Вообще-то я неисправимый бездельник и даже когда сижу дома и занят работой, подсознательно жду, не заглянет ли кто-нибудь из приятелей, и если входная дверь с грохотом открывается, я, нахмурившись и недовольно скривив рот, но в душе ликуя, спешно убираю начатую рукопись и иду встречать гостя.

– Извини, ты работал…

– Да нет, пустяки.

И мы идем куда-нибудь развлечься.

Но так не может продолжаться вечно, надо же в конце концов работать, поэтому я обзавелся тайной рабочей комнатой. Даже своим домашним я не говорю, где она находится. Каждое утро, в девять, я забираю приготовленную для меня коробку с едой и, как на службу, отправляюсь туда. Поскольку в этой тайной комнате меня никто не беспокоит, работа продвигается более-менее успешно. Но где-то к трем я устаю, поговорить не с кем, хочется гульнуть, самое время прервать работу и идти домой. Случается, по пути я забредаю в какой-нибудь ресторанчик и оказываюсь дома глубокой ночью.

Рабочая комната. Но комната эта женская. Ее хозяйка, молодая девушка, рано утром отправляется на службу в банк, расположенный в Нихонбаси. После ее ухода прихожу я, работаю часов пять-шесть и ухожу, прежде чем она возвращается со службы.

И нет, она мне не любовница. Я знаком с ее матерью, а та по каким-то своим обстоятельствам разъехалась с дочерью и сейчас проживает в районе Тохоку. Она периодически шлет мне письма, в которых спрашивает мое мнение о претендентах на руку ее дочери, и мне приходится встречаться с ними, а потом писать ей с видом человека, умудренного опытом: «Жених подходящий. Одобряю». Но со временем дочь прониклась ко мне еще большим доверием, чем ее мать.

– Кику-тян, я на днях виделся с твоим будущим супругом.

– Да? Ну и как он? Немного самодовольный тип. Правда же?

– Есть такое. Но это потому, что по сравнению со мной любой мужчина выглядит идиотом. Так что терпи.

– Да уж, ничего не поделаешь.

Видать, она и впрямь положила глаз на этого парня.

Несколько дней назад я сильно напился. Напиваюсь я каждый вечер, ничего необычного в этом нет, но в тот день, по дороге домой, встретил около железнодорожной станции приятеля, с которым давно не виделся, завел его в свой всегдашний ресторан, мы много пили, а когда выпивка уже не лезла в горло, со словами: «Так и знал, что ты здесь», – появился редактор одного журнала с бутылкой виски, и мы уговорили эту бутылку, мне казалось, что меня сейчас стошнит, и, опасаясь последствий, я решил, что пора на этом заканчивать, но на это приятель сказал, что надо сменить место и что с него причитается, мы сели на трамвай, и он затащил нас в какой-то кабак, там мы вновь пили сакэ, и когда я, наконец, расстался с приятелем и редактором, то уже был пьян настолько, что не держался на ногах.

– Приюти! До дома я не дойду. Переночую здесь. Можно?

Я сунул ноги в котацу и, не снимая пальто, уснул. Посреди ночи я внезапно проснулся. Полная темнота. Несколько секунд мне казалось, что я у себя дома. Немного пошевелил ногами и, заметив, что спал, не сняв носки, сильно удивился. Проклятие! Как не стыдно! Сколько же раз – сотни, тысячи? – я говорил себе то же самое. Я застонал.

– Вам не холодно? – послышался в темноте голос Кику-тян.

Кажется, я так и уснул с ногами в котацу.

– Нет, не холодно. – Я приподнялся. – Ничего, если я отолью из окна?

– Ничего страшного. Так проще.

– Кику-тян, ты сама, небось, тоже так делаешь?

Я встал и щелкнул выключателем. Свет не зажегся.

– Перебои с электричеством, – прошептала Кику-тян.

Я ощупью двинулся в сторону окна и споткнулся о Кику-тян. Она не шелохнулась.

– Извини, – пробормотал я, нащупал, наконец, занавеску, отодвинул ее, приоткрыл окно и с облегчением выпустил струю, оглашая журчанием окрестность.

– Я видел у тебя на столе «Принцессу Клевскую»… – сказал я, вновь улегшись на свое место. – В те времена аристократки спокойно справляли нужду в дворцовом саду или в коридоре под лестницей. Так что мочиться из окна – это, в сущности, аристократическая манера.

– Если желаете выпить, у меня есть. Аристократы пьют, возлежа на ложе.

Я был бы не прочь выпить, но решил не рисковать.

– Нет, спасибо. Аристократы не выносят темноты. По натуре они трусы. А в темноте страшно. Свечи нет? При свете свечи, я бы, может, и выпил.

Кику-тян молча поднялась. Зажгла свечу. Я успокоился. Теперь можно надеяться, что этой ночью я ничего не натворю.

– Где поставить?

– В Библии сказано: «Зажегши свечу, ставь ее на подсвечник»[86], так что лучше где-нибудь повыше. На книжный шкаф?

– Как будете пить? Из чашки?

– В Библии сказано: «Наливайте нынешней ночью вино в чаши»[87], – придумал я на ходу.

Кику-тян, ухмыльнувшись, налила сакэ в большую чашку и подала мне.

– Хватит еще на одну.

– Нет, этого достаточно.

Я взял чашку, залпом осушил ее до дна и повалился на спину.

– А теперь спать. Спокойной ночи, Кику-тян.

Она, как и я, лежала на спине, под прямым углом ко мне и, судя по тому, как моргали ее большие, с длинными ресницами глаза, не спала. Я молча смотрел на пламя свечи, стоявшей на книжном шкафу. Пламя, как живое существо, постоянно двигалось, то вытягиваясь, то сжимаясь. Внезапно подкралась мысль, от которой мне стало страшно.

– Свеча короткая. Она скоро закончится. Нет ли подлиннее?

– Только эта.

Я молчал. Взывал к небесам. Успею ли я заснуть, пока догорит свеча, или протрезветь после выпитой чашки? Если ни то, ни другое, Кику-тян в беде.

Пламя свечи затрепетало, оно становилось все меньше и меньше, а я никак не мог уснуть, к тому же хмель после выпитой чашки не только не проходил, но наполнил все мое тело таким жаром, что мне все труднее было сдерживать себя. Невольно у меня вырвался вздох.

– Может быть, вам снять носки?

– Зачем?

– Так теплее.

Следуя ее совету, я снял носки.

Нет, больше не могу. Как только погаснет свеча… но хотя бы до этого момента… Я пытался обуздать себя из последних сил.

Пламя свечи потемнело, затем, точно дрожа всем телом, закачалось, на мгновение вытянулось, вспыхнуло, после чего с шипением стало медленно сокращаться и, наконец, погасло. Между тем, начало светать. В комнате посветлело, уже не было того кромешного мрака. Поднявшись, я стал готовиться к возвращению домой.

1947