Вы радости волненье

Лишь видите – я скорбь таить привык.

Поздней осенью, ближе к ночи, как только закончился музыкальный концерт, из зала в Хибие, пихаясь, отталкивая друг друга, плотным потоком повалило многообразное воронье и вскоре, устремившись врассыпную, разлетелось по своим домам.

– Вы, случайно, не Ямана?

Заговоривший ворон был высоким тощим юношей с непокрытой взлохмаченной головой, в джемпере.

– Да…

Ворон, к которому обратился юноша, пухлый господин средних лет, не останавливаясь, быстро зашагал в сторону Юракутё.

– А вы?

– Я?

Юноша, отбросив рукой растрепавшиеся волосы, засмеялся:

– Всего лишь любитель.

– Вам что-то от меня нужно?

– Я ваш поклонник. Меня восхищают ваши статьи о музыке. Правда, в последнее время вы почти не пишете…

– Почему же, пишу!

Черт, облажался! Юноша в темноте скривил рот. Он числился в одном из токийских университетов, но не носил ни фуражки, ни студенческой формы. На нем были джемпер и демисезонный пиджак. По его виду можно было догадаться, что родители не посылают ему денежной помощи, одно время он даже подвизался чистильщиком обуви, а еще продавал лотерейные билеты, сейчас же похвалялся тем, что работает помощником редактора в издательстве, и это не было неправдой, но главным образом он приторговывал на черном рынке, и, судя по всему, денежки у него водились.

– В музыке есть только Моцарт, – робко пробормотал он, точно про себя, пытаясь исправить свою оплошность и подольститься к музыкальному критику, он вспомнил, что в одной статейке Ямано расхваливал Моцарта.

– Это, конечно, преувеличение, но…

Есть! Юноша немного приободрился. Что он попал в точку, видно было по тому, как щеки критика, прикрытые воротником пальто, расплылись в самодовольной улыбке. Юноша поспешил воспользоваться моментом.

– Мне кажется, что упадок современной музыки начался с Бетховена. Музыка не должна вступать в конфликт с жизнью, это ересь. Быть аккомпанементом жизни – вот в чем ее задача. Сегодня вечером, после долгого перерыва слушая Моцарта, я понял, что смысл музыки именно в этом…

– Я в метро.

Станция «Юракутё».

– Что ж, тогда прощайте. Был счастлив поговорить с вами.

Не вынимая рук из карманов, юноша слегка поклонился музыкальному критику и, круто развернувшись, направился в сторону Гиндзы.

Когда слушаешь Бетховена – Бетховен. Когда слушаешь Моцарта – Моцарт. Как можно выбирать, кто лучше? Какие же противные у него усы! Что за безвкусица – отращивать усы! Да у этого господинчика и вкуса, поди, нет. Конечно, критику противопоказаны вкусовые предпочтения, он должен быть беспристрастным. Я и сам такой. Бесчувственный. Но усы… Говорят, длинные усы укрепляют зубы, не иначе как для того, чтобы в кого-нибудь этими зубами вцепиться, тьфу! В императорской семье был принц, носил европейский костюм и при этом деревянные сандалии, но усы у него были знатные. Бедняга. Нелегко понять психологию царствующих особ. Может быть, усы вступили в конфликт с его жизнью. Когда он спал, наверно, тот еще был видок. Мне, что ли, отрастить? Может это мне прибавит ума? У Маркса-то какие усищи! Не понимаю, как одно соотносится с другим. Все равно что сунуть под нос кукурузный початок. Не понимаю. У Декарта усы, как бычьи слюни, отсюда философия скептицизма… Ой, кто это? Прошла мимо. Танабэ, точно она. Сорок лет. Женщина в сорок лет… Можно не сомневаться, что у нее при себе есть деньжата. К счастью, она женщина миниатюрная, поэтому выглядит моложе своих лет.

– Танабэ! – догнав, похлопал по плечу.

Ой! Зеленый берет. Совсем ей не к лицу. Лучше бы сняла. Идеологи отвергают вкус к изящному. Но в ее-то возрасте…

– Мы знакомы?..

Близорукая? Еще и вздохнула.

– Издательство «Крэйон»…

Хочет, чтобы я еще и имя свое назвал? У нее что, нос заложен?

– А, простите. Вы – Янагава.

Это мой псевдоним, но настоящего имени я ей не скажу.

– Да, спасибо за вашу помощь.

– Да что вы, это я должна вас благодарить!

– Вы куда?

– А вы?

Черт, какая пугливая.

– Возвращаюсь с концерта.

– Вот как…

Кажется, успокоилась. Вот для чего иногда стоит посещать концерты.

– А я домой. На метро. Были дела в редакции газеты.

Какие у нее могут быть дела? Врет, небось. Встречалась с каким-нибудь мужиком. Дела в редакции газеты – красиво звучит. Женщины-социалистки такие тщеславные!

– Лекция?

Смотри-ка, даже не покраснела.

– Нет, профсоюз…

Профсоюз? Будь я составителем словаря, дал бы такое определение: «Устав от метаний налево и направо, лить слезы. Синоним: маета». Я, кстати, тоже довольно слезлив.

– Каждый день, наверно, тяжело…

– Да, я устала.

Зачем тогда ходить на эти сборища?

– Но сейчас самый лучший шанс для народной революции.

– Да, шанс есть.

– Если его сейчас упустить, потом будет поздно…

– Но мы не теряем надежды.

Опять не удалось подольститься? Как же все сложно.

– Может, выпьем где-нибудь чайку?

Ну же, угости меня.

– Я бы с радостью, но только не сегодня.

Расчетливость – это не про меня. Но с такой женой мужу лафа. Хваткая дамочка. Да и выглядит еще свежо.

Видишь сорокалетнюю, давай сорокалетнюю. Видишь тридцатилетнюю – тридцатилетнюю. Видишь шестнадцатилетнюю – шестнадцатилетнюю. Бетховен. Моцарт. Музыкальный критик Ямана. Маркс. Декарт. Принц. Госпожа Танабэ. Но рядом со мной уже никого нет. Только ветер. Надо бы поесть. Что-то с желудком… Наверно, концерты плохо влияют на пищеварение. Зря я внес ежемесячный взнос.

– Эй, Янагава!

Нет, неудачное имя я себе взял. Если перевернуть иероглифы, получается «речная ива» или сорт чая. Есть еще такое блюдо – янагава. Завтра же придумаю что-нибудь получше. Но кто этот тип? Ну и образина! Вспомнил. Начинающий писатель, приносил в наше издательство рукопись. Вот угораздило! Только его мне сейчас не хватает. Да он уже пьян. Небось, захочет, чтобы я его угостил. Надо поскорее от него отделаться.

– Простите, что-то я запамятовал…

Может, повезет, и он меня угостит.

– Я приносил рукопись в издательство «Крэйон», а вы ее отвергли, сказали, что это обезьянничанье Нагаи Кафу. Забыли?

Кажется, он не собирается на меня нападать. Сомневаюсь, что я сказал «обезьянничанье», скорее уж – эпигонство или имитация. В любом случае, я и не заглядывал в его рукопись. Название было чудовищное – как там? – «Откровения танцовщицы». Я аж обомлел, когда увидел, мне стало за него стыдно. Наверняка чушь несусветная.

– Вспомнил.

Надо с ним быть повежливее. С дураками глаз да глаз. Вдруг еще полезет в драку. Но на вид слабак. Я бы с ним справился, но внешность обманчива, осторожность не помешает.

– Я изменил название.

Удивительно! Он-таки прислушался к моим словам. Значит, не настолько глуп.

– Правильно сделали.

Какая мне разница. Какая мне разница.

– Теперь называется «Битва мужчин и женщин».

– Битва мужчин и женщин…

Я лишился дара речи. Что за дурак! Это ни в какие ворота не лезет. Вошь, а не человек. Держись от меня подальше, не хочу пачкаться. Вот почему я не люблю начинающих писателей.

– Я ее продал.

– Что?

– Продал, мою рукопись.

Все чуднее и чуднее. Новое дарование? Мне стало дурно. Хотя у него физиономия с раздутым носом похожа на уродливую маску, вдруг он гений? Я затрепетал. Я был напуган. Не умею я общаться с начинающими писателями. Надо с ним поласковее.

– Забавное название.

– Да, в современном вкусе.

Ах ты, скотина, хочешь меня добить? Помилосердствуй! Побойся Бога! Прочь от меня!

– Сегодня получил гонорар. На удивление щедрый. Весь вечер хожу по кабакам, выпиваю, а все еще больше половины осталось.

Потому что пьешь, как скряга. Какой же противный парень! Получил деньги, так сразу задрал нос. Осталось тысячи три, нет? Представляю, как он в туалете тщательно пересчитывал купюры. Иначе почему он так уверен, что у него осталось больше половины? Знаю я таких. Запрется в туалете или спрячется в проулке за телеграфным столбом, пересчитывает оставшиеся после выпивки купюры и вздыхает с облегчением, бормоча бессильно что-то вроде: «Не волнуйся! Посмотри на птиц небесных», – ужасно трогательно. Да я и сам такой же.

– Не составите мне компанию? Хочу сегодня ночью потратить все оставшиеся деньги. Может, вы знаете поблизости какой-нибудь хороший ресторанчик?

Извини, был неправ, ты поднялся в моих глазах… Но правда ли он при деньгах? Пить вскладчину – мало радости. На всякий случай надо прощупать для верности.

– Знаю одно заведение, но там немного дороговато. Могу отвести, но только потом без обид…

– Не беспокойтесь. Трех тысяч должно хватить. Я передам деньги вам, и сегодня ночью мы потратим их на двоих.

– Нет, так не пойдет. Негоже отдавать деньги постороннему человеку. Если на мне такая ответственность, я не смогу пить в свое удовольствие.

По его уродливому лицу не скажешь, но язык у него хорошо подвешен. Все-таки в писателях есть что-то располагающее к себе. Лихость какая-то. Когда слушаешь Моцарта – Моцарт. Встретишь начинающего писателя – начинающий писатель. Удивительно, как все получается само собой.

– Что ж, посвятим эту ночь разговорам о литературе? Мне с самого начала полюбилось ваше произведение, но, вы понимаете, главный редактор, он такой консерватор…

Поведу его в «Такэдаю». На меня там записан долг на тысячу иен. Кстати и оплатим.

– Здесь?

– Да, местечко не слишком презентабельное, но мне нравится здесь выпивать. Вы как?

– Вполне пристойно.

– Значит, наши вкусы совпадают. Выпьем. Ваше здоровье. Вкус – сложная вещь. Из тысячи антипатий рождается одно предпочтение[90]. Тот, у кого нет предпочтений, не имеет и антипатий. Выпьем. Ваше здоровье. Мы условились эту ночь провести в беседе. А вы все сидите и молчите. Не ожидал. Нельзя молчать. Это путь к поражению. Молчание наш главный враг. Когда мы болтаем, то приносим себя в жертву, это своего рода служение, и одно из высших. Более того, служение совершенно бескорыстное. Но опять же должно любить своих врагов. Как можно не любить того, кто нас вдохновляет! А вдохновляют нас наши враги. Выпьем. Глупцы уверены, что шутка – это что-то несерьезное и что каламбур – это не ответ. Они требуют от собеседника искренности. Но искренним может быть только человек совершенно бесчувственный. Человек имеет право на чувства. Из сострадания к собеседнику чувствительные люди избегают искренности. Искренность это не что иное, как насилие. Вот почему я недолюбливаю старых мастеров. Такая силища, что жуть берет. Им ничего не стоит со спокойной душой заявить какую-нибудь дичь, типа: «Волк не должен есть овцу. Это аморально. Это позор. Овцу должен съесть я». Нельзя доверять чутью. Интуиция без ума – всего лишь случайность. Незаслуженная удача. Выпьем, за ваше здоровье. Мы еще не все обсудили. Наши злейшие враги молчаливы. Но чем больше говоришь, тем тревожнее на душе. Кто-то дергает за рукав. Хочется украдкой посмотреть назад. Наверно я слишком много выпил. Самые выдающиеся люди – те, которые доверяют собственным суждениям, но и самые глупые тоже. Но хватит злословить. Не могу, увы, похвастаться хорошим воспитанием. Злословие выдает мелочный характер человека, смотрящего на мир с галерки. Выпьем. Поговорим о литературе. Литература – забавная вещь. Встретишь начинающего писателя – начинающий писатель, встретишь старого мастера – старый мастер, все как-то само собой получается, это-то и забавно. Есть о чем поразмышлять. Вот вы, начинающий писатель, что вы должны написать, чтобы понравиться трем миллионам читателей? Это не так просто. Но не надо отчаиваться. Парадокс в том, что намного проще нравиться миллионам, чем сотне избранных читателей. Кстати, писатели, нравящиеся миллионам, обычно нравятся и сами себе, а те, которые нравятся горстке читателей, и себе не нравятся. Бедняги! К счастью, ваши произведения нравятся вам самим, поэтому они понравятся и трем миллионам читателей, так что у вас есть надежда стать популярным писателем. Нельзя отчаиваться. Как принято нынче выражаться, у вас есть потенциал. Выпьем, ваше здоровье. Вот еще вопрос. Для вас, господ писателей, что желаннее – быть тысячу раз прочитанным одним читателем или один раз сотней тысяч читателей? Конечно, любой мастер пера уверенно ответит, что самое лучшее, чтобы сто тысяч читателей тысячу раз прочитали его книгу. Пишите, пишите. У вас есть перспективы. Не обращайте внимания, если вам скажут, что вы обезьянничаете Нагаи Кафу. По сути, так называемая оригинальность – это проблема желудка. Сможете ли вы переварить то, что отъели от другого писателя? Плохо, когда экскременты сохраняют первоначальный вид. А если вы сумели съеденное переварить, это уже превосходно. С древних времен нет примера абсолютно оригинального писателя. Не существует на свете тех, кто действительно придавал бы значение оригинальности, можете не искать. Так что не берите в голову. Конечно, порой встречаются субъекты, которые ходят гоголем, всем своим видом демонстрируя: «Я оригинальный писатель!» Но это не от большого ума, успокойтесь. Не надо вздыхать. Вас ждет блестящее будущее. Перед вами широкая дорога. Назовите свой следующий роман «Широкие врата»[91], как вам такое? Слово «врата», правда же, в духе нашего времени. Простите. Меня сейчас стошнит. Все в порядке, да, все в порядке. В этом заведении не сакэ, а какая-то дрянь. Сразу полегчало. Меня уже давно подташнивает. Когда пьешь сакэ, расхваливая собеседника, напиваешься до безобразия. Кстати, есть такой Поль Валери, так вот он сказал: «В твоем молчании – мое поражение». Почти все, что я говорил этой ночью, взято из книги Поля Валери, в моих словах ни на грош оригинальности. Желудок не в порядке, не смог переварить и вытошнил все обратно. Если хотите, могу еще поговорить, но лучше я вам подарю эту книгу Валери, так и мне проще. Купил сегодня у букиниста, почитал, пока ехал в трамвае, и еще не успел забыть, завтра наверняка уже все забуду. Когда читаешь Валери – Валери. Читаешь Монтеня – Монтень. Читаешь Паскаля – Паскаль. Только абсолютно счастливому человеку позволено покончить с собой. Это тоже Валери. Неплохо сказано, да? А мы даже покончить с собой неспособны. Дарю вам эту книгу. Эй, хозяйка, счет! Полный счет. Полный! А мне уже пора, извините. Нужно быть легким, как птица, а не как перо. Это в той же книге написано. Так что ж нам делать?..

Взлохмаченный, тощий юноша сорвался, как водяная птица[92], и – улетел.

1948