«Я вас люблю, – сказал Бурмин, – я вас люблю страстно…»

Марья Гавриловна покраснела и наклонила голову еще ниже.

Какая банальность! Когда слышишь разговор двух влюбленных, будь то совсем молодые юноша и девушка или люди зрелые, хочется заткнуть уши. Сколько в нем пошлости, сколько фальши! Можно, конечно, посмеяться. Но вот случилась большая беда.

Юноша и девушка работали в одной фирме. Он – Цурута Кэйскэ, двадцати шести лет. Коллеги зовут его попросту – Цуру. Она – Комори Хидэ, для коллег – Мори-тян. Цуру и Мори-тян любили друг друга. Поздней осенью, в один из воскресных дней они условились о свидании в парке И-но Касира, расположенном в предместье Токио. В десять часов утра.

Время неудачное, и место неподходящее. Но на комфортные условия ни у него, ни у нее не было денег. Они продрались в самую гущу колючего кустарника, но и там было не укрыться от чинно гуляющих семей с детьми. Куда ни посмотришь – везде люди. И он, и она неотвязно думали только об одном – где бы им уединиться, но стыдились обнаружить свои чувства, а потому говорили рассеянно о голубизне неба, о мимолетной красоте осенней листвы, о свежести воздуха, об общественных беспорядках, о том, что добродетель всегда оказывается в проигрыше, и прочее, съели принесенную на двоих еду, старались сохранять невинный вид, как будто в голове у них не было ничего, кроме поэзии, терпеливо сносили осенний холод, а в три часа пополудни юноша, совершенно пав духом, сказал:

– Что ж, по домам?

– Да, – согласилась девушка, но, не сдержавшись, добавила разочарованно: – А какое было бы счастье, если бы у нас был свой дом, в который мы могли бы вернуться вдвоем. Прийти, зажечь огонь… Даже в маленькой комнатушке…

Не смейтесь. Банальные слова, обычные в разговоре влюбленных, но они пронзили юноше грудь, как нож, по самую рукоятку.

Комната… Цуру жил в общежитии фирмы в районе Сэтагая, в одной комнате с двумя коллегами. Мори-тян квартировала в доме своей тетки в Коэндзи, практически на положении служанки.

Старшая сестра Цуру была замужем за владельцем мясной лавки в Митаки, расположенной в двухэтажном домике.

В тот день, проводив Мори-тян до станции Китидзёдзи, Цуру купил ей билет до Коэндзи, а себе до Митаки. На заполненной людьми платформе перед расставанием он пожал ей руку. «Я найду нам комнату» – таков был смысл этого пожатия.

– Добро пожаловать!

В мясной лавке был один мальчуган-помощник. Он точил нож для разделки мяса.

– Где хозяин?

– Вышел.

– Куда?

– Деловая встреча.

– Опять запой?

Зять был пьянчуга. Его редко можно было увидеть за прилавком.

– Сестра дома?

– Да, наверху.

– Я поднимусь.

Сестра дремала, кормя грудью дочь, родившуюся этой весной.

– Сдай мне комнату, зять разрешил.

– Может, он и разрешил, а мне какое дело. У меня свои соображения есть.

– Какие соображения?

– Об этом я не обязана тебе докладывать.

– Сдашь валютной шлюхе?

– Может быть.

– Сестра, я собираюсь жениться. Сдай мне комнату.

– С твоим-то жалованьем? Ты и себя одного прокормить не можешь. Знаешь, сколько сейчас стоит аренда?

– Ну, моя подруга поможет с деньгами.

– Посмотри в зеркало. Рылом не вышел, чтобы тебя женщина содержала.

– Что ж, ладно раз так. Больше просить не буду.

Встал, спустился вниз не в силах смириться с отказом, задыхаясь от ненависти, в помутнении, схватил в лавке большой нож.

– Сестре нужен, – бросил он, взбежал по лестнице и – хрясь!

Сестра повалилась беззвучно, кровь брызнула фонтаном, капли попали на лицо Цуру. Он вытер лицо валявшимися в углу пеленками, тяжело дыша, спустился в нижнюю комнату, вытащил несколько тысячных купюр из шкатулки, в которой хранилась выручка от торговли, запихнул в карман джемпера. Мальчуган был занят с покупательницами и ничего не заметил.

– Уходите?

– Да, привет зятю.

Вышел на улицу. В сумерках поднялся туман, сутолока, обычная после окончания рабочего дня. Сквозь толпу пробился к станции. Купил билет до Токио. Ждал на платформе поезд, и как же долго он не приходил! Хочется орать. Бьет озноб. Надо срочно отлить. Невозможно поверить, что он – это он. Лица окружающих – спокойные, мирные, а он, стоя особняком от всех на платформе, никак не мог отдышаться.

Ждал не больше пяти минут, но казалось, прошло полчаса. Вот, наконец, и поезд. Битком набитый. Втиснулся. От прижатых человеческих тел душно и жарко, поезд едва плетется. В вагоне хочется бежать.

Китидзёдзи, Ниси-Огикубо… Как же медленно! Водя пальцем по извилистой трещине в стекле вагонного окна, он горестно вздохнул. «Коэндзи». Сойти? На миг заколебался. От желания хотя бы раз еще увидеться с Мори-тян его обдало жаром. Как он убил сестру, совершенно стерлось из памяти. Осталось лишь щемящее чувство сожаления от того, что не удалось снять комнату. Досада, что не удалось снять комнату, в которую они вдвоем возвращались бы после работы, где зажигали бы огонь, ужинали, перекидываясь шутками, засыпали под радио… Разумеется, для влюбленного юноши по сравнению с этими горькими мыслями об упущенном счастье ужас от совершенного убийства ничего не значит.

Пошатываясь, он сделал шаг в сторону двери, но в этот момент послышалось: «Поезд отправляется». Дверь захлопнулась. Сунул руку в карман джемпера, и пальцы коснулись каких-то бумажек. Что это? Вспомнил. Деньги. Отлично! Гуляем! Что вы хотите? Цуру – молодой человек.

Сошел на станции Токио. Этой весной состоялся матч в бейсбол с коллегами из другой фирмы, выиграли, после чего начальник повел их в «чайный домик» в Нихонбаси под названием «Сакура», и там Цуру ублажала гейша по имени Судзумэ, всего на пару лет его старше. И еще раз, до того, как вышел приказ о закрытии подобного рода сомнительных заведений, он был вместе с начальником в «Сакуре» и провел ночь с Судзумэ. На прощание она сказала:

– Нас закрывают, но вы можете приходить, только назовите мое имя.

Вспомнив об этом, в семь часов вечера Цуру вошел в прихожую «Сакуры», спокойно сообщил, из какой он фирмы, и, слегка покраснев, сказал, что у него дело к Судзумэ. Служанка, нисколько не удивившись, провела его в дальнюю комнату на втором этаже. Он сразу же переоделся в ватное кимоно и спросил, можно ли помыться.

– Конечно. – Служанка повела его в ванную.

– Холостяцкая доля! Заодно простирну, – сказал он, изобразив смущение, и сунул под мышку белую рубашку и воротничок, на которых остались следы крови.

– Позвольте мне, – предложила служанка.

– Нет, я сам. Я привык, уже наловчился, – произнес он совершенно естественным тоном.

Пятна крови никак не отходили. Закончив стирку, он побрился, почувствовал себя парнем хоть куда, вернулся в комнату, повесил в шкаф выстиранные вещи, тщательно осмотрел всю одежду, убедился, что на ней нет пятен крови, после чего выпил подряд три чашки чая, повалился на циновку, закрыл глаза, но не смог заснуть, вскочил на ноги, и в этот момент вошла, наконец, Судзумэ, одетая по-простецки, не как гейша.

– А вот и я, давненько вас не было.

– Выпивка у вас водится?

– Конечно. Как насчет виски?

– Мне все равно. Купи.

Из кармана джемпера достал купюру в сто иен и бросил ей.

– Слишком много.

– Заплатишь, сколько потребуется.

– Как скажите.

– И еще сигареты.

– Сигареты какие?

– Лучше легкие. Но не самокрутки.

Только Судзумэ вышла, погас свет. В кромешной темноте его сразу же охватил страх. Откуда-то доносились тихие голоса. Нет, показалось. Кто-то крадучись прошел по коридору. Но и это был обман слуха. Стало тяжело дышать, хотелось зарыдать во весь голос, но ни одной слезы не скатилось. Только сердце колотилось, как бешеное, и ноги подкашивались, точно налитые свинцом. Он лег, прижал ладонь к глазам и сделал вид, что плачет. Затем прошептал: «Мори-тян, прости».

– Добрый вечер, Кэй-тян.

(Имя Цуру – Кэйскэ.)

Он совершенно отчетливо услышал тонкий, точно комариный писк, девичий голос, произнесший эти слова. Волосы встали дыбом, он вскочил, как обезумевший, отодвинул перегородку и выскочил в коридор. В коридоре было темно, вдалеке слышался тихий перестук проезжающего трамвая. Внизу лестницы показался бледный свет, поднялась Судзумэ с электрическим фонарем. Взглянув на Цуру, она удивилась:

– Что с вами?

Лицо Судзумэ при свете фонаря казалось уродливым. Он затосковал по Мори-тян.

– Одному стало страшно.

– Темные делишки крутите, а темноты боитесь.

Цуру понял, что Судзумэ принимает его за спекулянта, зарабатывающего деньги на черном рынке, ему сразу стало легче на душе, захотелось веселиться.

– Что с выпивкой?

– Попросила служанку – скоро принесет. Увы, в последнее время с этим стало сложно.

Виски. Закуска. Сигареты. Служанка принесла все, о чем он просил, ступая крадучись, точно воровка.

– Угощайтесь, пожалуйста, только не шумите.

– Я все понимаю, – важно ответил Цуру, как какой-нибудь опытный барыга, и засмеялся.

Увы, разве есть в буре покой? Цуру не был тем, что называется «книжный юноша». Скорее спортсмен, правда, не слишком прилежный. А вот его возлюбленная Мори-тян всегда носила в своей сумке одну или две книги, и сегодня утром на свидании в парке И-но Касира читала Цуру сборник стихов Лермонтова, или как там его, гениального русского поэта, убитого на дуэли. Даже Цуру, который совершенно не интересовался поэзией, пришел в восхищение от этих стихов, но особенно в его влюбленном сердце отозвалось по-юношески бунтарское стихотворение под названием «Парус», и он заставлял Мори-тян вновь и вновь декламировать его. «Как будто в буре есть покой… Как будто в буре…»

На пару с Судзумэ он пил при свете электрического фонаря виски, приятно пьянея. Ближе к десяти в комнате внезапно вспыхнул свет, но к этому времени ни электрический свет, ни свет от фонаря уже были Цуру не нужны.

Утренняя заря. Dawn[88]. Кто видел, тот знает. Первые лучи зари перед восходом солнца не бодрят, не освежают. Грохочут барабаны разгневанных богов, и вязкий багровый свет, не имеющий ничего общего со светом утреннего солнца, окрашивает кровью верхушки деревьев.

Глядя из окна уборной на ужас осенних предрассветных сумерек, Цуру почувствовал, как разрывается его грудь, лицо стало трупно-бледным, пошатываясь, он вернулся в комнату, сел у изголовья Судзумэ, спавшей с открытым ртом, и залпом выпил оставшееся с вечера виски. Деньги еще есть.

Почувствовав действие алкоголя, он нырнул под одеяло и овладел Судзумэ. Не вставая, еще раз приложился к бутылке. Задремал. Проснулся. Неприятно отчетливо представилась безысходность его нынешнего положения, на лбу выступил липкий пот, страдая, он послал Судзумэ купить еще одну бутылку виски. Выпил. Овладел ею. Задремал. Проснулся и снова выпил. Скоро стемнеет. Он уже не мог без тошноты выпить ни глотка виски.

– Ухожу.

Надо было бы сказать что-нибудь шутливое на прощание, но он, тяжело дыша, смог выдавить из себя только одно это слово, и то его едва не вырвало, молча, передвигаясь ползком, оделся, более-менее привел себя в порядок с помощью Судзумэ и, борясь с позывами к рвоте, спотыкаясь, шатаясь, вышел из «чайного домика».

На улице предзимние сумерки. С того момента прошли сутки. В конце моста стал в очередь за вечерними выпусками газет. Купил три газеты. Изучил одну за другой. Ничего. Что ничего нет, напротив, внушает тревогу. Запрет на публикацию. Преследуют преступника под покровом секретности.

Нельзя терять времени. Бежать, сколько хватит денег, потом покончить с собой. Если его схватят, родственники, коллеги по работе будут возмущаться, сокрушаться, ужасаться, поносить, ненавидеть, это самое страшное и невыносимое.

Но он устал. Еще слишком рано, чтобы сообщение о его преступлении появилось в газетах.

Набравшись храбрости, Цуру направился в общежитие фирмы в Сэтагае. Непреодолимо захотелось в свое гнездо, выспаться. Он делил комнату с двумя коллегами, но никого из них в этот час не было. Вероятно, ушли кутить в город. Лампочка, к счастью, зажглась. На столе Цуру в стакане стояли мелкие хризантемы с увядшими и почерневшими лепестками, ждали возвращения хозяина.

Молча развернул матрас, погасил свет, прилег, но тотчас снова вскочил, зажег свет, лег, закрыв рукой лицо, тихо простонал и провалился в глубокий сон. Спал как убитый. Утром его растолкал один из коллег.

– Эй, Цуру, ты где шлялся? Твой зять несколько раз звонил в фирму, мы не знали, что и делать. Он просил передать, если ты появишься, чтобы срочно ехал в Митаку. Может, кто внезапно заболел? Но на работе тебя не было, в общежитие ты не заходил, Мори-тян тоже сказала, что ничего не знает. В любом случае поезжай сегодня в Митаку. Судя по голосу твоего зятя, дело серьезное.

У Цуру волосы встали дыбом.

– Сказал только, чтоб я приехал? А больше ничего не говорил?

Он уже вскочил и натягивал штаны.

– Нет, больше ничего. Но, кажется, дело срочное. Поезжай не откладывая.

– Еду.

Цуру был в замешательстве. Разве осталась между его жизнью и другими людьми хоть какая-то связь? На миг подумал, что все ему приснилось, но сразу же отмел это. Для общества я враг. Жестокий убийца, одержимый демоном. Уже не человек. И общество бросило все силы на то, чтобы искоренить эту нечисть. Может быть, именно там, в Митаке, они, как пауки, растянули сеть, чтобы его поймать. Но у него еще есть деньги. Пока есть деньги, можно развлекаться, на время забыв о страхе. Я буду убегать, пока могу убегать. А когда ничего другого не останется, покончу с собой.

Цуру в умывальной тщательно почистил зубы и, не вынимая щетки изо рта, прошел в столовую. Возбужденно перебегая глазами, пролистал выложенные на стол газеты. Ничего. Все газеты хранили молчание о том, что он совершил. Мучительное беспокойство. Беспокойство человека, за спиной которого молча стоит шпион. Беспокойство, когда невидимое наводнение подступает, подкрадываясь в темноте. Беспокойство, когда знаешь, что вот-вот раздастся смертельный взрыв.

Цуру прополоскал рот в умывальной, не умыв лица, вернулся в комнату, раскрыл стенной шкаф, достал из своих вещей летнюю одежду, рубашку, легкое шелковое кимоно, пояс для кимоно, шерстяное одеяло, спортивные тапочки, три сушеные каракатицы, металлический флажолет, альбом, все, что можно продать, запихал в рюкзак, даже взял со стола и сунул в карман джемпера будильник. Завтракать не стал.

– Я еду в Митаку, – хрипло пробормотал он и, взвалив на плечи рюкзак, в смятении выскочил из общежития.

Прежде всего на линии И-но Кагура, сошел в Сибуе. Там продал уличному торговцу все вещи. Продал даже рюкзак. Получил больше пяти тысяч иен.

От Сибуи на метро. Сошел в Симбаси. Направился в сторону Гиндзы, передумав, в аптеке, расположенной в бараке возле реки, купил снотворное бромизовал, двести таблеток в упаковке, вернулся на станцию Симбаси, купил билет на экспресс до Осаки. Он не имел ни малейшего представления, что будет делать в Осаке, но ему казалось, что, как только он сядет в поезд, беспокойство утихнет. К тому же Цуру еще ни разу не бывал в тех краях. Прежде чем расстаться с жизнью, кутнуть в Кансае совсем неплохо. Говорят, там красивые бабы. Деньги у него есть. Почти десять тысяч иен.

На рынке возле станции он накупил много еды и чуть позже полудня сел в поезд. В экспрессе, к его удивлению, пассажиров было не слишком много, он без труда нашел сидячее место.

Поезд тронулся. Ему вдруг захотелось сочинить стихотворение. Для Цуру, далекого от изящной словесности, этот внезапный порыв был похож на чудо. Впервые в жизни он испытал столь странное искушение. Это может показаться удивительным, но в человеке, приближающемся к смертному часу, каким бы он ни был вульгарным невеждой, пробуждается влечение к поэзии. Будь он ростовщик или удельный князек, его так и подмывает написать что-нибудь вроде предсмертной танка или хайку. Правда же?

С озабоченным видом покачивая головой, Цуру достал из нагрудного кармана блокнот и облизал карандаш. Если удачно получится, пошлю Мори-тян. На память. Он старательно вывел в блокноте:

У меня двести таблеток бромизовала.

Если выпью, умру.

Жизнь…

Написав эти слова, он почувствовал себя в тупике. Больше писать было не о чем. Перечитал написанное – какая чушь! Бездарность! Цуру недовольно скривил лицо, как будто съел что-то горькое. Вырвал из блокнота листок. Со стихами не получилось, тогда попробуем написать предсмертное письмо зятю в Митаку.

Я скоро умру.

В следующей жизни буду собакой или кошкой.

Опять писать не о чем. Некоторое время он смотрел на эти строки в блокноте, затем резко повернулся к окну и увидел в нем уродливое, как перезрелая хурма, заплаканное лицо. Между тем поезд уже въехал в префектуру Сидзуока.

О последующих действиях Цуру мало что известно, его родня не удосужилась провести тщательное расследование.

По прошествии пяти дней ранним утром Цуру заявился в торговую компанию N., расположенную в Киото, попросил встречи с работавшим в ней неким Китагавой, назвав его своим давним армейским приятелем. Вместе они отправились в город. Цуру был радостно возбужден, нырнул в лавку старьевщика, не переставая шутить, продал всю свою одежду – джемпер, белую рубашку, пиджак, брюки, вместо этого купил поношенную солдатскую форму и на вырученные деньги приятели пили начиная с полудня, затем, пребывая в прекрасном расположении духа, он расстался с Китагавой и один, сев в поезд на станции Кэйхансидзё-эки, направился в Оцу. Почему именно в Оцу, неизвестно.

Весь вечер он бродил по Оцу, выпивал то там, то здесь, пока, наконец, в ту же ночь в восемь часов не появился мертвецки пьяный на пороге гостиницы «Осенняя луна», расположенной перед железнодорожной станцией.

По-столичному грубо он потребовал дать ему переночевать, его провели в номер, он тут же повалился навзничь, яростно дрыгая ногами, но в регистрационной книге, принесенной служащей гостиницы, правильно написал свое имя и адрес, попросил принести воды на опохмел, долго пил, затем, как можно предположить, с этой же водой одним махом проглотил двести таблеток бромизовала.

У изголовья умершего нашли рассыпанными в беспорядке несколько газет, две купюры по пятьдесят сэн и одну купюру в десять сэн, никаких других вещей при нем не оказалось.

О преступлении Цуру не написала ни одна газета, но о его самоубийстве в местных газетах появились маленькие заметки. Молодой человек по имени Китагава, работавший в торговой компании N. в Киото, был чрезвычайно удивлен произошедшим и сразу же поехал в Оцу. Посоветовавшись с людьми из гостиницы, он отправил телеграмму на адрес общежития в Токио. Кто-то из общежития побежал к зятю в Митаку. С раны еще не сняли швы, и левая рука сестры висела в белом платке, повязанном вокруг шеи. Зять, как обычно, был пьян.

– Не хотели предавать это дело огласке, искали его повсюду, а оно вона как вышло…

Сестра еще раз всплакнула. Она лишний раз убедилась, что нет ничего глупее юношеской любви.

1948