Когда-то давно жили в столице трое гуляк – Китиробэй, Рокуэмон и Дзиндаю, были они молоды, богаты, хороши собой, родители во всем им потакали, при этом никчемными болванами назвать их тоже было нельзя. Они проводили время в забавах и удовольствиях, но потом им прискучили доступные в столице наслаждения, до них дошли слухи о том, как безудержно – ну, просто лучше и не придумаешь – веселятся люди в восточных провинциях, и, не устояв перед искушением, они, влекомые осенним ветром, отправились в Эдо. Продвигались они неспешно, с ними то и дело приключались всякие презабавные истории, они постоянно судачили обо всем и, не опасаясь гнева небес, перемывали всем косточки: «Увы, что ни говори, а в этом мире не найдешь ни одной красивой женщины, у одной кожа белая, а нос приплюснутый, у другой красивые брови, зато подбородок маловат… Да, чем быть любимцем женщин, лучше уж внушать им неприязнь…»

В конце концов они добрались до Эдо и стали ходить по разным злачным местам, но ничего примечательного, такого, что даже представить себе невозможно, не обнаружили. Получалось, что и в Эдо все зависит только от денег, везде находили они радушный прием и довольно быстро разочаровались в своих ожиданиях. Как-то неразлучная троица брела от ворот Куромон, что в Уэно, по направлению к озеру, недовольно вздыхая: «Неужели же и в Эдо можно делать все, что хочешь, ничего не боясь? И никаких дьявольских соблазнов…» Дойдя до известной в те времена лавки Синтюя Итиэмона, где продавали золотых рыбок, они остановились и, заглянув в сад, увидели ряды красивых садков, их было несколько десятков, в каждом плескалась чистая вода, на дне колыхались водоросли, между которыми, сверкая чешуей, плавали золотые и серебряные рыбки, причем у некоторых хвост и плавники были длиной более чем в пять сунов, так что даже наша самодовольная троица простодушно выпучила глаза от удивления: мол, вот тебе и первая красавица в Японии! Они, не отрываясь, смотрели на рыбок, а между тем в лавку то и дело заходили люди, которые совершенно спокойно, не торгуясь, покупали этих рыбок по баснословно высокой цене в пять, а то и в десять рё. «Ну и дела, – думали приятели, – все-таки Эдо есть Эдо, у нас в столице такого не увидишь. Не исключено, что эта золотая рыбка за десять рё некоторое время послужит игрушкой баричу из княжеского дома, а дня через три ее слопает кошка, и они, как ни в чем не бывало, снова явятся в эту лавку и купят еще одну… Да, чего только здесь в Мусасино не увидишь… Вот и открылось наконец, что такое Эдо…» В сильнейшее возбуждение придя, они говорили обо всем, что в голову взбредет. «Да, только ради того, чтобы увидеть такое, стоило приехать в Эдо, будет о чем рассказать, вернувшись в столицу!» – радовались они, кивая друг другу, но тут приковылял какой-то мужичок, на вид из подлого сословия, у него была с собой бадейка и сетка для ловли рыбы. Льстиво улыбаясь, он низко поклонился хозяину лавки. В бадейке у него кишмя кишели личинки комаров.

– Это что же, корм? – разочарованно пробормотал один из юношей.

– Да, корм, – вздохнув, подтвердил другой.

Почему-то они сразу посерьезнели, и настроение у них испортилось. Одни покупают золотых рыбок, запросто платя за каждую немыслимую сумму в десять рё, другие продают комариных личинок, явно с трудом сводя концы с концами… Все-таки нет города страшнее, чем Эдо! Да, даже эти не знающие забот гуляки были потрясены до глубины души.

Продав полную бадейку личинок всего за двадцать пять монов, но все равно очень довольный, мужичок, расточая подобострастные улыбки даже слугам, бодро вышел из лавки. Провожая его взглядом, один из юношей вдруг обронил:

– Ой, а это не Ридза?

Остальные двое так и обомлели. Речь шла о некоем Ридзаэмоне, известном под прозвищем Ридза-Лунный гуляка, он был весьма хорош собой, при деньгах и весело проводил время вместе с нашей троицей, их даже называли тогда «Четыре небесных владыки», но несколько лет назад он выкупил известную гейшу, которую звали Киссю, и куда-то скрылся. «Неужели это он?» – думали юноши, глядя ему вслед, и чем дольше они смотрели, тем более похожим на Ридзаэмона он им казался.

– Это точно Ридза, – решительно сказал один, – у него всегда была привычка приподнимать при ходьбе правое плечо. Помню, одна особа едва не довела меня до умопомрачения, настойчиво советуя и мне при ходьбе приподнимать правое плечо, мол, это очень шикарно. Это точно Ридза. Давайте его задержим.

Вся троица пустилась за продавцом личинок, и, увы, оказалось, что это действительно Ридза, вернее, оставшаяся от него жалкая тень.

– Ридза, что с тобой произошло! Ужас какой! Я тоже был немного увлечен Киссю, но послушай, я никогда, никогда не был на тебя в обиде. Нехорошо, что ты вот так взял и скрылся, никому не сказав ни слова, – упрекнул его Китиробэй, а Дзиндаю добавил:

– Да-да, при любых, самых тяжелых обстоятельствах нельзя было уезжать, ничего нам не сказав. Лучше держаться вместе, особенно когда трудно. Друзья – это ведь не только те, кто веселится и пьянствует вместе с тобой. Выглядишь ты ужасно, но ведь ты все тот же Ридза-Лунный гуляка. Если бы ты хоть слово нам сказал, то вряд ли оказался бы теперь в таком положении. Продавец личинок – это уж слишком.

Так распекал он его, роняя слезы, а Рокуэмон с понимающим видом похлопал Ридзаэмона по худому плечу.

– И все-таки хорошо, Ридза, что мы с тобой встретились. А то мы беспокоились, не зная, куда это ты подевался. Без тебя как-то скучно стало. Столичные увеселения уже не радовали, вот мы и приехали в Эдо, но и здесь без тебя никакого веселья. Такое ощущение, будто сто лет тебя не видели. Может, вернешься вместе с нами в столицу, будем, как бывало когда-то, веселиться все вместе? О деньгах не беспокойся. Может, я слишком много на себя беру, но ведь мы будем рядом. Мы о тебе позаботимся. – Так он пытался его ободрить, но Ридза побледнел, усмехнулся и, отвернувшись, сказал:

– Да что вы несете! Посмотрите на себя – разве вы в состоянии о ком-то заботиться? Вы что, приехали из столицы специально, чтобы надо мной поиздеваться? Вот уж спасибо. Я живу так, как мне нравится. И отстаньте от меня. Такой конец ожидает всех, кто ведет разгульный образ жизни. Вот так. Вы ведь тоже пока не знаете, что у вас впереди. Они, видите ли, готовы обо мне позаботиться! Да не смешите меня! Ну, да ладно, может, по старой привычке зайдем куда-нибудь и выпьем вместе? Я хоть и обнищал, но вас-то могу угостить. Ну как, пошли? Ха-ха-ха!

Бессмысленно посмеиваясь, он с бадейкой в руке поспешно двинулся вперед. Друзья, смущенно переглянувшись, последовали за ним. Войдя в первую попавшуюся ужасно грязную харчевню, Ридза вытряхнул из кошелька деньги.

– Хозяин, вот все, что у меня есть. Хочу угостить старинных приятелей. Подайте нам четыре пиалы.

Явно желая, как и в прежние времена, щегольнуть своей щедростью, он швырнул хозяину все полученные только что двадцать пять монов, отчего замешкавшиеся у входа друзья окончательно приуныли. «Вот несчастный, – подумали они, – ведь на эти деньги можно было купить рис на ужин для всего семейства. Наверное, жена сейчас моет кастрюлю и ждет, а он, забывая о своем бедственном положении, из нелепого упрямства и желания покрасоваться, хочет поразить нас своей щедростью».

– Эй, что вы там застряли, идите, садитесь, выпьем. Пить сакэ из пиал – что может быть лучше? – Ридза усмехнулся, скривив рот, потом стал пить, нарочно громко прихлебывая, а выпив, вытер губы тыльной стороной руки: – Да, вкусно! – пробормотал он, и не похоже было, чтобы он выдумывал.

Трое приятелей робко уселись в углу и, взяв надбитые пиалы, молча осушили их, после чего немного опьянев, сделались разговорчивее.

– А кстати, Ридза, ты до сих пор с Киссю?

– Что вы имеете в виду под «до сих пор»? – тут же придрался Ридза. – А еще называете себя утонченными людьми. Следите за тем, что говорите. – Потом, снова презрительно осклабившись, сказал: – Именно из-за нее я, как вы видели, и торгую теперь личинками. Не хочется ни о ком говорить дурно, но советую и вам вовремя остановиться и не шляться больше по злачным местам. Первая красавица в столице и та быстро зачахнет, если вы решитесь принять ее под свое крыло. Киссю стала теперь простой бабой, живем мы в бараке, она может целый месяц не ходить в баню, и ей хоть бы что.

– Дети-то у вас есть?

– А как же! Не задавайте дурацких вопросов. Сынишка четырех лет с обезьяньей мордой, с отцом ничего общего, целыми днями болтается без дела, как сын какого-нибудь нищего. Хотите на него взглянуть? Может, хоть это послужит вам предостережением.

– Позволь нам зайти к тебе. Хочется и с Киссю увидеться, – невольно сорвалось с языка у Китиробэя.

– Боюсь, что тебя ждет разочарование, – злорадно улыбнувшись, сказал Ридза и, пошатываясь, вышел из харчевни.

Над Янакой сгущались унылые осенние сумерки, одно только название, что Эдо: вокруг в бамбуковых зарослях шумел ветер, юноши шли по темноватым сырым проулкам предместья, которое называлось Хацунэ, правда, это поэтическое название – «первая трель» – здесь было бы уместнее связывать скорее с воробьями, чем с соловьями. На лоб им время от времени падали капли с висевших повсюду пеленок, то и дело приходилось переступать через плети тыкв, навстречу им попалась старушонка, собиравшая тыквы-горлянки, стебли которых с засохшими верхними листьями неряшливо цеплялись за живую изгородь.

– Вот посеем семена и снова порадуемся в будущем году, – приговаривала она, забывая о том, что ее дряхлое старое тело, которому уже за восемьдесят, не только что до будущего года, а и до завтра может не дожить.

Друзья невольно переглянулись, пораженные такой расчетливостью, а Ридза с самым невозмутимым видом поклонился в пояс и попросил:

– Бабушка, выделите и нам парочку тыкв, сделайте милость, – потом, желая, видно, подольститься к соседке, завел разговор о погоде, о том о сем.

Затем они двинулись дальше, пробрались под веревками, на которых сушились табачные листья, и скоро оказались у полуразвалившегося дома, из окна которого тут же выглянул мальчик лет четырех и закричал:

– Вот наконец и папаша вернулся, денежки принес!

Все трое так и замерли на месте. А Ридза, совершенно спокойно сказал:

– Пришли. Тут мы и живем. Там для всех вас даже места не хватит, – засмеялся он, потом крикнул в глубину дома: – Эй, у нас гости!

– Господину Китиробэю лучше уйти, – донесся в ответ из дома слабый голос. – Когда-то нас с ним связывали любовные чувства.

– Да что вы, с этим покончено, – растерялся Китиробэй. – Предадим прошлое забвению, – сказал он, и Ридза горько усмехнулся.

– Да уж, да уж, о каких любовных чувствах может идти речь, когда живешь в бараке. Не стоит мнить о себе слишком много, – развязно произнес он и, распахнув разваливавшуюся дверь, пригласил всех войти. – Вы уж простите, шикарных футонов и всего прочего у нас нет. Но чай будет.

Находившаяся в комнате бледная женщина торопливо поправила полы кимоно, уселась боком, пригладила растрепавшиеся волосы, обвела взглядом всех троих и улыбнулась.

– Да… – едва внятно выговорила она и даже поклониться забыла.

Сам хозяин торопливо двигался по тесной комнате. Оторвав отваливавшуюся створку от алтарной дверцы, он ножом для резки овощей расщепил ее на отдельные лучины и, положив их в печку, стал кипятить воду для чая, мальчик же, который только что выглядывал из окна, лежал, свернувшись калачиком, на тюфяке в углу комнаты. Он был совсем голый, губы у него посинели, он дрожал от холода.

– Сынишка ваш замерз, – не выдержав, заметил кто-то из гостей, и хозяйка, не вставая, повернулась к ребенку.

– А он не признает никакой одежды. Если на него надеть кимоно, он сразу же его снимает и ложится вот так. Нагишом. Такая уж у него странная привычка. Может, это потому, что у него часто бывают судороги, – с безразличным видом произнесла она, но тут мальчик заплакал и возразил:

– Это неправда, неправда. Просто я недавно свалился в канаву, поэтому с меня все сняли и положили сюда голым, теперь я жду, пока одежда высохнет.

Как ни сильна духом была хозяйка, но тут и она не выдержала и разрыдалась, не стесняясь присутствием посторонних. Ридза тер глаза, притворяясь, что туда попал дым из печки. Гости, в крайнем замешательстве пребывая, молча переглянулись и стали собираться. Наскоро попрощавшись и сунув ноги в сандалии, они вышли к воротам, там они остановились и какое-то время перешептывались, после чего собрали все имевшиеся у них деньги – тридцать восемь золотых и семьдесят мелких серебряных монет – положили их в валявшуюся у ворот плошку и, неслышно шагая, удалились. Выйдя из узкого проулка, они наконец облегченно вздохнули, но тут же позади раздался голос Ридзы:

– Не смейте надо мной издеваться!

Испуганно оглянувшись, они увидели, что за ними, задыхаясь от злости, бежит Ридза с плошкой в руках.

– Мало того, что пришли к человеку в дом и тут же ушли, даже чая пить не стали, так еще и бросили у ворот это собачье дерьмо. Ах, вы, сопляки этакие! Не умеете себя вести! Вы за кого меня принимаете? Видеть больше не желаю ваши бесстыжие рожи. Забирайте свои деньги и убирайтесь! – сверкая глазами, кричал он. – Нечего делать из меня дурака! – Бросив плошку на землю, он скрылся в темном проулке.

– Да, попали мы в переплет! – Китиробэй стер с лица холодный пот. – Но, так или иначе, Киссю теперь просто грязная баба.

– Ну, все в этом мире призрачно и обманчиво, разве не так? – с иронией отозвался Дзиндаю.

– Это точно, – вздохнул Китиробэй, даже не улыбнувшись. – Все, с сегодняшнего дня больше никаких гулянок. Мне словно явилась состарившаяся Комати[41].

– Постричься, что ли, в монахи? – словно про себя сказал Рокуэмон. – Я уж думал, он меня убьет. Нет ничего страшнее старого друга, павшего столь низко. Если встретишь такого случайно на улице, даже заговорить с ним не решишься, наверное. А кстати, кто именно с ним заговорил?

– Не я! – возмущенно воскликнул Китиробэй. – Мне просто хотелось увидеть Киссю. Ну, и… – тут он запнулся.

– Это был ты, – спокойно возразил Дзиндаю. – Ты первым за ним побежал, ты первый с ним заговорил. И вдобавок завел этот дурацкий разговор о том, чтобы он показал нам свой дом. Все это сделал ты, разве не так? Да, от чего лучше воздерживаться, так это от сластолюбивых помыслов.

– Виноват, простите меня! – покорно покаялся Китиробэй. – Отныне я решительно отрекаюсь от разгульного образа жизни.

– Раз уж ты готов образумиться, может, для начала соберешь деньги, разбросанные у тебя под ногами? – сказал Рокуэмон и, явно в дурном расположении духа пребывая, добавил: – Это ведь государственное добро. Помнится, когда-то некто Аото…

– Ну да, переправляясь через реку Гладкую – Намэригаву… Понятно, понятно, выходит, я у вас что-то вроде чернорабочего? Хорошо, поищу! Соберу! – И Китиробэй, заткнув за пояс полы одежды, стал ползать по земле и собирать плохо различимые в сумерках монеты – и крупные, и мелкие. – Когда подбираешь их вот так, одну за одной, невольно осознаешь их ценность. Вы бы мне помогли. Не станете потом переступать границы благоразумия.

В результате наши записные гуляки, увидев, как низко пал их старинный приятель Ридза, приуныли, прежние увеселения стали казаться им бессмысленными, с озабоченными лицами вернулись они в гостиницу, а со следующего дня принялись ходить по святым местам, обошли все, какие только есть в Эдо, святилища и буддийские монастыри, а перед возвращением в столицу накануне вечером попросили служащего гостиницы отнести довольно большую сумму денег в дом Ридзы в Янаке, причем настойчиво повторяли, что деньги должно передать супруге, ибо хозяин вряд ли их примет, но спустя некоторое время посланник вернулся ни с чем и сообщил, что в доме никого не оказалось, вроде бы хозяева вчера уехали в деревню и никто из соседей не мог сказать, куда именно. С тревогой и страхом друзья думали о том, что станется с Ридзой, потом их мысли обратились к собственным судьбам, – все, с гулянками покончено, – поклялись они, непонятно почему проливая слезы, и, обдуваемые холодным зимним ветром, поспешно двинулись в обратный путь по тракту Токкайдо, когда же вернулись они в столицу и разошлись по домам, их будто бы подменили, они стали скрягами и очень расчетливыми людьми, а веселые кварталы, по слухам, с того времени пришли в запустение. Этот текст я написал как предупреждение – от гулянок лучше отказываться вовремя.