Когда-то давно в провинции Хунань, в каком-то уезде, в какой-то деревне жил бедный студент по имени Юй Жун. Очевидно, студентам так уж издавна предначертано – жить в бедности. Этот Юй Жун и происхождения был не низкого, и воспитание получил хорошее, к тому же был светел лицом, строен станом и хотя не принадлежал к тем, кто любит книги так же сильно, как чувственные наслаждения, все же с малых лет отличался незаурядной тягой к знаниям и не уклонялся от правильного пути, вот только почему-то не выпала ему на долю счастливая судьба. Он рано лишился родителей, воспитывали его родственники, передавая из одной семьи в другую, в конце концов у него не осталось ничего, что можно было бы назвать его собственным имуществом, родственники обращались с ним, как с нахлебником, а один его дядюшка, большой выпивоха, как-то в пьяном угаре навязал ему свою служанку, смуглую, тощую и необразованную девицу.

– Женись! Чем она тебе не пара! – заявил он и поступил с ним по своему усмотрению, а Юй Жун, хотя это и повергло его в уныние, не решился воспротивиться воле грубого пьяницы, ведь этот дядюшка был одним из его попечителей, то есть, как говорится, милостивейшим благодетелем.

Проливая слезы, он безропотно покорился и взял в жены эту высохшую и тощую дурнушку, которая была еще и на два года старше его. По слухам, она была наложницей этого дядюшки-выпивохи, к тому же мало того, что была дурна лицом, душевные качества ее тоже оставляли желать лучшего. Научные занятия Юй Жуна она презирала с самого начала и когда слышала, как он бормотал что-то вроде: «Путь великого учения состоит в остановке на совершенном добре»[52], – то презрительно фыркала и злобно говорила:

– Чем останавливаться на совершенном добре, лучше бы придумал, как останавливаться на деньгах или же на вкусной пище, – после чего швыряла ему в лицо свое грязное белье со словами: – Извини, конечно, но изволь все это выстирать. Должна же быть от тебя какая-то польза.

И Юй Жун, взяв белье в охапку, шел к речке за домом, распевая вполголоса:

В жизни его не происходило ничего интересного, живя в родной деревне, он ощущал себя одиноким странником, пребывающим где-то в заоблачной дали, душа же его бесцельно блуждала по берегам реки… Вид у него при этом был весьма бестолковый.

«Нельзя до конца дней своих жить столь жалкой жизнью, это будет неуважением к памяти моих достойных предков. К тому же мне скоро тридцать, то есть этой осенью я должен утвердиться»[54]. Что ж, пора взяться за ум и прославить свое имя.

Так он решил и, для начала отвесив оплеуху жене, выбежал из дома, после чего чувствуя совершенную уверенность в себе, отправился держать экзамены, но, возможно потому, что долгие годы жизни в нищете лишили его душевной крепости, не сумел сочинить ничего сколько-нибудь вразумительного и с треском провалился. Тихо поплелся он назад к своей ветхой лачуге, и так грустно ему было, просто невмоготу. К тому же, изнемогая еще и от голода, он еле передвигал ноги, а потому, оказавшись на берегу озера Дунтинху, вскарабкался на галерею усыпальницы правителя царства У[55] и повалился как подкошенный.

– А-а-а, наш мир словно создан для того, чтобы подвергать людей бессмысленным страданиям. Такие, как я, стараясь быть бдительными наедине с собой[56], с малолетства устремляются по пути древних святых и мудрецов, постоянно учатся, добиваясь совершенства, но нет никаких признаков, что издалека придет благая весть[57]… Каждый день подвергался я нестерпимым унижениям и, даже дерзнув держать экзамены, потерпел сокрушительный провал. Неужели же в этом мире преуспевают лишь закоренелые злодеи, а такие слабые духом бедные студенты, как я, обречены на вечные неудачи и постоянные насмешки? До того дня, как, поколотив жену, я, окрыленный надеждой, выбежал из дома, жизнь моя была все-таки довольно сносной, но представляю, как жена будет издеваться надо мной теперь, когда я провалился на экзаменах. Ах, нет, лучше умереть!

Неимоверная усталость привела беднягу к полному упадку душевных сил, все померкло перед его глазами, он проклинал этот мир совершенно неподобающим для стремящегося стать на путь благородного человека образом, сетовал на собственные несчастья, изредка поглядывая на летящие по небу вороньи стаи.

– Какие счастливые эти вороны, им ведь все равно, бедны они или богаты, – тихонько проговорил он и закрыл глаза.

Эта усыпальница на берегу озера Дунтинху – место упокоения Гань Нина, генерала царства У, героя эпохи Троецарствия, которого почтительно именовали правителем царства У и поклонялись ему как богу – защитнику водных дорог. Он поистине был великим чудотворцем, и когда снующие по озеру ладьи проходили мимо усыпальницы, то кормчие всегда отвешивали низкие поклоны, а в роще возле усыпальницы жило множество ворон, которые, едва завидев ладью, разом взлетали и, громко и настойчиво каркая, начинали носиться над мачтой, матросы же, почитая их как посланцев правителя У, бросали им куски баранины, причем вороны хватали их на лету, и не было случая, чтобы кто-нибудь из них промахнулся. Незадачливый студент Юй Жун, с завистью смотрел на весело кружащихся в небе ворон и, печально вздыхая, вполголоса бормотал:

– Вот счастливые!

Постепенно он не то, чтобы заснул, но уже начал погружаться в дремоту, как вдруг разбудил его чей-то голос, и, приоткрыв глаза, он увидел человека в черном одеянии, который пытался его растолкать.

– Ах, простите, не браните меня, – сказал Юй Жун, еще не пробудившись окончательно. – Я не делаю ничего дурного. Позвольте мне еще немного здесь поспать. Прошу вас, не браните меня.

С малолетства привыкший к тому, что его все ругают, он, едва завидев кого-нибудь, сразу пугался, что его начнут бранить, вот и вошло у него в привычку постоянно чувствовать себя виноватым, потому и сейчас он, словно в бреду, несколько раз пробубнил:

– Простите! – потом повернулся на другой бок и снова закрыл глаза.

– Я вовсе не собираюсь тебя бранить, – сказал человек в черном каким-то странным хриплым голосом. – Я просто выполняю повеление правителя У. Если тебе так уж не по душе человеческий мир и ты завидуешь воронам, помочь тебе нетрудно. В нашем черном отряде как раз не хватает одного рядового, и правитель распорядился, чтобы я взял тебя на его место. Скорее надевай это платье.

С этими словами он накинул на лежащего Юй Жуна легкое одеяние из тонкой черной ткани. И Юй Жун тут же превратился в рядового вороньей стаи. Хлопая глазами, он поднялся, присел на перила галереи, поправил клювом перья, затем, расправив крылья, робко взлетел вверх и тут же присоединился к стае священных ворон, которые, предвкушая мясное пиршество, галдели над ладьей, плывущей вдоль берега в лучах заходящего солнца. Суетливо носясь туда-сюда, он ловко хватал клювом куски мяса, которые бросали матросы, довольно быстро насытился, как ему казалось, впервые в жизни, после чего улетел в рощу на берегу, сел там на ветку, вытер клюв о дерево, окинул взором просторную озерную гладь, сверкающую золотом в лучах вечернего солнца и, как тот благородный муж, который «всегда спокоен, не стеснен»[58], прокаркал:

– Ну как? – раздался пленительный женский голос: – Вы довольны?

Он оглянулся – на одной ветке с ним сидела ворона.

– Весьма признателен, – слегка поклонился Юй Жун. – Во всяком случае я ощущаю легкость во всем теле и освободился от нечистоты. Не браните меня, пожалуйста, – по привычке добавил он.

– Я знаю, – спокойно ответила ворона. – Вам на долю выпало немало испытаний. Могу себе представить. Но ничего, теперь все позади. Я о вас позабочусь.

– Извините, а вы кто?

– Ну, я просто буду всегда рядом. Если вам что-нибудь понадобится, сразу же говорите. Я все для вас сделаю. Имейте это в виду. Или вы против?

– Да нет, не против, – растерялся Юй Жун. – Но у меня есть жена. Благородный муж должен воздерживаться от блуда. Вы же пытаетесь совратить меня с праведного пути, – заявил он, постаравшись принять как можно более степенный вид.

– Какой ужас! Неужели вы думаете, что я заговорила с вами, повинуясь случайному влечению? Вот ужас! Нет, так распорядился по доброте душевной повелитель У. Он приказал мне служить вам утешением. Вы ведь уже не человек, так что можете забыть о жене, которая была у вас в мире людей. Может быть, она была нежна и заботлива, но и я постараюсь быть не хуже, стану во всем вам угождать. Вы увидите, что вороны куда преданнее людей. Может быть, вам это и не по душе, но позвольте мне быть рядом с вами. Мое имя Чжу Цин.

Юй Жун был тронут до глубины души.

– Спасибо. Простите меня, очень уж я намучился в мире людей, потому и сделался излишне недоверчив, вот и не поверил в искренность ваших добрых намерений.

– Ой, вы так торжественно говорите, даже странно. Не забывайте, что с сегодняшнего дня я буду вашей служанкой. Итак, господин мой, не хотите ли немного прогуляться после еды?

– Хорошо, – с готовностью кивнул Юй Жун. – Веди меня куда тебе угодно.

– Тогда следуйте за мной, – сказала она и мигом взлетела вверх.

Осенний ветер нежно ласкал их крылья, внизу расстилалась туманная, подернутая рябью гладь озера Дунтинху, вдалеке в лучах заходящего солнца пламенели крыши города Юэян, неподалеку виднелся остров Цзюньшань, отражающаяся в хрустальном зеркале вод тонкая линия гор напоминала брови богини Сян Цзюнь[60], парочки в черных одеяниях, лишенные тревоги и боязни[61], каркая и обгоняя друг друга, привольно парили в воздухе… Иногда, устав, они опускались на мачты возвращающихся в бухту кораблей и, переглядываясь и улыбаясь друг другу, давали отдых крыльям, когда же стемнело, то, налюбовавшись вволю яркой осенней луной над озером Дунтинху, ни о чем не заботясь, вернулись в свои гнезда и заснули, прижавшись друг у другу, утром же омывшись и прополоскав клювы в озерной воде, полетели навстречу приближающейся к берегу ладье за утренним кормом… Чжу Цин, еще не привыкшая к своему новому положению, немного смущалась, но всегда, словно тень, была рядом с Юй Жуном, нежно его опекая, и провалившемуся на экзамене студенту казалось, будто ветер разом унес все несчастья, преследовавшие его в прежней жизни.

Во второй половине дня он уже как равный с равными свободно носился вместе со священными воронами усыпальницы правителя У над мачтами проплывающих по озеру ладей. В какой-то момент возник большой корабль с солдатами на борту, вороны, посчитав его опасным, отлетели в сторону, и Чжу Цин тревожно закаркала, предостерегая Юй Жуна, но тот, упиваясь чувством свободы, по-прежнему парил в воздухе, кружась над кораблем. Внезапно один солдат, видимо, шутки ради, пустил в него стрелу и не промазал, стрела вонзилась Юй Жуну прямо в грудь, и он камнем полетел вниз. Чжу Цин молнией бросилась к нему, ухватила клювом за крыло, быстро оттащила в сторону и, уложив смертельно раненного Юй Жуна в галерее усыпальницы, принялась, проливая слезы, усердно за ним ухаживать. Однако рана оказалась тяжелой, и, видя, что спасти его не удается, Чжу Цин издала громкий горестный вопль, и вороны все разом бросились на корабль: грозно хлопая крыльями, они возмутили воду, отчего в озере поднялись высокие волны и опрокинули корабль. Удовлетворенные местью вороны огласили воздух громкими победными кликами, от которых содрогнулась озерная гладь. Чжу Цин поспешно вернулась к Юй Жуну, припала к его щеке клювом и, безутешно рыдая, спросила:

– Слышите? Слышите эти победные клики?

Юй Жун, изнемогая от раны и готовый испустить дух, чуть приоткрыл невидящие глаза и слабым голосом позвал:

– Чжу Цин!

Тут он проснулся и обнаружил себя лежащим в галерее усыпальницы правителя У, он снова был человеком, все тем же бедным студентом. Перед ним, на клене, освещенном яркими лучами заходящего солнца, сидели, беззаботно каркая, вороны, целая стая.

– Ну, как, пришли в себя? – улыбаясь, спросил его стоявший рядом старик, с виду сельский житель.

– А вы кто?

– Я здешний крестьянин. Проходил здесь вчера вечером и увидел вас. Вы спали, как мертвый, и иногда улыбались во сне. Я громко звал вас, но вы не просыпались. Пытался вас растолкать, но вы лежали в совершенном беспамятстве. Я ушел домой, но все равно волновался и время от времени приходил на вас посмотреть, все ждал, когда вы проснетесь. Очень нездоровый был у вас цвет лица, я подумал, уж не больны ли вы.

– Да нет, я здоров. – Как ни странно, Юй Жун даже голода не испытывал. – Простите меня, – извинился он, отдавая дань привычке, потом, чинно усевшись, вежливо поклонился. – Мне очень стыдно.

После такого небольшого вступления Юй Жун без утайки поведал крестьянину обо всем, что с ним приключилось и как оказался он на этой галерее, потом снова попросил прощения:

– Простите меня.

Судя по всему, крестьянин отнесся к студенту с участием, во всяком случае, вытащив из-за пазухи кошелек, он протянул ему некоторое количество денег.

– Не забывайте о лошади, пропавшей у одного человека из пограничной полосы[62], – сказал он. – Воспряньте же духом и сделайте еще одну попытку. Жить до семидесяти дано немногим смертным[63], а за это время чего только не происходит. Чувства людей изменчивы, как волны на озере Дунтинху, – так изящно выразившись, он удалился.

У Юй Жуна было такое ощущение, что все происходящее продолжает ему сниться. Совершенно растерянный, он поднялся и, проводив крестьянина взглядом, перевел глаза на стаю ворон, сидевших на клене.

– Чжу Цин! – крикнул он.

Вороны испуганно взмыли вверх, с громким карканьем покружились над его головой, потом быстро полетели в сторону озера, и он остался один. Значит, все это действительно ему приснилось. Юй Жун печально покачал головой и, еле передвигая ноги, поплелся в сторону родной деревни.

Никто из односельчан не обрадовался его возвращению, а безжалостная жена тут же приказала ему заняться перестановкой камней в дядюшкином саду, и Юй Жун, обливаясь потом, долго перекладывал с места на место тяжелые камни. Он носил их в сад с реки, то толкая впереди себя, то волоча за собой, то перенося на плечах… «Трудно бедняку злобы не питать»[64], – сетовал он, горестно вздыхая. В голове то и дело вспыхивало воспоминание о счастливом дне, проведенном на озере Дунтинху, и сердце сжималось от томительной тоски. «Услышал бы я утром голос Чжун Цин, мог бы вечером умереть спокойно…»[65] – думал он.

Бо-и и Шу-ци не помнили прежнего зла, поэтому-то на них и роптали мало[66]. Вот и наш Юй Жун, движимый высокими побуждениями и стремящийся стать на путь благородного человека, старался не питать ненависти к своим жестоким родственникам и не возражать своей безграмотной старой жене. Он покорно сносил насмешки окружающих и, прилежно читая старинные книги, воспитывал в себе чистоту помыслов и утонченность души. Прошло три года, и вот, возносясь мыслями к облакам – ну, я вам еще покажу, на что я способен, – он, отвесив оплеуху жене, снова отправился сдавать экзамен и снова с треском провалился. Видимо, он все-таки не отличался особыми дарованиями. На обратном пути он снова оказался на берегу столь памятного ему озера Дунтинху, подошел к усыпальнице правителя У, и когда открылся перед ним столь дорогой его сердцу вид, печаль его возросла тысячекратно. Стоя перед усыпальницей, он долго плакал навзрыд, потом извлек из-за пазухи все оставшиеся там деньги, купил баранины, разбросал ее перед усыпальницей как приношение священным воронам и стал наблюдать, как, слетев с деревьев, они клевали мясо. «Интересно, есть ли среди них Чжу Цин?» – спрашивал он себя, но все они были одинаково черными, к тому же он не мог даже определить, кто из них самка, кто самец.

– Кто из вас Чжу Цин? – взывал он, но, увы, ни одна ворона не повернула к нему головы, они подбирали и ели мясо, не обращая на него никакого внимания.

– Если есть среди вас Чжу Цин, пусть она задержится, когда все улетят, – упорствовал Юй Жун, бесконечная тоска звучала в его голосе.

Но вот мясо было съедено, и стая стала разлетаться – сначала улетели две вороны, потом пять, потом почти вся стая разом поднялась в воздух, остались только три вороны, продолжавшие выискивать мясо. Юй Жун смотрел на них с сильно бьющимся сердцем, едва переводя дух, но вот и эти три, убедившись в том, что мяса больше нет, улетели прочь. Юй Жун пришел в отчаяние, у него потемнело в глазах, не в силах продолжать свой путь, он уселся на галерее усыпальницы и, тяжело вздыхая, стал смотреть на подернутую весенней дымкой водную гладь. «Надо же, дважды провалился на экзаменах… – думал он. – И что теперь? С позором возвращаться домой? Мне незачем больше жить. Когда-то поэт Цюй Юань[67], живший во времена Вёсен и Осеней и Воюющих царств[68], бросился в озеро, возопив: “Весь мир, все люди пьяны, а трезвый один лишь я”[69]. Может, мне тоже броситься в это столь дорогое и памятное мне озеро Дунтинху? Чжу Цин, откуда-нибудь увидит это и станет меня оплакивать, ведь в сущности только одна она меня и любила, все остальные – лишь страшные жадные бесы. Помню, как три года назад некий старец пытался подбодрить меня, напомнив о лошади, пропавшей у одного человека из пограничной полосы… Он ошибался. Тот, кого с рождения преследуют несчастья, никогда от них не избавится. Именно так распоряжается судьба. Ха-ха-ха! Что ж, я умру. И если Чжу Цин станет оплакивать меня, с меня и этого довольно. Ничего другого я не желаю». Таким образом, Юй Жун, ранее готовый следовать заветам древних мудрецов, поддался тоске разочарования и преисполнился решимости этим же вечером умереть на озере Дунтинху. Вскоре стемнело, настала чудная и тихая весенняя ночь: по небу плыл полный, с размытыми очертаниями лик луны, перед взором расстилалась светлая озерная гладь, сливавшаяся вдали с небом, песчаные отмели белели совсем как днем, ветви ив, окутанные клубящимся над водой туманом, тяжело клонились к земле, вдали виднелись пышно цветущие персиковые сады, веял легкий, словно вздохи Поднебесной, ветерок… «Вот последнее, что я увижу в этом мире», – подумал Юй Жун, и слезы увлажнили его рукава. Откуда-то донесся тоскливый крик ночной обезьяны, отчего ему стало еще тоскливее, но тут за спиной послышалось хлопанье крыльев.

– Все ли у вас благополучно с тех пор, как мы расстались?

Оглянувшись, Юй Жун увидел освещенную лунным светом красотку лет двадцати с блестящими глазами и сверкающей улыбкой.

– Кто вы? – спросил он, не преминув, как всегда, добавить: – Ах, прошу прощения…

– Ну, не стыдно ли? – Она легонько хлопнула Юй Жуна по плечу. – Вы что, забыли Чжу Цин?

– Чжу Цин!

Юй Жун вскочил, потрясенный до глубины души, и некоторое время стоял в замешательстве, но потом воскликнув:

– Ну и пусть, будь что будет! – ухватил красотку за узкие плечи и притянул к себе.

– Отпустите. Я не могу дышать, – засмеялась Чжу Цин и ловко вывернулась из рук Юй Жуна. – Я никуда не денусь. Теперь я всю жизнь буду рядом с вами.

– О, прошу тебя! Пожалуйста. А то я решил сегодня вечером броситься в озеро. А где ты была?

– Далеко, в Ханьяне. Расставшись с вами, я улетела отсюда, и теперь я священная ворона реки Ханьшуй. Моя давняя подруга по усыпальнице правителя У, прилетела ко мне, чтобы сообщить о вашем появлении, и я поспешила сюда из Ханьяна. Да, любящая вас Чжу Цин теперь с вами, так что постарайтесь забыть о страшном, о смерти, к примеру. А вы ведь тоже немного похудели.

– Как тут не похудеть! Второй раз провалился на экзаменах. И не знаю, что ждет меня в родной деревне. Все в этом мире сделалось мне постылым.

– Вы просто пребываете в уверенности, что человеческая жизнь может протекать только в вашей деревне, потому и страдаете так. А ведь студенты часто слагают стихи о том, что в мире людей всюду есть зеленые горы[70]. Не хотите побывать у меня в Ханьяне? Думаю, там вы поймете, что жить – это прекрасно.

– Да ведь Ханьян очень уж далеко, – вздохнул Юй Жун.

Между тем оказалось, что как-то незаметно для самих себя они вышли с галереи усыпальницы и брели неведомо куда по берегу озера.

– Но ведь говорят же, – с серьезным видом заметил Юй Жун, выказывая проблески учености и благонравия, – «при живых отце и матери далеко от них не уезжай, а уедешь, будь на одном месте»[71].

– Вам ли это говорить? Ведь у вас нет ни отца, ни матери.

– Неужели тебе и это известно? Но там, в деревне, у меня полно родственников и по отцовской, и по материнской линии. И я хочу так или иначе показать им, что сумел добиться полного успеха в жизни. А то они считают меня совершеннейшим болваном. Нет, чем ехать в Ханьян, я предпочел бы вместе с тобой вернуться в деревню, чтобы все ахнули, увидев, какая ты красивая. А? Соглашайся, прошу тебя! Мне так хочется хоть чем-то похвастаться перед родственниками. Уважение односельчан – это высшее счастье для человека, его окончательная победа.

– Но почему вас так заботит мнение односельчан? Кажется, тех, кто безрассудно стремится к тому, чтобы завоевать уважение односельчан, обычно называют местными смиренниками? В «Луньюе» сказано: «Добродетель губят местные смиренники»[72].

Юй Жун не нашелся, что ответить, и был в полном замешательстве.

– Ну, ладно, я согласен. Отправимся в Ханьян. Веди же меня туда. «Все уходящее, как эти воды, не прекращает своего движения день и ночь»[73].

Эти строки вырвались у него совершенно неожиданно, и он сам над собой посмеялся: Ха-ха-ха!

– Значит, вы согласны? – обрадовалась Чжу Цин. – О, как я рада! В моем доме в Ханьяне все уже готово к вашему появлению. Просто закройте на минуту глаза.

Юй Жун послушно прикрыл глаза и тут же услышал хлопанье крыльев, потом ему показалось, что на плечи его набросили что-то почти невесомое, он почувствовал легкость во всем теле и, открыв глаза, обнаружил, что и он, и Чжу Цин стали воронами. Сначала, время от времени каркая, они легкими прыжками продвигались по песчаной отмели, а потом разом взлетели.

Около двух часов Юй Жун, как одурманенный, следовал течению Длинной реки[74], которая, сверкая в лунном свете, тянулась на три тысячи ри, стремя полные воды свои к северо-востоку, потом ночь стала бледнеть, вдали показались крыши домов водной столицы Ханьяна, казалось, они спокойно спят на дне утренней дымки. Еще немного, и вот уже «чистые струи одна за другою в Ханьянских деревьях видны; травы пахучие густо растут здесь среди островка Попугая…»[75]. Башня Желтого аиста словно беседовала о каких-то давних делах с Теремом Ясного пути, находящимся на противоположном берегу Длинной реки, мелькали точки парусов снующих по реке ладей, потом впереди показались высокие вершины гор Даби и обширное Лунное озеро Юэху, к северу, извиваясь змеей, текла, исчезая где-то у края небес, река Ханьшуй, то есть взору открывалась картина так называемой Восточной Венеции… «Стены родные – где они, где, скажи?.. Волны в тумане на этой реке в грусть меня повергают», – невольно вырвалось у Юй Жуна, и тут Чжу Цин, обернувшись, сказала:

– Вот мы уже и дома, – и сделала круг над маленьким одиноким островком на реке Ханьшуй.

Юй Жун, подражая ей, тоже описал большой круг над рекой, разглядывая островок, на краю которого, там, где нависали над водой зеленые ивы и клубились молодые травы, стоял прелестный теремок, напоминавший кукольный домик. Он увидел, как из этого теремка выскочили какие-то люди, очевидно, слуги, похожие на миниатюрных куколок, и, подняв глаза к небу, стали размахивать руками, приветствуя Юй Жуна и Чжу Цин. Чжу Цин сделала Юй Жуну знак глазами, сложила крылья и полетела вниз прямо к домику. Стараясь не отставать, Юй Жун последовал за ней, они опустились на зеленую лужайку, и вот уже благородный юноша и красотка, улыбаясь друг другу, окруженные слугами, входили в прелестный теремок. Когда Юй Жун, ведомый за руку Чжу Цин, вошел в дальнюю комнату, там было темно, над стоявшей на столе свечой в серебряном подсвечнике вился голубой дымок, в ее тусклом свете сверкали серебряные и золотые нити опущенного занавеса, на маленьком красном столике в спальне было приготовлено роскошное угощение, явно гостей здесь давно ждали.

– А что, разве еще не рассвело? – задал Юй Жун довольно глупый вопрос.

– Да? Вам так не нравится? – Чжу Цин покраснела. – Я просто подумала, что в темноте лучше, как-то приличнее… – тихо сказала она.

– А, ты имеешь в виду, что «дао благородного мужа, будучи сокрытым, день ото дня проявляется»[76]? – усмехнувшись, не очень ловко пошутил Юй Жун. – Но в старых книгах говорится еще: «Стараются постичь сокровенное, ходят тайными путями»[77]. Лучше все-таки открыть окно. Насладимся в полной мере пейзажами весеннего Ханьяна.

Юй Жун отдернул занавес и распахнул окно. В комнату ворвался золотой утренний свет, в саду пышно цвели персики, трели соловьев нежили слух, вдалеке на реке Ханьшуй трепетала рябь, искрилась в солнечных лучах.

– Ах, какой прекрасный вид! Вот бы хоть разок увидела это моя жена! – невольно вырвалось у Юй Жуна, и он сам себе удивился. «Неужели мне все еще дорога эта уродина?» – спросил он себя. И ему почему-то захотелось плакать.

– Вы все-таки не можете забыть свою жену, – растроганно проговорила стоящая рядом Чжу Цин и тихонько вздохнула.

– Да нет, ничего подобного. Она не оказывала никакого почтения к моим занятиям, заставляла меня стирать грязное белье, перетаскивать камни в саду, к тому же, говорят, она была любовницей моего дядюшки. В ней нет абсолютно ничего хорошего.

– Но, может, как раз потому, что в ней нет абсолютно ничего хорошего, вы дорожите ею и вспоминаете о ней с тоской? Мне кажется, именно такие чувства таятся в глубине вашей души. Все люди обладают чувством сострадания[78]. Возможно, вы готовы были прожить с этой женщиной всю жизнь, вместе с ней перенося все невзгоды, не испытывая к ней ненависти и злобы, не проклиная ее, именно это и было для вас пределом мечтаний. Немедленно возвращайтесь домой! – резко сказала Чжу Цин, и лицо ее приняло вдруг строгое выражение.

Юй Жун совсем растерялся.

– Это просто ужасно! Ты сама меня завлекла сюда, а теперь говоришь – возвращайся домой! Разве не ты негодовала, называя меня местным смиренником, и подвигла покинуть родные места? Ты как будто нарочно издеваешься надо мной! – возмущенно воскликнул он.

– Я Небесная дева, – строго сказала Чжу Цин, не отрывая взгляда от ослепительно сверкающих вод реки Ханьшуй. – Вы провалились на уездных экзаменах, но экзамен, которому подвергли вас боги, выдержали успешно. Мне было дано тайное указание от духа усыпальницы правителя У – проверить, действительно ли вы так завидуете воронам? Дело в том, что небесные боги с самым большим презрением относятся к людям, которые, превратившись в птицу или зверя, чувствуют себя вполне счастливыми. Сначала я для острастки ранила вас из лука и отправила в мир людей, но вы пожелали снова вернуться в мир ворон. Тогда небесный дух подверг вас новому испытанию – на это раз вынудив совершить долгое путешествие и вкусить разнообразные наслаждения, дабы посмотреть, забудете ли вы, опьяненный ими, о мире людей? Если бы вы действительно забыли о нем, на вас пала бы кара, такая страшная, что ее не передать никакими словами. Возвращайтесь домой. Вы прекрасно выдержали экзамен, которому подвергли вас боги. Вы явились в этот мир, чтобы быть человеком, чтобы страдать, любить и ненавидеть. И никуда вам от этого не деться. Остается только терпеть и стараться делать все, что в ваших силах. Вы можете заниматься науками, но не гоже терять достоинство, щеголяя своей отрешенностью от житейской суеты. Постарайтесь же ко всему относиться серьезно, со вниманием и любовью, отдайтесь полностью этому суетному миру и живите, принимая на себя его горести и печали. Боги больше всего любят именно таких людей. Сейчас я велю слугам, чтобы подготовили лодку. Вы сядете в нее и сразу же вернетесь в свои родные края. Прощайте.

Едва она договорила, разом исчезло все: и сама Чжу Цин, и теремок, и сад, остался один Юй Жун, с растерянным видом стоявший на островке посреди реки.

К берегу причалил челнок без паруса и руля, Юй Жун переместился в него, будто подхваченный какой-то неведомой силой, и челнок поплыл куда глаза глядят, сначала по реке Ханьшуй, потом по реке Янцзы, пересек озеро Дунтинху и наконец пристал к берегу возле рыбачьей деревушки, соседней с деревней Юй Жуна. Как только Юй Жун вышел, челнок отплыл от берега и скоро скрылся в дымке, клубящейся над озером Дунтинху. Совершенно потерянный, Юй Жун робко прошел к задней двери и заглянул в темноту дома.

– Неужели? С возвращением! – весело улыбаясь, навстречу ему вышла… Вот чудо! Да это ведь Чжу Цин!

– Как? Это ты, Чжу Цин?

– О чем это ты? Где ты был? В твое отсутствие я тяжело болела, у меня начался сильный жар, а рядом не оказалось никого, кто мог бы за мной ухаживать. Я так томилась, так по тебе тосковала и так раскаивалась, понимая, как виновата перед тобой. Как я могла так дурно с тобой обращаться! Ты не представляешь, как я ждала твоего возвращения! Жар не спадал очень долго, тело распухло и приобрело лиловый оттенок, но я смирялась, понимая, что это мне возмездие, наказание за то, что я слишком сурово обходилась с таким прекрасным человеком, как ты, и спокойно ожидала смерти, но вдруг опухоль прорвалась, оттуда потоком хлынула синяя вода, тело вдруг обрело небывалую легкость, а сегодня утром, посмотревшись в зеркало, я увидела, что лицо мое совершенно изменилось, стало таким красивым. Я обрадовалась и, забыв о своей болезни, вскочила с постели и начала убираться в доме, а тут и ты вернулся. Вот уж радость так радость! Прости меня за все. У меня ведь изменилось не только лицо, я и вся теперь совершенно другая. И душа у меня другая. Я так виновата перед тобой. Но все прошлые дурные деяния вытекли из моего тела вместе с этой синей водой, так что забудь о прошлом и ты, прости меня и позволь остаться с тобой до конца жизни.

Через год у них родился прелестный, как драгоценная жемчужина, мальчик. Юй Жун дал ему имя Хань Чань – Рожденный в стране Хань. Тайну этого имени он не открыл даже своей любимой жене. Он до конца дней бережно хранил ее в своей душе вместе с воспоминаниями о священных воронах и не заговаривал больше о «пути благородного человека», бывшего некогда его гордостью, он просто безропотно нес свою участь, по-прежнему влача бедное существование, и хотя родственники обходились с ним без особого уважения, никто из них его не почитал, он не обращал на это внимания и жил, затерявшись в мирской пыли, как самый простой крестьянин.

Это мое собственное произведение. Я написал его в расчете, что его прочтут в Китае. Надо только будет перевести его на китайский.

1945