной подвох – декламация текста по свободному выбору экзаменующегося. Очень ловко придумано. Ведь уже сам выбор текста говорит о многом: о личности абитуриента, о степени его образованности, о его окружении. Трудная задача. До экзамена еще две недели. Надо будет сосредоточиться и подобрать такой текст, чтобы уж наверняка. Посоветуюсь с братом и выберу. Брат несколько дней назад уехал к матушке в Кудзюкури, вроде бы должен вернуться в Токио то ли сегодня, то ли завтра вечером. Вчера от него пришла открытка. У мамы неделю назад немного поднялась температура, но сейчас снизилась, и она чувствует себя лучше. Сугино дочерна загорела и как ни в чем не бывало занимается хозяйством. Перед отъездом брат пошутил, что, возможно, опять заставит Сугино проливать слезы, но вроде бы ничего такого пока не произошло. Брат очень уж снисходительный человек.

Вечером, когда мы втроем – Кисима, бабушка Сюн и я – ели весьма странное мороженое, которое сами же и приготовили, раздался звонок. Выйдя в прихожую, я увидел отца Кимуры.

– Моего дурня у вас нет? – с озабоченным видом спросил он.

Оказалось, что Кимура позавчера вечером ушел из дома с гитарой подмышкой и до сих пор не возвращался.

– В последнее время я с ним совсем не общаюсь, – ответил я.

– Я подумал, что с гитарой он, скорее всего, направился именно к тебе, вот и пришел проверить, – с явным недоверием и неодобрением на меня глядя, сказал отец Кимуры. Видно, считает меня глупым мальчишкой.

– Я давно забросил гитару, – ответил я.

– Вот оно что. Признаться, я не в восторге, когда в таком возрасте целыми днями теребят струны. Прости, что потревожил. Если вдруг мой дурень появится, растолкуй ему, что к чему, – проворчал он и удалился.

У этого непутевого Кимуры нет матери. Не хочется сплетничать о чужих делах, но, судя по всему, разногласия в их семействе начались довольно давно. Так что растолковывать, что к чему, следует не столько Кимуре, сколько его домашним. Отец у него – чиновник высокого ранга, но при этом человек довольно неотесанный. И выражение глаз у него неприятное. И куда это годится, когда собственного сына, да еще на людях, называют не иначе, как «мой дурень»: «Мой дурень то, мой дурень се». Слушать противно. Кимура, конечно, тоже хорош, но и отец его не лучше. Короче говоря, мне до них нет дела. Говорят ведь, что и Данте, увидев, как страдают грешники в аду, прошел мимо. Даже веревки им не бросил. В последнее время я стал проще ко всему относиться – что есть, то есть.

5 июля, среда

Ясно. Вечером небольшой дождь. Запишу подробно все, что сегодня произошло. Сейчас я совершенно спокоен. Настолько, что чувствую себя обновленным. Совсем не волнуюсь. Я сделал все, что мог. И теперь во всем полагаюсь на волю Отца Небесного. Счастливая улыбка не сходит с моего лица. Да, сегодня мне удалось показать все, на что я способен. Наверное, именно такое ощущение и называют счастьем. И абсолютно все равно, примут меня или нет.

Сегодня в репетиционном зале театра «Сюндзюдза» прошло первое испытание. Утром я встал в половине восьмого. Проснулся-то я часов в шесть, но некоторое время еще лежал в постели, углубленно и спокойно размышляя о том, готов ли я внутренне к тому, что мне предстоит, не упустил ли чего-нибудь. Ну, если говорить об упущениях, то их, конечно, в избытке, но они меня не смущают. Главное, никого не морочить. Если действовать честно и открыто, то все разрешится само собой, никаких сложностей не возникнет. А вот если вздумаешь кого-то морочить, положение твое усложнится. То есть главное открытость и честность. И да будет воля Божия. То есть это единственное, к чему надо внутренне готовиться, больше ничего не потребуется. Хотел было написать стихотворение, но не получилось. Встал, умылся и посмотрел на себя в зеркало. Самое обычное лицо. Может оттого, что выспался, глаза чистые и ясные. Стоя перед зеркалом, улыбнулся и поклонился. Потом весьма плотно позавтракал. Даже бабушка Сюн удивилась. Обычно я встаю поздно, но в день экзаменов поднимаюсь пораньше и плотно завтракаю. «Мальчикам так и положено», – сказала она. Своеобразный способ хвалить. Она, скорее всего, догадалась, что у меня сегодня экзамен. Если бы знала, что это экзамен на актера, то, наверное, остолбенела бы от удивления.

Я привел себя в порядок, поклонился стоящей на алтаре фотографии отца, под конец зашел к брату и громко сказал:

– Ну, я пошел.

Брат еще лежал в постели. Нехотя приподнявшись, он улыбнулся:

– Ты что, уже идешь? Ну-ка скажи, чему подобно Царство Небесное?

– Зерну горчичному, – ответил я.

– Расти и становись деревом[133], – ласково пожелал он мне.

Лучшего пожелания счастья в будущем и придумать невозможно. Брат все-таки прекрасный поэт, мне до него далеко. Он мигом находит самые точные, самые подходящие слова.

На улице было жарко. Я пошел пешком по Кагурадзаке и добрел до репетиционного зала «Сюндзюдза» в начале десятого. Рановато. Зашел в кондитерскую «Бэния», выпил газированной воды, вытер пот, потом опять медленно двинулся вперед и на этот раз пришел как раз вовремя. Это большой старинный особняк. Когда я снимал обувь в прихожей, ко мне вышел молодой человек, аккуратно подвязанный поясом, очевидно, распорядитель.

– Вот, пожалуйста, – негромко произнес он, подавая мне шлепанцы.

Держался он очень просто и спокойно. Как будто я пришел в гости. Комната ожидания оказалась в японском стиле, площадью примерно двенадцать татами, просторная и светлая, там уже собралось несколько претендентов. Все очень юные. Совсем дети. Вроде бы к экзамену допускались молодые люди в возрасте от шестнадцати до двадцати лет, но этим, во всяком случае, на первый взгляд, нельзя было дать больше четырнадцати. Некоторые были коротко подстрижены, кое-кто пришел в популярных в богемной среде красных галстуках, кое на ком были кимоно с ярким узором, создавалось впечатление, что эти подростки были сыновьями гейш или кого-то в этом роде. Я чувствовал себя неловко. Все тот же похожий на распорядителя молодой человек предложил мне чаю с печеньем и сказал:

– Вам придется некоторое время подождать.

Все это приводило в смущение. Тем временем появлялись новые претенденты. Некоторым было лет под двадцать. Все были либо в костюмах, либо в кимоно. Один я был в студенческой форме. Особо умных лиц я не заметил, но собравшиеся хотя бы не производили такого удручающего впечатления, как в «Камомэдза». Во всяком случае, не вели себя как неудачники, потерпевшие жизненный крах. Просто растерянно оглядывались по сторонам. Когда собралось около двадцати человек, снова появился распорядитель.

– Извините, что заставили вас ждать, – негромко произнес он. – Я буду вызывать вас по очереди. – После чего назвал пять имен и провел вызванных в особую комнату: – Сюда, пожалуйста.

Моего имени названо не было.

Снова наступила тишина, я встал, вышел в коридор и стал смотреть на сад. Он был довольно большой, такие бывают возле ресторанов или гостиниц. Издалека доносился шум поездов. Было очень жарко. Минут через тридцать вызвали следующих, среди них оказалось и мое имя. Распорядитель повел нас по темноватому коридору, дважды свернув, мы оказались в просторной, хорошо проветриваемой европейской комнате.

– Добро пожаловать! – приветствовал нас красивый молодой человек в костюме. – Сначала будет письменный экзамен.

Мы уселись вокруг большого, стоявшего в центре комнаты стола, красивый молодой человек выдал каждому по три листа бумаги, и мы принялись писать. Нам сказали, что писать можно все что угодно. Собственные впечатления, дневник, стихи… Единственная просьба – написанное должно иметь хоть какое-то отношение к театру «Сюндзюдза», нежелательно, к примеру, записывать вдруг вспомнившееся стихотворение Гейне. Времени дается тридцать минут. Написать надо не меньше одной страницы, но не больше двух.

Для начала я написал о себе, потом откровенно рассказал о том, какое впечатление произвел на меня поставленный в «Сюндзюдза» спектакль «Дикий гусь». Получилось как раз два листа. Остальные еще что-то писали, то и дело зачеркивая написанное, и, судя по всему, очень мучились. И ведь это были те немногие, кого отобрали после изучения их автобиографий и фотографий. Весьма беспомощные игроки. Но, может, именно у кого-то из этих туповатых на вид личностей и обнаружится потом гениальный актерский талант? Все может быть. Не стоит терять бдительности. Тут, прервав нить моих размышлений, распорядитель, высунув голову в дверь, сказал:

– Кто закончил, проходите сюда вместе с написанным текстом.

Закончил только я один. Я встал и вышел в коридор. Меня провели в большую комнату во флигеле. Комната просто великолепная. Там стояло два больших стола. За тем столом, что рядом с токономой, сидели шесть экзаменаторов, а метрах в двух находился стол для экзаменующихся. Экзаменующимся был один я. Те пятеро, которых вызывали раньше, очевидно, уже закончили отвечать и удалились, во всяком случае, никого больше не было. Поклонившись, я чинно сел за стол. Все в сборе. Все. Вся верхушка театра – Итикава Кикуноскэ, Сэгава Кунидзюро, Савамура Каэмон, Хандо Итимацу, Саката Монноскэ, Сэмэкава Бунсити. Все, улыбаясь, смотрели на меня. Я тоже улыбнулся.

– Что вы будете читать? – спросил, сверкнув золотым зубом, Сэгава Кунидзюро.

– «Фауста»! – ответил я, как мне показалось, слишком решительно, но Кунидзюро лишь слегка кивнул:

– Прошу.

Я извлек из кармана текст «Фауста» в переводе Огая и начал громогласно читать ту самую сцену на цветущем лугу. Мы с братом очень долго размышляли, прежде чем остановились на «Фаусте». Брат считал, что для театра «Сюндзюдза» предпочтительнее было бы что-нибудь из классического репертуара Кабуки, и я даже попробовал почитать тексты Мокуами[134], Сёё[135], Кидо[136] и даже Сайто-сэнсэя, но мне они показались неподходящими: невольно начинаешь подражать интонациям Садандзи[137] или Удзаэмона[138] и теряешь собственную индивидуальность. А если говорить о Мусянокодзи Санэацу[139] или Кубота Мантаро[140], то их пьесы не очень подходят для декламации, они состоят, как правило, из коротких реплик разных персонажей. Говорить от лица двух или трех персонажей мне пока еще не по силам, а длинных монологов там очень уж мало, самое большое два или три на пьесу, а чаще всего их вообще нет. А те, что есть, как правило, либо ассоциируются с какими-нибудь знаменитыми актерами, либо исполняются любителями во время банкетов. Когда говорят, что надо выбрать любой текст, это всегда повергает в замешательство. День экзамена приближался, а я продолжал колебаться. Прочесть, что ли, монолог Лопахина из «Вишневого сада»? Нет, лучше уж «Фауста». Не зря на экзамене в театре «Камомэдза» я совершенно спонтанно выбрал именно этот текст. Он стал для меня памятным. Наверняка он как-то связан с моей судьбой. Так все и решилось – буду читать «Фауста»! Даже если я из-за этого «Фауста» и провалюсь, то не стану о том сожалеть. И я прочел текст вполне уверенно. Чувствуя себя легко и свободно. Будто кто-то стоял за моей спиной и говорил: «Прекрасно! Просто прекрасно!»

– «Что жизнь на отблеск радужный походит», – закончил я и невольно улыбнулся.

Мне почему-то было очень весело. У меня возникло ощущение, что в конечном счете совершенно все равно, каким будет результат этого экзамена.

– Спасибо, – наклонив немного голову, сказал Кунидзюро. – У нас к вам есть еще одна просьба.

– Да?

– Прочтите вслух вашу письменную работу.

– Письменную работу? Вот эту? – растерялся я.

– Да, – улыбнулся он.

Это привело меня в замешательство. Вместе с тем я подумал, что эти экзаменаторы из «Сюндзюдза» люди неглупые. Ведь таким образом можно сэкономить силы и время, затрачиваемые на проверку письменных работ, к тому же, если работа плохо написана, это неизбежно выявится при чтении, все недостатки текста моментально вылезут наружу – и все, это будет полный провал. Однако я взял себя в руки и, не дрогнув, медленно прочел текст. Стараясь при этом, чтобы голос звучал ровно и естественно.

– Хорошо. Положите вашу работу сюда и можете идти, подождите в комнате ожидания.

Слегка поклонившись, я вышел в коридор. Тут я впервые заметил, что спина у меня взмокла от пота. Вернувшись в комнату ожидания, я сел у стены, скрестив ноги. За следующие полчаса вернулись и остальные четверо из моей группы. Когда все собрались, к нам опять вышел распорядитель и, объявив, что теперь – гимнастика, провел нас в просторную комнату с деревянным полом, чем-то напоминающую раздевалку в бане. В углу на плетеных стульях сидели два человека лет сорока, подпоясанные узкими поясами, скорее всего, они тоже принадлежали к театральной верхушке, но их имен я не знаю. Командовал нами молодой человек в белых брюках и рубашке, наверное, служащий. Тем, кто пришел в японской одежде, пришлось все с себя снять, тем же, кто был в европейском платье, велели снять только верхнюю одежду, а поскольку в моей группе все были в европейском платье, нам не понадобилось много времени, чтобы привести себя в надлежащий вид, и мы сразу начали делать упражнения. Поворот направо, поворот налево, кругом, вперед, на месте шагом марш, стоп… Затем было велено сделать еще несколько упражнений, которые обычно входят в программу уроков физкультуры по радио. В заключение все пятеро из нашей группы по очереди громко назвали свои имена, и на этом все закончилось. В письме, которое я получил, было написано «простые гимнастические упражнения», но на самом деле они оказались не такими уж и простыми. Я даже немного устал. Когда мы вернулись в комнату ожидания, там стояли столы, за которыми экзаменующиеся ели рис с тэмпурой – тэндон. Два мальчика из лапшевни под руководством все того же распорядителя сновали по комнате, наливали чай, подавали пиалы с рисом. Было очень жарко. Обливаясь потом, я ел тэндон. Но так и не смог доесть до конца.

Последним был устный экзамен. Распорядитель вызывал нас по очереди и отводил в ту же комнату, где проводился экзамен по декламации. Но атмосфера там была теперь совершенно иной. В комнате царила полная неразбериха. Столы были сдвинуты вместе, на них беспорядочными кипами лежали какие-то бумаги, за столами непринужденно расположились трое служащих то ли из художественного, то ли из планового отдела, все они были без пиджаков, с длинными волосами и дурным цветом лица. На столе еще стояли стаканы с кофе со льдом.

– Садитесь. Сюда, на пол! – велел самый старший на вид экзаменатор и предложил мне подушку для сиденья. – Вы ведь Сэрикава? – И он выбрал из кипы бумаг на столе мою автобиографию и фотографию. – Вы собираетесь продолжать занятия в университете?

Именно этот вопрос и был для меня самым затруднительным, и ответить на него было не просто. Жестоко задавать такие вопросы.

– Я пока в процессе обдумывания, – прямо ответил я.

– Вы не сможете заниматься и тем, и другим.

– Ну… – вздохнул я, – после того, как меня примут… – начал было я и тут же осекся.

– Ну да, конечно… – сочувственно улыбнулся он. – Это действительно еще не решено. Наверное, глупо было задавать такой вопрос, да? Извините, но, насколько я понимаю, ваш старший брат еще совсем молод?

Этот вопрос больно задел меня. Противно, когда тебя хотят застать врасплох.

– Ему двадцать шесть.

– Вы справитесь, если он один будет вас поддерживать? – озабоченно спросил экзаменатор.

Я подумал, что у этого человека, который вроде бы был главным на устном экзамене, наверняка была непростая жизнь.

– Справлюсь. Брат сделает все, что в его силах.

– Правда? – весело засмеялся он. Остальные двое тоже переглянулись и заулыбались.

– Вы ведь читали из «Фауста»? Это был ваш собственный выбор?

– Нет, я советовался с братом.

– То есть текст выбрал для вас брат?

– Нет. Я советовался с братом, но мы так ничего и не смогли решить, поэтому в конечном счете это мой выбор.

– Извините, а вам понятен смысл «Фауста»?

– Нет, совершенно непонятен. Но у меня с ним связаны очень теплые воспоминания.

– Вот как? – Он опять рассмеялся. – Воспоминания? – и, ласково глядя на меня, спросил: – А каким видом спорта вы занимаетесь?

– В школе немного занимался футболом. Но сейчас бросил.

– То есть вы были футболистом?

Он еще долго и подробно расспрашивал меня обо всем. Когда я сказал, что у меня больная мать, он стал с интересом расспрашивать о ее состоянии. Больше всего вопросов было задано о семейных обстоятельствах, он расспрашивал меня о родственниках, о том, есть ли кто-нибудь, кого можно было бы считать опекуном брата. При этом все вопросы он задавал спокойно и неторопливо, так что отвечать было легко, и никаких неприятных чувств я не испытывал. Напоследок он спросил:

– А что вам понравилось в «Сюндзюдза»?

– Да особенно ничего…

– Как? – Тут все экзаменаторы вдруг напряглись. Главный тоже недовольно нахмурился.

– Почему тогда вы решили поступить в труппу «Сюндзюдза»?

– Не знаю. Просто так, решил, что это прекрасная труппа.

– То есть случайно?

– Нет, я хотел стать актером и не видел для себя другого пути. Не зная, как это осуществить, я обратился за советом к одному человеку, и он написал мне на листке бумаги: «Сюндзюдза».

– На листке бумаги?

– Ну, это человек со странностями. Когда я пришел к нему за советом, он меня не принял, сказал, что болен. Тогда я написал на листке бумаги: «Назовите мне какую-нибудь хорошую труппу», – и вручил этот листок очень приятной, улыбчивой женщине, то ли горничной, то ли секретарше, чтобы она ему передала. И она принесла мне ответ. Там было написано всего одно слово – «Сюндзюдза».

– А кто он? – удивленно раскрыв глаза, спросил главный экзаменатор.

– Мой сэнсэй. Ну, это я считаю его сэнсэем, он-то обо мне, скорее всего, и знать не знает. Но я уверен, что он главный учитель моей жизни. На самом деле, я разговаривал с ним один только раз. Я побежал за ним вдогонку, и он взял меня к себе в машину.

– И все же, кто он? Кто-то из нашей труппы?

– Мне не хочется об этом говорить. Я с ним тогда только один раз и разговаривал, было бы дурно с моей стороны пользоваться его именем.

– Понятно, – с серьезным видом кивнул он. – И что же, только потому, что он написал вам это слово, вы сразу же помчались в наш театр?

– Ну да. Я стал жаловаться горничной, говорил, что, хотя он и велит мне поступать в театр «Сюндзюдза», у меня ничего не получится, и тут из-за перегородки донесся крик: «Действуй сам!» Оказывается, он подслушивал. И я был так поражен, что…

Тут два молодых экзаменатора расхохотались. Но главный, даже не улыбнувшись, как бы между прочим сказал:

– Вот уж распрекрасный сэнсэй! Это случайно не Сайто?

– Не могу сказать, – улыбнулся я. – Вот когда чего-нибудь достигну, тогда и скажу.

– Вот как? Ну что же, достаточно. И так мы совсем вас замучили. Вы уже перекусили?

– Да.

– Ну что ж, через пару дней получите уведомление. Если через три дня его не будет, идите снова к своему сэнсэю за советом.

– Так и сделаю.

На этом экзамен завершился. Я вернулся домой вполне удовлетворенный в отличном настроении. Вечером мы с братом приготовили на ужин бифштекс по-сэрикавски. Угостили и бабушку Сюн. Я был совершенно спокоен, а брат явно нервничал, хотя и старался этого не показывать. Ему хотелось побольше узнать об экзамене, но мне неохота было рассказывать, и теперь уже я, как бы в пику ему, спросил: «На что похоже Царство Небесное?»

Уже поздно, и я пишу дневник. Может, это вообще моя последняя запись. Так мне почему-то кажется. Сейчас лягу спать.

6 июля, четверг

Пасмурно. Утром очень уж не хотелось вставать, решил прогулять университет. В два часа дня пришло письмо из «Сюндзюдза». Вот его содержание: «8 июля, в полдень, просим вас явиться для медицинского обследования в нижеуказанную больницу, имея при себе данное письмо». И указан адрес больницы в квартале Тораномон.

То есть еще одно испытание. Брат совершенно спокоен, по его мнению, это не что иное, как свидетельство того, что я принят, но мне так не кажется. Скорее всего, придя в больницу, я увижу там тех же экзаменующихся, что были вчера. Предстоит новая битва, и надо по возможности собрать все свое мужество. К счастью, здоровье мое в полном порядке.

Вечером в одиночестве слушал пластинки. С особым удовольствием – «Концерт для флейты» Моцарта.

8 июля, суббота

Ясно. Ходил в больницу «Такэгава», только что вернулся. Вот это жара так жара. С вашего позволения, пишу, сидя в одних трусах. На сегодняшнюю проверку пришли только двое. Я и коротко стриженный мальчуган, на вид лет четырнадцати или пятнадцати. Похоже, все остальные не прошли. Ужасно строгий отбор. Я так и похолодел.

Трое врачей тщательно нас осмотрели. Обследование было очень подробным, и я был готов к самому худшему. Мне сделали рентген, взяли на анализ кровь и мочу. У мальчугана обнаружили трахому, и он готов был расплакаться. Но ему сказали, что форма легкая, достаточно недельного лечения, чтобы глаза пришли в порядок, так что он опять заулыбался. Лицо у него довольно непривлекательное, но есть в нем некая оригинальность, производящая, впрочем, не очень приятное впечатление. Оно ужасно длинное. Но, может, у него гениальные способности? Обследовали нас часа три. При обследовании присутствовал служащий театра. Возвращались мы втроем.

– Вам повезло, – сказал этот служащий. – Всего было около шестисот желающих, первые заявления пришли из Карафуто и Синьцзина.

– Но результаты пока неизвестны? – спросил я.

– Ну, как вам сказать, – уклонился он от ответа.

По его словам, в случае успешного результата официальное уведомление придет в течение недели. Мы расстались на трамвайной остановке. Когда я сообщил обо всем брату, тот был вне себя от радости. Я никогда еще не видел, чтобы он так радовался.

– Вот здорово, просто чудесно! Как хорошо, что ты все-таки станешь актером. Надо же – из шестисот человек выбрали только двоих! Ты оказался на высоте. Какой же ты молодец! Как же я… – и, не договорив, он расплакался.

Глупость какая. Рано радоваться. Пока не придет официальное уведомление, расслабляться нельзя.

14 июля, пятница

Ясно. Пришло уведомление – меня приняли.

15 июля, суббота

Ясно. Ужасная жара. Положив вчерашнее уведомление прямо в конверте на алтарь, мы с братом доложили о моем успехе отцу. Может, мне действительно удастся стать первым актером Японии? Впрочем, самое трудное впереди. Но «тот, кто поступает достойно и благородно, тем самым обретает в себе силу переносить несчастья…»[141]. Эти слова Бетховена выражают поистине героическую решимость. Все гении древности с таким же энтузиазмом вступали в борьбу. И я, не сдаваясь, буду двигаться вперед. Вечером мы втроем – брат, Кисима и я – пошли в Саругакукэн и устроили там небольшой пир. Подняли тост за здоровье матушки. Кисима опьянел и стал петь «Тяккирибуси»[142].

В последнее время я не хожу в университет. Думаю со второго семестра оформить академический отпуск. Брат тоже считает, что другого выхода у меня просто нет. Со следующего понедельника я должен буду каждый день ходить в тренировочный зал «Сюндзюдза». Еще вроде бы надо будет помогать во время спектаклей. Во время стажировки, то есть два месяца, я буду получать стипендию в двенадцать иен, а за помощь во время спектаклей еще некоторую сумму, дорогу мне тоже будут оплачивать. Через два месяца я получу статус «кандидат в члены труппы» и мне будут каждый месяц выдавать тридцать иен на гримировальные принадлежности. В течение двух последующих лет пособия будут постепенно увеличиваться, а по прошествии двух лет я стану действительным членом труппы и буду получать такое же жалованье, как все актеры. То есть, если все пойдет гладко, осенью того года, когда мне исполнится девятнадцать, я стану действующим актером. Но сейчас не время упиваться сладкими мечтами о будущем. Самое главное – собрать все свои силы. Наверное, тяжко придется. Через два года я стану действительным членом труппы, и вот тогда-то начну по-настоящему овладевать актерским мастерством. Весь срок обучения – десять лет, то есть мне будет уже двадцать девять, когда он закончится. За это время многое может произойти. К тому же не исключено, что главной проблемой станет не столько актерское мастерство, сколько выбор подходящего сценария. Так или иначе, я должен собрать все свои силы. И во что бы то ни стало стать выдающимся актером. Мой утлый челнок выплывает на океанский простор. Мне даже как-то немного неловко, что уже со следующего месяца я буду получать небольшое жалованье. Конечно, и приятно… чуточку. Получив первое жалованье, куплю брату авторучку. Завтра он уедет на родину матушки в Нумадзу, чтобы переждать там жару. Собирается провести там дней десять. Раньше я всегда ездил туда вместе с ним, но поскольку со следующей недели буду находиться на «службе», то не смогу руководствоваться лишь собственными желаниями. Придется взять себя в руки и провести это лето в Токио. Похоже, брату не удалось закончить в срок роман «Литература и общественное мнение». Дописав примерно до половины, он показал роман Цуде, и тот неожиданно высоко его оценил. Брат сначала воодушевился, но дальше дело у него пошло не так гладко, и в конце концов он совсем забросил роман. Очень обидно. Брат всегда равняется на Бальзака или Достоевского и очень сокрушается, что у него недостает способностей, но, может, не стоит с самого начала ставить перед собой столь высокие цели? Он говорит, что только после тридцати лет человек может написать роман, но ведь и до тридцати можно что-то писать, к примеру, стихи в прозе. У брата огромный талант, он наверняка напишет мировой шедевр, было бы настроение. Его проза так хороша, что в Японии просто нет ей равных.

Сегодня вечером я принял ванну и потом, поглядев в зеркало, удивился: очень уж осунулось у меня лицо. Неужели всего за два-три дня лицо может так измениться? Хотя я ведь много всего пережил за эти дни. У меня заострились скулы, я выгляжу совсем взрослым. Ужасный урод. С этим надо что-то делать. Ведь я теперь актер. Актер должен заботиться о своем лице. Это лицо мне не нравится. Какая-то сушеная обезьяна. Надо им срочно заняться и каждое утро пользоваться кремами и одеколоном хэтима. Я не считаю, что должен наводить на себя красоту только потому, что стал актером, но это лицо, в котором нет живости, мне не нравится. Сейчас залезу под москитную сетку и буду читать. Третий том «Жан Кристофа».

24 августа, четверг

Пасмурно. Все лето живу, как в аду. Можно сойти с ума. Ужасно. Просто ужасно. Сколько же раз мне приходила в голову мысль о самоубийстве! Научился играть на сямисэне. И танцевать теперь умею. С десяти утра до четырех, каждый день. Тренировочный зал при театре – какая-то адская бездна! Университет я бросил. И идти мне теперь некуда. Это мне наказание! Все-таки я слишком легко относился к актерской профессии. «О малолетний актер, имя тебе – обреченность!»[143] Иногда мне и самому становится странно – как я все это выдерживаю. Я, конечно, ко многому был готов, но не думал, что придется подвергаться таким унижениям.

Сегодня, когда во время тридцатиминутного дневного перерыва я растянулся на лужайке в саду перед залом, к глазам невольно подступили слезы. Тут ко мне подошел мальчуган, о котором я уже писал.

– Сэрикава, ты всегда в таком мрачном настроении, – сказал он.

– Убирайся прочь! – воскликнул я. И сам удивился тому, сколь патетично это прозвучало. Да разве эти идиоты способны понять мои муки?

Мальчугана зовут Такита Тэруо. Говорят, он внебрачный сын Такиты Сэцуко, довольно известной в свое время актрисы Императорского театра. Его отец – господин М., весьма влиятельная персона в деловом мире, он скончался в прошлом году. Тэруо восемнадцать. Он старше меня на год и все-таки остается мальчуганом, иначе его не назовешь. Почти идиот. Но он обладает несомненным актерским талантом, а уж во всем, что касается танцев и музыки, и мне, и остальным до него далеко. Если с кем-то мне и придется соперничать, то именно с ним. Причем не исключено, что всю жизнь. Меня постоянно сравнивают с этим идиотом, из-за него я получаю нагоняи. Но я не верю в его гениальность. Это мы еще посмотрим! Даже не очень способный человек может многого добиться, главное обладать твердой волей. Такие достойны особого уважения. В «Сюндзюдза» только один человек – глава труппы Итикава Кикуноскэ – с сомнением относится к Таките и поддерживает меня. Всех остальных ужасает моя прямолинейность. Меня прозвали резонером. Сегодня после занятий я шел до трамвайной остановки вместе с главой правления театра Савамурой Каэмоном.

– У тебя каждый день новая книга в кармане. Ты что, их действительно читаешь? – улыбаясь, спросил он.

Я не ответил. А про себя подумал: «Будущим актерам недостаточно будет овладеть одним только сценическим искусством, этим они будут отличаться от вас, Кинокуния-сан»[144].

Дней десять назад Итикава Кикуноскэ пригласил меня в кафе «Радуга». Там, гоняясь вилкой за вареной картофелиной, он вдруг сказал:

– Меня до тридцати лет звали Редькой. Да я и сейчас считаю себя редькой.

Мне захотелось плакать. Если бы не эти слова ведущего актера нашей труппы, я бы, наверное, уже повесился.

Открывать новые пути в искусстве. Это самое трудное. Стрелы попадают не в голову. Они попадает только в руки и ноги. Нестерпимая боль. Станет ли зернышко горчицы деревом? Станет ли оно деревом? Напишу еще раз слова Бетховена: «Тот, кто поступает достойно и благородно, тем самым обретает в себе силу переносить несчастья…»

17 сентября, воскресенье

Пасмурно. Временами дождь. Сегодня занятий не было. А вчера они продолжались до одиннадцати ночи. У меня кружилась голова, я просто валился с ног. Театр Кабуки открывает сезон первого октября. Исполняться будут «Сукэроку», «Мальчуган» Сосэки и «Любовные истории»[145].

Я впервые выйду на сцену. Правда, пока мои роли – человек с фонарем в «Сукэроку» и школьник в «Мальчугане», только и всего. Но репетиции изматывающие, все время приходится повторять одно и то же. Вернувшись наконец домой, я сразу лег, но долго еще ворочался в постели, меня тревожили странные неприятные сновидения. Когда так устаешь, заснуть бывает еще труднее. В восемь часов утра позвонила сестра из Ситаи.

– Немедленно приезжай к нам вместе с братом, – смеясь, сказала она. – Это очень важно. Очень, очень важно.

Я попытался выяснить, в чем собственно дело, но она только твердила:

– Приезжайте, тогда узнаете.

Делать нечего, мы с братом быстро позавтракали и поехали в Ситаю.

– Интересно, в чем там дело? – недоумевал я, а брат с некоторым беспокойством сказал:

– Если они опять поссорились и надо их мирить, уж от этого меня увольте.

Но в Ситая все было в порядке, нас встретили громким хохотом.

– Сусуму, вы читали утреннюю городскую газету? – спросила сестра.

Я не понимал, в чем дело. Мы в Кодзимати не получаем городскую газету.

– Нет.

– Очень важная новость! Смотрите!

Воскресный номер городской газеты, театральная рубрика. И две маленькие фотографии – моя и Такиты Тэруо. Только имена другие. Под моей – Итикава Кикумацу, под фотографией Такиты – Савамура Сэнноскэ. Мол, это новые члены труппы «Сюндзюдза», просим любить и жаловать. Я был поражен. Решил даже, что это какая-то глупая насмешка. Я, конечно, знал, что после открытия сезона мы получим статус «кандидат в члены труппы», но не представлял, что нам будут даны такие имена. Никто нам об этом не сообщал. Присвоили имена по своему разумению, даже не удосужившись посоветоваться с нами. Мне стало как-то не по себе. Впрочем, Итикава Кикумацу – имя довольно внушительное, к тому же в нем содержится подспудный намек на покровительство со стороны главы труппы Итикавы Кикуноскэ, что не может не радовать. Итикава Кикумацу. Чем плохое имя? Ученик Итикавы Кикуноскэ.

– Ну вот, теперь, – улыбаясь, сказал Судзуока, – ты стал настоящим актером. Пойдемте в китайский ресторан и отпразднуем это событие.

Судзуока чуть что сразу готов идти в китайский ресторан.

– Но, может, не стоит так уж раздувать?

Сестра и ее муж давно знали о моем желании стать актером и старались смотреть на это сквозь пальцы, хотя немного беспокоились.

– Маме мы пока не станем ничего говорить, хорошо?

От матушки мы с самого начала все это тщательно скрывали.

– Разумеется, – твердо сказал брат. – Она, конечно, рано или поздно обо всем узнает, но лучше скажем ей все потом, когда она еще немного окрепнет. Это уж под мою ответственность.

– Ну, какая там ответственность, нужно проще к этому относиться… – Судзуока был всегда уверен в себе. – Кем бы он ни был, актером или еще кем-то, главное серьезно подходить к тому, чем занимаешься. Мало кому в семнадцать лет удается получать месячное жалованье в пятьдесят иен.

– Тридцать, – поправил я.

– Ну, тридцать иен за счет всяких дотаций и пособий быстро превратятся в шестьдесят.

Похоже, он думал, что актер и банковский служащий – примерно одно и то же.

В результате мы впятером – сестра с мужем, Тосио и мы с братом – отправились в китайский ресторан в Хибию. Все веселились, один только я, может, еще и потому, что мало спал прошлой ночью, не находил в происходящем никакого удовольствия. Мысленно я по-прежнему находился в репетиционном аду, и настроение у меня было самое мрачное. Я ведь занимаюсь актерским мастерством не ради собственного удовольствия. Никто не понимал, почему я такой мрачный. Значит «прошу любить и жаловать»? Ну, почему же тот, кто хочет тянуться вверх, должен все время перед кем-то гнуться? Итикава Кикумацу. Как грустно.

1 октября, воскресенье

Ясный осенний день. Сегодня открытие сезона. На корточках сижу на сцене с фонарем. Зрительский зал – страшное болото, мрачное и бездонное. Лиц не видно. Темно-синяя, зыбкая колеблющаяся масса. Сколько ни вглядывайся, ничего, кроме этого темно-синего и зыбкого. Ни единого звука. Мертвая тишина. Может, в зале нет ни одного зрителя? Большое болото, теплое и бездонное. Неприятно. Кажется, вот-вот и тебя туда затянет. Я готов был лишиться чувств. Меня подташнивало.

Сыграв свою роль, в полубессознательном состоянии вернулся в уборную и обнаружил там брата и Кидзиму. Я обрадовался. Мне очень хотелось прижаться к груди брата.

– Я сразу тебя узнал. Сразу узнал. Я тебя в любом гриме узнаю, – возбужденно твердил Кидзима. – Я первый понял, что это ты. Сразу тебя узнал, – все время повторял он одно и то же.

Сестра с мужем тоже присутствовали на спектакле, они сидели на лучших местах. Тетя Чуточка явилась с пятью учениками, им достались боковые места. Услышав об этом от брата, я едва не заплакал. Надо же, какие хорошие у меня родственники! Говорят, Кидзима даже дважды громко крикнул: «Итикава Кикумацу! Итикава Кикумацу!» Хотя вызывать фонарщика нехорошо. Как-то неприлично.

– Слышно было, как я кричал? – самодовольно спросил он.

Еще бы не слышно, фонарщик едва не упал в обморок прямо на сцене.

– Может, закажем сюда в уборную суси или еще что-нибудь? – прошептал брат мне на ухо. Вид у него был очень серьезный, будто у заядлого театрала. Я даже прыснул со смеху.

– Не надо. В «Сюндзюдза» это не принято, – сказал я.

– Разве? – вид у него был недовольный.

Во второй части исполняли «Мальчугана», и я уже так не напрягался. Даже слышал отдаленный смех из зрительного зала. Но лиц зрителей мне по-прежнему не было видно. Говорят, что со временем становится слышен не только смех, но и шепот, и плач младенцев, и это, наоборот, раздражает. А потом начинаешь видеть лица зрителей и даже различать, где кто сидит. Мне до этого далеко. Пока я в полуобморочном состоянии. Или, вернее, где-то на грани жизни и смерти.

Отыграв все, что положено, я принял ванну и тут только осознал, что так теперь будет каждый день. Эта мысль заставила меня содрогнуться от ужаса, мне показалось, что я схожу с ума. Не хочу быть актером! Это продолжалось одно мгновение, но мне было так тяжко, что я не знал, куда деться. Уж лучше действительно сойти с ума, подумал я, но тут мои мучения вдруг прекратились и осталось только ощущение одиночества.

«Также, когда поститесь… – вдруг явственно прозвучали у меня в голове слова Христа, которыми я начал свой дневник той весной, когда мне исполнилось шестнадцать. – Когда постишься, помажь голову твою и умой лицо твое». Страдания выпадают на долю каждого. Постись же с улыбкой на устах. Вот потрудишься лет этак десять, тогда и гневайся сколько хочешь. Я же еще ничего не создал, разве не так? Мало того, я еще даже не овладел искусством созидания.

Я вылез из ванны грустный, но по всему телу разливалось приятное тепло, как будто я выпил молока. Затем я пошел в комнату главы труппы Итикавы Кикуноскэ, чтобы попрощаться с ним.

– Поздравляю, – сказал он мне, и это было так приятно.

Пустяк, конечно. Но все мрачные мысли, тяготившие меня, пока я сидел в ванне, рассеялись от одного его слова. Как знать, может, дебют на улице Кобикитё – лучшее начало актерской карьеры. «Ты просто счастливец», – говорил я себе. Так начался мой путь к славе.

Вернувшись домой, я до часа ночи самозабвенно беседовал с братом о небесных телах. И сам не понимаю, почему разговор у нас зашел именно о небесных телах.

4 ноября, суббота

Ясно. Сейчас я в Осаке. В театре «Накадза». Играем здесь «Кандзинтё»[146], «Утаандон»[147] и «Момидзигари»[148].

Живем в гостинице, в самом центре квартала Дотонбори. Довольно-таки непритязательная гостиница, которая называется «Хотэй», что-то вроде притона для свиданий. Мы все семеро помещаемся в двух небольших комнатах. Ни в коем случае не распускаться! Итикава Кикумацу просто святой.

12 ноября воскресенье

Дождь. Прошу прощения, я сегодня напился. Что за отвратительный город Осака! И здесь, в Дотонбори, такая тоска. Мы пили в темноватом баре, который называется «Яёи». И я впервые за долгое время напился. Но все равно держался надменно. «Блюди честь смолоду».

Сэнноскэ глуп. А напившись, ведет себя в высшей степени непристойно. На обратном пути он прошептал мне на ухо нечто весьма неприличное. Я, улыбнувшись, отказался, а Сэнноскэ говорит:

– Я так одинок.

Ну что тут скажешь?

8 декабря, пятница

То ли светило солнце, то ли шел дождь? Не знаю. Весь день хочется плакать. Мы в Нагое.

Скорее бы домой, в Токио. Надоели эти гастроли. Не хочется ничего говорить. Не хочется ничего писать. Живу как придется.

Стыдно, что я не понимаю истинного смысла плотского влечения, знаю только что-то конкретное. Словно пес.

27 декабря, среда

Ясно. Гастроли в Нагое позади, сегодня в половине восьмого вечера мы прибыли на Токийский вокзал. Осака. Нагоя. Два месяца не был в Токио, уже декабрь. Я за это время тоже изменился. Брат встретил меня на вокзале. Увидев его, я растерялся. А он спокойно улыбался.

Я вдруг осознал, что живу теперь в совершенно ином мире, чем брат. Я самый простой загорелый обыватель. Во мне нет ничего романтичного. Мускулистый неприветливый реалист. Да, я очень изменился.

Подросток в черной фетровой шляпе и пиджаке. Идет по вокзальной площади, в руках саквояж, от которого пахнет белилами. Неужели это и есть та жемчужина, которая все это время, начиная с той весны, когда ей исполнилось шестнадцать, росла, претерпевая жестокие мучения, и выпала наконец из раковины? Да, вот он, итог долгих мучений – эта маленькая озябшая фигурка. Никто из проходящих мимо людей и ведать не ведает о том, каких непомерных усилий стоили мне эти два года. Да, я выжил, не сошел с ума, продержался до конца… Но это я так думаю, а кое-кто, наверное, говорит, сурово хмурясь: «Ну вот, этот блудный сын еще и актером стал». Впрочем, наверное, такова судьба всех, кто посвящает себя искусству.

Кто-нибудь напишет потом на моей могиле: «Он больше всего на свете любил веселить людей!» Так уж, видно, мне суждено. Именно поэтому я и выбрал профессию актера. Ах, как же мне хочется стать первым актером в Японии, да что там в Японии, в мире! И веселить всех, особенно бедняков так, чтобы они забывали все на свете!

29 декабря, пятница

Ясно. В «Сюндзюдза» общее собрание по случаю конца года. Меня выбрали членом репертуарного отдела театра. Находясь в непосредственном подчинении у правления театра, я буду заниматься отбором сценариев и прочими делами, определяющими курс нашей деятельности.

Еще было решено, что второго января Итикава Кикумацу будет декламировать по радио «Бог мальчугана»[149]. Не иначе воздали должное моим стараниям во время двухмесячных гастролей. Но я теперь уже и не думаю этим гордиться. «Нет ничего глупее желания всегда быть умнее всех»[150] (Ларошфуко).

Надо только идти вперед, не жалея усилий. Отныне я буду всегда действовать просто и честно. Если чего-то не знаю, так и буду говорить: не знаю. Если чего-то не умею, так и буду говорить: не умею. Как только перестаешь напускать на себя значительность, жизнь становится легче и проще. Построю себе хижину на вершине скалы.

Думаю в первые дни года сходить к Сайто-сэнсэю, он будет первым, кого я поздравлю с Новым годом. Мне кажется, на этот раз он меня примет. В следующем году мне исполнится восемнадцать.

1942