– Да, хороша, хоть за принца замуж выдавай.

– Что ты, мама, это все твои фантазии.

Но кто может сказать, кто из них фантазер, а кто реалист? На первый взгляд создается впечатление, что фантазерка – мать, а дочь так называемая реалистка, готовая разрушить все ее фантазии. Однако на самом деле мне кажется, что мать так легко предается фантазиям именно потому, что абсолютно не верит в возможность их исполнения, а опровергающая эти фантазии дочь делает это столь поспешно потому, что втайне надеется: а вдруг…

В последнее время я никак не могу отделаться от мысли, что вообще-то очень трудно, почти невозможно провести черту, отделяющую реалистов от фантазеров.

Я живу в этом мире. Однако живу в нем не весь я, а только крохотная моя часть. И наверняка все остальные тоже большей своей частью живут за пределами этого мира, в местах, никому не ведомых.

Взять, к примеру, меня – какое-то время я живу в мире, не имеющем никакого отношения к действительности. Я имею в виду то время, когда сплю. Я ведь и вправду сам, собственными глазами, вижу прекрасные пейзажи, которых нет нигде на земном шаре, более того, они не забываются, а остаются в памяти. Будучи человеком во плоти, я гуляю среди этих пейзажей. И разве память об этом не является для меня реальностью? Ведь яркость сохраненных ею картин не зависит от того, было ли это наяву или во сне? Именно во сне один мой друг обратился ко мне со словами, прекраснее которых я никогда не слышал. И слова, произнесенные мною в ответ, прозвучали как самое естественное выражение моих чувств.

Точно так же, во сне, женщина, от которой я был без ума, открыла мне свою душу: «Откровенно говоря…» – сказала она, и даже потом, пробудившись, я верил тому, что услышал, как если бы это произошло в действительности.

Фантазер. Люди вроде меня зовутся фантазерами, многие считают нас жалкими глупцами, мы служим мишенью для насмешек и колкостей, но интересно, с каким лицом посмотрели бы на меня эти насмешники, скажи я им: «Но ведь и вы, насмехающиеся надо мной, для меня все равно, что сон»?

Я сплю по восемь часов в день, так что, можно сказать, я вырос и постарел во сне. То есть, по существу, мое формирование происходило в иной реальности, не имеющей отношения к реальности действительного мира.

У меня есть близкие друзья, не существующие нигде в этом мире. При этом они вполне живые. И еще у меня есть жена, не существующая нигде в этом мире. При этом она вполне живая женщина, наделенная даром речи и плотью. Когда, проснувшись утром, я умываюсь, то чувствую рядом с собой ее запах. А ложась спать, радуюсь предстоящей встрече с ней.

– Давненько не виделись, как ты провела время?

– Ходила за черешней.

– А разве она бывает зимой?

– В Швейцарии есть.

– А…

Отрешившись от всех вожделений, мы мирно и любовно беседуем, лежа на зеленой лужайке возле озера, которого никогда раньше не видели и которого наверняка нет нигде на земном шаре.

– Досадно, правда?

– Дураки. Кругом одни дураки.

Я заливаюсь слезами и тут же просыпаюсь. По щекам у меня текут слезы. Сны и реальность являются продолжением друг друга. То же самое можно сказать и о душевном настрое во сне и наяву. Для меня реальность этого мира есть не что иное, как дальнейшее развитие сновидений, а сновидения – та же реальность.

И поскольку окружающие видят только то, что происходит со мной в реальной жизни, то есть в жизни, связанной с этим миром, они неспособны понять меня в полной мере. Соответственно и я ничего толком о них не знаю.

По мнению Фрейда, сновидения возникают под влиянием впечатлений, получаемых в реальном мире, но, по-моему, это так же абсурдно, как сказать, что мать и дочь являются единым существом. Скорее мы наблюдаем формирование двух отдельных миров, которые, будучи связаны, все же имеют существенные различия.

Несмотря на то, что мои сны являются продолжением реальности, а реальность – продолжением снов, окружающая атмосфера там совершенно разная. Слезы, полившиеся из моих глаз во сне, продолжают литься и в реальном мире, я по-прежнему плачу от досады, но если хорошенько поразмыслить, слезы, пролитые во сне, все же ощущаются мной как нечто более подлинное.

Вот, например, что произошло однажды ночью. Жена, которая всегда является мне в сновидениях, спросила:

– Ты знаешь, что такое справедливость?

По тому, как она это произнесла, было понятно, что она вовсе не собирается меня уязвить, а целиком и полностью полагается на мое мнение. Я не ответил.

– Ты знаешь, что такое мужественность?

Я не ответил.

– Ты знаешь, что такое честность?

Я не ответил.

– Ты знаешь, что такое любовь?

Я не ответил.

Мы по-прежнему лежали на траве на берегу озера, и тут из глаз моих потекли слезы. Вдруг к нам подлетела какая-то птица. Она напоминала летучую мышь, но каждое крыло у нее было длиной метра три. С распростертыми крыльями она, не издавая ни звука, словно планер, пронеслась над нами на высоте двух метров и прокаркала:

– Здесь можете плакать, но в том мире не плачьте по такому поводу.

С того времени я и стал считать: человек живет в двух мирах – в реальном мире и в мире сновидений, и жизнь человеческая представляет собой что-то вроде хаотического переплетения опыта, приобретенного в этих двух мирах.

– Прощайте!

С этими словами мы расстаемся в действительном мире. И потом снова встречаемся в мире сновидений.

– Прошу прощения, ко мне приходил дядя.

– Он что, уже ушел?

– Он хотел сводить меня в театр, но я отказалась. Сегодня там будет церемония наследования имен Удзаэмона[84] и Байко[85]. По его словам, новый Удзаэмон гораздо красивее, обаятельнее и привлекательнее своего предшественника, у него более приятный голос и вообще он талантливее.

– Вот как? Должен признаться, я был поклонником прежнего Удзаэмона, и после того как он скончался, я потерял интерес к Кабуки. Но раз появился новый Удзаэмон, к тому же еще красивее прежнего, я, пожалуй, схожу на него посмотреть. А ты почему не пошла?

– Приезжал джип.

– Джип?

– Мне привезли букет цветов.

– Наверное, лилии?

– Нет.

И она произнесла какое-то неизвестное мне, сложное и длинное название, что-то типа фосфо. Я устыдился скудости своих познаний в иностранных языках.

– Интересно, а в Америке бывает праздник призывания душ? – сказала она.

– Это что, цветы для праздника призывания душ?

Она не ответила.

– Как, наверное, тоскливо тому, у кого нет места на кладбище. Знаешь, я очень похудела.

– Что бы тебе такое сказать? Я готов произнести любые слова, только бы они тебе понравились.

– Скажи – пора расставаться.

– Но ведь расставшись, мы снова встретимся?

– В другом мире.

Так сказала она, но я остался совершенно спокоен: ничего особенного, такова действительность, даже расставшись в реальном мире, мы сможем встретиться снова в мире снов.

Проснувшись утром, я долго лежал в задумчивости: расставаясь в реальном мире, мы встречаемся в мире снов, потом расстаемся снова, уже в мире снов, причем ощущение, которое при этом испытываешь, одно и то же…

Тут пришел молодой сотрудник редакции одного журнала, его прислали забрать текст, который я пообещал сдать именно сегодня. А я не написал еще ни строчки. Я стал просить прощения, говорил, что напишу что-нибудь для следующего номера или лучше для того, который выйдет через два месяца, но он ничего не желал слушать. Дескать, я обязательно должен написать сегодня же пять или десять страниц, иначе они окажутся в крайне затруднительном положении. Я же твердил, что просто не в состоянии этого сделать.

– А как вам такой вариант? – предложил он. – Мы пойдем куда-нибудь выпить, и я запишу все, что вы мне расскажете.

Ну, устоять перед таким соблазном – пойти куда-нибудь выпить – я не мог. Мы вышли из дома и, зайдя в харчевню, завсегдатаем которой я стал в последнее время, попросили у хозяина позволения занять тихую комнату на втором этаже, но, к сожалению, устроиться там нам не удалось, как раз было первое июня, а с этого дня все ресторанчики закрывались. Тогда я спросил, нет ли у них для нас бутылки сакэ, и в конце концов, заполучив двухлитровую бутылку, мы побрели по нашему предместью куда глаза глядят. Тут я вдруг сообразил, что мы идем по направлению к ее дому. Я и раньше неоднократно проходил мимо, но ни разу к ней не заходил. Мы встречались всегда в других местах. Дом был довольно просторный, семья у нее небольшая, наверняка найдется хоть одна свободная комната.

– У меня дома дети, они будут шуметь и нам мешать, да и вообще сейчас не до гостей, а тут рядом как раз дом моей знакомой, давайте зайдем к ней и там поработаем.

Как раз прекрасный предлог, чтобы встретиться с ней. Собравшись с духом, я нажал на звонок. Вышла горничная. И сказала, что ее нет дома.

– Она в театре?

– Да.

И тогда я схитрил. Нет, то, что я сказал, не было выдумкой. Для меня это было вполне реальным фактом.

– Ну, значит, скоро вернется. Она недавно говорила мне, что встретила дядюшку и он потащил ее в театр, а она по дороге от него сбежала. Она еще очень смеялась.

Горничная, очевидно, решив, что я близкий друг хозяйки, улыбнулась и сказала:

– Проходите.

Нас провели в комнату. На противоположной от входа стене висела фотография молодого человека. Мне сразу вспомнилось: тоскливо тому, у кого нет места на кладбище…

– Это ваш хозяин?

– Да, он до сих пор не вернулся с юга. Уже семь лет от него нет никаких вестей.

Так я впервые узнал, какой у нее муж.

– Какие красивые цветы, – заметил молодой сотрудник редакции, глядя на букет, стоявший на столике под фотографией. – Что это за цветы? – спросил он меня, и я тут же ответил:

– Phosphorescence.

1947