Жизнь предоставляет человеку разные шансы. Брак – один из них. Любовь – это тоже шанс. Так торжественно провозглашают люди, умудренные жизненным опытом, но я в этом сомневаюсь. Я не являюсь приверженцем так называемой материалистической диалектики, но считаю, что по крайней мере любовь никак не связана с подвернувшимся вдруг шансом. Это прежде всего проявление внутренней готовности.

А раз так, что это такое – любовь между мужчиной и женщиной? А вот что: это нечто весьма постыдное. Совершенно отличное, скажем, от любви между родителями и детьми или чего-то в этом роде. Я только что заглянул в лежащий на моем столе словарь и обнаружил там такое определение: «Любовь между мужчиной и женщиной – чувство, продиктованное сексуальным влечением. Иначе говоря, половая любовь, основанная на желании слиться воедино с любимым существом противоположного пола».

Довольно-таки сомнительное определение. Что значит «любимое существо противоположного пола»? Получается, что чувство, обозначаемое глаголом «любить», связывает мужчину и женщину еще до того, как между ними возникает так называемая любовь? Что же это за чувство, которое испытывают друг к другу существа противоположного пола и которое еще нельзя назвать настоящей «любовью»? Возможно, его можно передать словами: «нравиться», «быть по душе», «увлечься», «заинтересоваться», «скучать», «сгорать от страсти», «быть очарованным», «сходить с ума»? Но разве все это не имеет отношения к «любви между мужчиной и женщиной»? Разве есть какое-то иное, особое чувство, обозначаемое глаголом «любить» и связывающее мужчину и женщину? Сразу возникает образ некоей жеманницы, которая говорит: «Давай станем просто любить друг друга, не так, как мужчина и женщина. Будь мне братом». По своему жизненному опыту я знаю: когда женщина так говорит, то мужчина должен сразу сообразить, что он отвергнут. Какая к черту любовь? «Будь мне братом» – глупость какая. Да кто захочет стать твоим братом? Это ведь совсем другое дело.

Всякие разглагольствования о христианской любви кажутся мне излишне высокопарными, но смысл заповеди о «любви к ближнему» мне все-таки понятен, когда же говорят о некоем чувстве к «существу противоположного пола» и не называют его любовью, я не могу не счесть это ханжеством.

Следующим сомнительным моментом кажется мне сочетание «половая любовь», входящее во фразу «половая любовь, основанная на желании слиться воедино с любимым существом противоположного пола». Какое слово в этом сочетании главное – «половая» или «любовь», иначе говоря, что первично – яйцо или курица? Вопрос, на который никогда не будет дано сколько-нибудь определенного ответа. И вообще, словосочетание «половая любовь» кажется мне очень уж странным. Такое ощущение, что его нарочно придумали, заботясь в первую очередь о том, чтобы звучало поблагороднее.

Вообще в Японии наблюдается тенденция совершенно произвольно присоединять иероглиф, имеющий значение «любовь» («аи»), ко всему, чему угодно, ради того чтобы состряпать и ввести в культурный обиход некое новое понятие, имеющее возвышенное и благородное содержание. (Кстати говоря, я никогда не любил слово «культура». Что оно, собственно, означает? Если судить по иероглифам, то что-то вроде «призрака образованности». Правда, в старинных японских рукописях это слово изображается другими иероглифами, и его можно толковать как «блеск образованности» или же «цветы образованности»). Возникшее в наши дни слово «любовь», означающее любовь между мужчиной и женщиной, тоже состоит из двух иероглифов, первый означает «влечение», второй – «любовь», с университетских кафедр вопят об «абсолютном превосходстве любви», и, похоже, эти вопли нашли отклик в душах многих культурных молодых людей нашего времени. «Превосходство любви»… Звучит довольно возвышенно, но ведь если перевести это понятие на простой язык, то получится «превосходство полового влечения». Как это вам? Ведь это то же самое, что утверждать «превосходство половых сношений». И нечего так злобно на меня смотреть, госпожа Любовь!

Короче говоря, меня крайне беспокоит, какой именно смысл таит в себе иероглиф «любовь», когда его присоединяют либо к иероглифу «влечение» (имея в виду «любовь между мужчиной и женщиной»), либо к иероглифу «половой» (имея в виду половую любовь). Мне начинает казаться, уж не попытка ли это скрыть под маской любви некое непристойное чувство? «Любовь» – это тяжкий труд. Возможно, это чувство, ведомое одному Богу. Когда один человек любит другого человека – это нечто исключительное. Не так-то это просто. И не зря Иисус сказал как-то ученику своему: «Не говорю тебе: до семи, но до седмижды семидесяти раз»[79]. Но для нас даже семь раз и то под вопросом. Когда с легкостью произносят слово «люблю», это звучит как насмешка. Жеманство.

Вот, взявшись за руки, молодая парочка гуляет по вечернему парку. «Какая красивая луна!» – шепчут они друг другу. Но они вовсе не любят друг друга. Они испытывают лишь «сексуальное влечение, основанное на желании слиться воедино с любимым существом противоположного пола».

И поэтому, будь я составителем словаря, я ввел бы такое определение: «Любовь между мужчиной и женщиной. Новое, более цивилизованное обозначение чувства сладострастия. Страсть, овладевающая человеком, испытывающим плотское влечение. Проще говоря – вожделение, побуждающее человека из кожи вон лезть, дабы слиться воедино с одним или несколькими существами противоположного пола. Может быть обозначено еще и как Warming-up[80] полового влечения».

Я ввел в это определение «одного или нескольких» представителей противоположного пола потому, что у меня есть сведения о существовании сильных личностей, способных одновременно испытывать влечение к двум или трем особам противоположного пола. То есть, другими словами, имел в виду довольно нелепые отношения, которые называют обычно любовным треугольником или любовным квадратом. Сюда вполне можно включить и часто фигурирующих в разных байках эпохи Эдо томящихся от любви девиц, которые, изливая душу своим кормилицам, признаются: «Мне все равно кто».

Боюсь, что читатели, обладающие утонченными вкусами, уже возмущаются, мол, Дадзай сделался ужасным пошляком, – но я ведь и сам не остаюсь равнодушным к тому, что пишу. Все это в высшей степени мне неприятно, и тем не менее я все-таки пишу, с трудом превозмогая себя. Потому-то я и начал со слов: «Что такое любовь между мужчиной и женщиной? Это нечто весьма постыдное».

И поскольку это так, то вроде бы всякий должен испытывать стыд, произнося это слово, и тем не менее создается впечатление, что где-то рядом находится госпожа Культура, которая выговаривает его смело, четко и как бы между прочим. Я уже не говорю о таких выражениях, как «абсолютное превосходство любви», которые оглушают как нечто неслыханное, гротескное. «Любовь – это святое». Какую наглость надо иметь, чтобы, став в позу, произнести столь абсурдную фразу! Слово «святое» здесь вообще неуместно. Как только язык не отсохнет! Кем надо быть, чтобы такое сказать? Разве что эротоманом? Неужели же, неужели это – святое?

Ну, и разве для того, чтобы возникла такая любовь, иначе говоря Warming-up полового влечения, нужно ждать какого-то шанса? Мне тут, кстати, подумалось, а нельзя ли заменить иностранное слово «шанс» на какое-нибудь простое обиходное японское слово, имеющее примерно такое же значение, типа «случайно», «нечаянно», «по странному стечению обстоятельств», «по воле случая», «под влиянием момента»? Но, оглянувшись на свою более чем тридцатилетнюю жизнь, я не смог вспомнить ни одного случая, чтобы так называемая любовь возникла именно таким образом. Ни разу «под влиянием момента» я не сжимал рукой тонкие женские пальцы и уж тем более никогда «нечаянно» не испытывал вожделения, побуждающего человека из кожи вон лезть, дабы слиться воедино с существом противоположного пола. Ничего столь необыкновенного в моей жизни до сих пор не случалось. И я вас не обманываю. Впрочем, сначала прочтите все до конца.

Противно слушать, когда говорят «под влиянием момента» или «случайно». На самом деле это всего лишь игра, причем в высшей степени неумелая. Представьте себе – внезапная вспышка молнии. «Ах, мне страшно!» – и женщина прижимается к своему спутнику. Какая отвратительная наигранность! Так и хочется сказать: «Прекрати! Разве не лучше просто упасть и приникнуть лицом к земле, если тебе так уж страшно?» А этот мужчина, к которому прижимаются? Он весьма неловко и куда крепче, чем необходимо, берет свою партнершу за плечи и бормочет, как иностранец, плохо говорящий по-японски: «Не бойся, все в порядке». Вид у него жалкий, язык заплетается, голос хрипловатый. То есть исполнитель он в высшей степени никудышный. И реальная картина этого эпизода, который можно назвать «под влиянием момента» и который является своего рода прелюдией к пьесе под названием «Сладкая любовь», всегда производит впечатление чего-то отвратительно наигранного, жалкого и неприличного.

Вообще говоря, людям просто морочат голову. Эта неумелая игра рассчитана на то, чтобы показать – стремление достичь взаимного согласия возникает по странному стечению обстоятельств, иначе говоря, по воле Небес. Но всякой наглости есть пределы. Как можно ответственность за собственное сластолюбие перекладывать на Небесного Бога, который и ведать о том не ведает? Тут даже Бог лишится дара речи. В самом деле дерзостное помышление. Даже Бог при всем своем великодушии этого не простит.

Поскольку человек постоянно, и во сне и наяву, находится во власти все того же «плотского влечения», то может невольно – либо «под влиянием момента», либо «по воле случая» – оказаться втянутым в «любовные отношения», но причиной этого является чувство, никакие «случайно» и «под влиянием момента» здесь не при чем.

Однажды я ехал в поезде, и когда он вдруг резко затормозил, не удержался на ногах и, пошатнувшись, задел стоявшую рядом молодую женщину. И она потом долго не отрывала от меня презрительно-злобного взгляда, будто видела во мне нечто мерзкое. Не выдержав, я повернулся к ней и сказал тихим и серьезным голосом:

– Я что, совершил что-то непристойное по отношению к вам? Вам надо быть скромнее. Не думаю, что кому-нибудь придет в голову осознанно прижаться к такой особе, как вы. Очевидно, вы сами испытываете сильное половое влечение, вот и подозреваете всех окружающих в том же.

Как только я начал говорить, женщина тут же от меня отвернулась и сделала вид, что ничего не слышит. Мне очень хотелось закричать: «Вот дура!» – и влепить ей пощечину. Так что при отсутствии сердечного влечения не помогут никакие там «случайно» и «под влиянием момента».

Я часто слышу всякие дурацкие истории о том, как кто-то ехал в поезде и совершенно «случайно» у него завязались любовные отношения с сидевшей напротив женщиной, но на самом деле таких «случайностей» и «нечаянностей» не бывает. Все это не более чем довольно-таки неумелые и неприглядные махинации некой пары, которая, заранее задавшись целью предоставить все «воле случая», из кожи вон лезет, чтобы этот случай действительно произошел. Если сердце не участвует, то даже если ваши ноги соприкасаются и вы задеваете друг друга щеками, благоприятного «случая» для «любви» может и не представиться. Недавно я целых четыре часа ехал в поезде от Синдзюку до Кофу, и когда в Кофу поднялся, чтобы выйти, с удивлением обнаружил, что напротив меня сидит сногсшибательная красотка. Так что если сердце не исполнено вожделения, то можно просидеть четыре часа, соприкасаясь коленками со сногсшибательной красоткой и даже ее не заметить. Я не выдумываю, этот случай действительно имел место. Позволю себе поведать вам еще одну историю. Как-то я был в одном веселом заведении, где крепко заснул рядом с ойран. Я проспал до самого утра, и никакого «случая» не представилось, и никакого «странного стечения обстоятельств» не возникло, так что и до «любви» дело не дошло.

– Вы что, уже уходите? – спросила она.

На что я ответил:

– Да, мне пора, – поблагодарил за ночлег и удалился.

У читателя может создаться впечатление, что я либо демонстративно прикидываюсь толстокожим, либо просто являюсь импотентом, а может быть, кто-то сочтет, что я принадлежу к числу тех неудачников, которых женщины всегда бросают, не выдержав необузданности их нрава, но на самом-то деле я никакой не импотент и, как мне кажется, вовсе не из числа тех несчастных, которых всегда бросают. Короче говоря, если у меня и устанавливаются с кем-то любовные отношения, это никогда не бывает связано с тем, что мне, дескать, выпал такой шанс, это целиком и полностью зависит только от собственного моего желания. Бывало, не имея вовсе никаких шансов, я не переставал любить кого-то в течение десяти лет, но бывало и так, что в какую-то ночь мне предоставлялось множество шансов, так сказать, на успех, но никакой любви не возникало. Всякие рассуждения о важности шанса в любви, представляются мне поэтому глупыми и совершенно бессмысленными. И лучшим доказательством может послужить один незначительный случай, который произошел со мной в студенческие годы и о котором я вам сейчас расскажу. Любовные отношения не зависят ни от каких шансов. Я чистосердечно признаюсь вам в том, что со мной случилось, ибо эта история прекрасно подтверждает мое мнение: за одну ночь на вас могут обрушиться и «странное стечение обстоятельств», и «нечаянность», и «неожиданный случай», но никакой любви при этом не возникнет.

Кажется, это произошло в начале февраля, на следующий год после того, как я поступил в лицей в городе Хиросаки. Во всяком случае, это было зимой, причем в самую морозную пору. Потом вы поймете, почему так важно, что это было именно в морозную пору. Устроили какой-то банкет, не помню уже по какому поводу, помню только, что проходил он в каком-то местном ресторане и присутствовало сорок пять человек. Я сидел в буквальном смысле на последнем месте и дрожал от холода. Пожалуй, именно с этого момента лучше всего и начать.

Что это был за банкет? Кажется, он имел какое-то отношение к литературе. Там собрались самые разные люди: сотрудники местных газет, члены каких-то театральных обществ, преподаватели и студенты лицея, то есть сборище было довольно многолюдное. Из лицеистов присутствовали в основном старшекурсники, а из первокурсников был, кажется, один только я. Так или иначе, я сидел в самом конце. На мне было кимоно с узором и хакама, и я ежился, стараясь занимать поменьше места. Ко мне подошла гейша и, усевшись напротив, спросила:

– Как насчет сакэ? Налить вам?

– Нет, не надо.

В то время я еще не пил японское сакэ. Мне очень уж не нравился его запах. Пиво я тоже не пил. Мне претил его горьковатый привкус. Я вообще не пил ничего, кроме портвейна, китайской водки байцзю и сладких вин.

– Вам нравятся гидаю[81]?

– Почему вы спрашиваете?

– Вы ведь приходили послушать Котосу[82] в конце прошлого года?

– Да.

– Я тогда сидела рядом с вами. Вы еще достали учебник с текстами и делали там какие-то пометки. С очень важным видом. Вы что, этим тоже занимаетесь?

– Да.

– Чудесно! А кто ваш учитель?

– Госпожа Сакиэ-даю.

– Вам повезло. Здесь в Хиросаки она лучшая. К тому же очень скромная и милая.

– Да, она милая.

– Вам такие нравятся?

– Ну, она ведь моя учительница.

– Ну и что, что учительница?

– В таких случаях нехорошо говорить – нравится там или не нравится. Непочтительно. Она очень серьезный человек. А нравится она мне или нет… Это все глупости.

– Вот как? Какой вы, однако, строгий человек. А вам приходилось раньше развлекаться с гейшами?

– Думаю в ближайшее время начать.

– Тогда зовите меня. Мое имя О-Сино. Не забудьте.

В глупейших старинных романах о веселых кварталах часто встречаются подобные эпизоды, обычно их-то и можно причислить к разряду «странных обстоятельств», после которых события развиваются самым банальным образом и приводят к зарождению любви. Но этот эпизод из моей жизни ни к чему такому не привел. А, следовательно, не имеет никакого отношения к моим любовным похождениям, так что читатели могут не напрягаться. После банкета я вышел из ресторана на улицу. Шел мелкий снег. Было ужасно холодно.

– Постойте!

Гейша была явно навеселе. Голову ее скрывал капюшон. Я остановился и подождал ее. Она привела меня в какой-то маленький ресторанчик. Скорее всего, в этом ресторанчике она и прислуживала. Меня провели в дальнюю комнату, и я устроился у котацу.

О-Сино сама принесла в комнату сакэ и еду, после чего вызвала еще двух гейш, очевидно, своих товарок по заведению. На всех были кимоно с гербами. Я не понял, почему они носили такие кимоно, но так или иначе все гейши – и подвыпившая О-Сино, и ее товарки – были в длинных кимоно с гербами. Обращаясь к подругам, О-Сино провозгласила:

– Имейте в виду, отныне я буду любить этого человека.

Те недовольно нахмурились. Потом обменялись многозначительными взглядами, после чего младшая гейша, выступив немного вперед, сердито спросила:

– Сестрица, ты что, серьезно?

– Ну конечно, конечно серьезно.

– Об этом и речи быть не может. Ты делаешь большую ошибку, – недовольно насупив брови, строго сказала младшая. После чего между гейшами в кимоно с гербами разгорелся бурный спор, причем говорили они на каком-то странном, непонятном мне языке, который, наверное, можно назвать «жаргоном веселых кварталов».

Однако все мое внимание было приковано только к одному предмету. На котацу стоял поднос с едой. И сбоку на этом подносе находилось блюдо с судзумэяки – печеными воробьями. И они казались мне такими соблазнительными, что у меня просто слюнки текли. К тому же стояли морозы. А в такую морозную пору нет ничего вкуснее воробьиного мяса, обильно приправленного маслом. Обычно этих воробьев называют зимними, и когда начинаются морозы, они пользуются большим успехом у ребятишек Цугару, которые ставят ловушки или охотятся на них какими-то другими способами, а потом запекают с солью и съедают вместе с костями. Съедают, с хрустом разгрызая маленькие, как пузырьки в лимонаде, головки. Содержимое этих головок особенно вкусное, ничего вкуснее просто представить себе невозможно. Разумеется, это дикость, но я тоже не мог устоять против соблазна, и в детские годы вместе с другими мальчишками гонялся за этими «зимними воробьями».

Когда О-Сино, придерживая подол своего длинного кимоно с гербами, вошла в комнату с подносом в руках (стройная, с тонкими чертами лица, она напоминала какую-то древнюю красавицу. Ей было года двадцать два – двадцать три; потом я узнал, что, будучи содержанкой весьма влиятельного в Хиросаки лица, она занимала значительное место среди местных гейш) и поставила этот поднос на котацу, неподалеку от меня, я тут же углядел, что на нем было блюдо с печеными воробьями, и сердце мое взыграло – ой, неужели зимние воробьи! Как же мне хотелось их съесть! Но я ведь любил покрасоваться. Не мог же я хрустеть этими воробьями в присутствии трех красивых гейш в кимоно с гербами. Ах, но какие же вкусные, наверное, у них головки! И как же давно я их не ел! У меня просто сердце разрывалось, но я так и не осмелился взять воробья и начать уплетать его за обе щеки. Единственное, на что я решился, – отправил в рот несколько плодов гинкго, подцепляя их зубочисткой. И все же смириться было трудно. Тем временем женщины продолжали спорить, и казалось, этому не будет конца. Я поднялся и сказал, что мне пора. О-Сино вызвалась меня проводить. Все вместе мы вышли в прихожую.

– А, минутку! – вдруг воскликнул я, стремглав бросился назад в комнату, окинул ее взглядом, схватил с подноса парочку воробьев, засунул их себе за пазуху, после чего медленно вышел в прихожую. – Забыл кое-что, – соврал я внезапно охрипшим голосом.

О-Сино нацепила на голову капюшон и смиренно пошла вслед за мной. Я думал только о том, как бы побыстрее добраться до общежития и отведать воробьев. Мы шли по снежным переулкам, ни о чем особенно не разговаривая. Ворота общежития оказались заперты.

– Ну, надо же! Решил меня проучить.

Хозяин дома был человеком строгих правил и, если я приходил позже положенного времени, в наказание запирал ворота.

– Да ладно, – спокойно сказала О-Сино. – Я знаю тут одну гостиницу.

И она проводила меня до знакомой ей гостиницы, которая оказалась перворазрядной. О-Сино постучала в дверь, разбудила сторожа и попросила, чтобы он меня впустил.

– До свидания. Спасибо, – сказал я.

– До свидания, – ответила она.

Вот и прекрасно, наконец-то я останусь наедине со своими печеными воробьями. Меня провели в комнату, я улегся в постель, которую постелил для меня сторож, и только подумал, ну все, теперь займусь воробьями, – как из прихожей донесся голос О-Сино, которая звала сторожа. Я испуганно насторожил уши.

– У моих гэта оторвались ремешки. Пожалуйста, вставьте их. А я пока побуду в комнате вашего гостя.

Ну, надо же! Я поспешил убрать лежавших у изголовья воробьев под одеяло. О-Сино вошла в комнату, аккуратно уселась возле моего изголовья и начала болтать о том о сем. Я сонным голосом что-то отвечал наобум. А сам думал о лежавших под одеялом воробьях. Так что, как видите, нам с О-Сино выпало много разных шансов, но ничего даже похожего на любовь не возникло. О-Сино все сидела и сидела у моего изголовья и в конце концов спросила:

– Я что, тебе неприятна?

На что я ответил:

– Да нет, не то чтобы неприятна, просто я спать хочу.

– А, ну, тогда до следующего раза.

– Спокойной ночи, – тут же сказал я.

– Спокойной ночи, – ответила О-Сино и наконец ушла.

Вот и все, больше ничего не было. Потом я напропалую кутил с гейшами, причем в основном в Аомори, кутить в Хиросаки почему-то не решался. Что произошло тогда с воробьями, не помню, то ли я их съел после ухода О-Сино, то ли выбросил, потеряв к ним всякий интерес. Кажется, все-таки выбросил, мне совершенно расхотелось их есть. И этот случай – прекрасный пример того, что зарождение любви не связано ни с какими шансами. Ведь чего только ни возникало в ту ночь: и «странное стечение обстоятельств», и «неожиданная случайность», и «нечаянное совпадение», но ни к какой любовной истории это не привело, поскольку все мысли мои были заняты совсем другим. И вообще, если бы любовь возникала по чистой «случайности», то картина мира, скорее всего, приобрела бы весьма непристойный характер. Любовь – это проявление внутренней готовности. Мнение о том, что в любви главное шанс, сродни оправданию распутства. И если кто-нибудь из читателей спросит меня, почему, не имея никаких шансов, я в течение десяти лет томился от любви, я бы ответил ему так: это была безответная любовь, а безответная любовь – наивысшее проявление любви.

«Наставление во дворе»[83]: низко рассчитывать на шансы, и не только в любви, но и вообще в жизни.

1946