На горы Камакуры опускался осенний вечер, когда Аото Фудзицуна, младший начальник левой придворной охраны, припустив коня, стал переправляться через Гладкую реку – Намэригава. Он был уже на середине реки, когда зачем-то понадобился ему мешочек с принадлежностями для высекания огня, и как только он его развязал, оттуда выпали монеты, примерно десять монов, и упали в воду. Вздрогнув от неожиданности, Аото изменился в лице, придержал коня и, изогнувшись, впился блистающими, как молнии, глазами в речную гладь, словно желая пробуравить ее насквозь, но светлые воды реки, не останавливаясь ни на миг, текли как ни в чем не бывало, журча и сверкая под лучами закатного солнца, и проникнуть взглядом до самого дна было невозможно.

Аото Фудзицуна беспокойно заерзал в седле. «Нужно будет заповедать детям и внукам и ввести в семейный устав такое правило, – подумал он, – ни в коем случае не развязывать мешочек, когда переправляешься через реку». Смириться с потерей он не мог. Интересно, сколько все-таки выпало монов? Выходя утром из дома, он как всегда положил в мешочек сорок монов, причем для порядка дважды их пересчитал, в управе он потратил три мона. Таким образом, в мешочке должно было остаться тридцать семь монов, но действительно ли выпало десять монов? Проверить это можно было лишь пересчитав оставшиеся монеты, но не заниматься же этим посреди реки? Придется сначала добраться до противоположного берега. Совершенно пав духом, Аото глубоко вздохнул и поторопил коня. Оказавшись на берегу, он спешился, сел на землю, развязал мешочек, высыпал монеты и, согнувшись в три погибели, начал их считать, тихонько произнося: «Один мон, два, три…»

Монов оказалось двадцать шесть. То есть в реку упало одиннадцать. «Вот жалость-то, – подумал он, – это, конечно, не так уж и много, но все равно ведь государственное добро, не гоже отставлять монеты на дне реки, где они будут тлеть без всякой пользы, это просто ужасно. Я не должен уходить, оставив все как есть». И он преисполнился отчаянной решимости во что бы то ни стало вернуть деньги, пусть даже ради этого надо будет расколоть землю, сдвинуть земную ось или даже посетить Дворец морского дракона.

Аото вовсе не был каким-то там скупердяем. Он был обычным чиновником – экономным, бережливым, бескорыстным и честным. Он довольствовался самой простой пищей, полагая при этом, что совершенно не обязательно есть три раза в день. Ему было достаточно одного раза. Тем не менее он обладал отменным здоровьем. Одежду он не менял, носил все время одно и то же кимоно. И всегда просил красить его в темно-коричневый цвет, чтобы не было заметно пятен. Он полагал, что на черном платье грязные пятна, наоборот, бросаются в глаза. Причем это его коричневое кимоно было из очень толстой ткани. В нем он и проходил всю свою жизнь. Ножны меча он не покрывал лаком, а красил тушью, лежавшей на них неровными пятнами. Господин его Ходзё Токиёри, будучи не в силах все это видеть, как-то сказал:

– Послушай-ка, Аото! Не прибавить ли тебе жалованье? А то я получил тут во сне откровение, мол, надобно увеличить тебе жалованье.

Аото, помрачнев, отвечал:

– Не стоит принимать во внимание откровения, полученные во сне. А если вы, к примеру, получите свыше такое откровение: должно отрубить Фудзицуне голову? Что вы тогда будете делать? Наверняка у вас возникнет желание меня убить.

Приведя этот странный довод, он отказался от прибавки жалованья.

Аото не был корыстолюбив. Если жалованье не удавалось потратить полностью, он раздавал оставшееся окрестным беднякам. А те бездельничали целыми днями и ели печеных окуней. То есть Аото ни в коем случае не был скрягой. Он просто предпочитал быть экономным и бережливым, заботясь о благе страны. Его господин, Токиёри, матерью которого была дзэнская монахиня Мацусита, сызмальства приучившая сына латать сёдзи, тоже отличался бережливостью – настолько, что, выпивая, закусывал только супом мисо, словом, и господин, и слуга были людьми одной масти. Не зря Токиёри с самого начала остановил свой выбор именно на Аото Фудзицуне и назначил его своим личным советником. Это произошло после того, как до него дошли слухи о том, что Аото человек очень вспыльчивый и часто кричит на быков. Его это заинтересовало, а позже он узнал и подробности: увидев быка, который мочится, стоя в реке, Аото начинал кричать:

– Ну, бывают же такие глупые быки! Ведь это неразумно – мочиться в воду. Никакого толка. Если бы ты сделал это на поле, то моча стала бы удобрением. – Так кричал он на быка и топал ногами.

Весьма рассудительный человек. Так что готовность Аото добраться до Дворца морского дракона только ради того, чтобы найти упавшие в реку одиннадцать монов, тоже вполне понятна. Засунув в мешочек для кремней оставшиеся двадцать шесть монов и потуже затянув шнурки, Аото встал, созвал местных жителей и, вытащив из-за пазухи кошелек, извлек оттуда три рё, потом один рё вернул обратно, после чего еще немного подумал и, кивнув – да ладно – снова вытащил его и, передав собравшимся все три рё, приказал им как можно быстрее нанять десятерых работников и привести сюда, после чего привязал коня и, приняв важный вид, устроился на большом камне. Уже начинало смеркаться. «Может, отложить до завтра?» – подумалось ему. Но нет, нельзя. Если начать поиски завтра, результат наверняка будет плачевный: течение унесет одиннадцать монов, и государственное добро исчезнет бесследно. И надо как можно быстрее собрать монеты, пока они не разлетелись по сторонам. Пусть даже искать придется всю ночь напролет. И Аото остался сидеть в одиночестве на берегу под быстро темнеющим небом.

Вскоре собрались нанятые работники и получили от Аото следующие указания: сначала они должны были развести костры на берегу, потом с факелами спуститься в реку и начать поиски одиннадцати монов. Осенняя речная гладь, в которой отражались огни факелов, сверкала вечерней парчой, а ряды стоявших в воде людей казались чем-то вроде перегородившей реку запруды. Аото, стоя на берегу, хрипловатым голосом отдавал команды: ищите там, теперь там, нет, правее, нет-нет, левее, погружайтесь под воду… Тьма постепенно сгущалась, скоро ему самому стало непонятно, где именно он уронил монеты, он был близок к отчаянию: в самом деле, сколько бы он ни топал ногами, требуя, чтобы работники раскалывали землю, сдвигали земную ось и добирались до Дворца морского дракона, одиннадцати монов как не бывало, а между тем с гор дул пронизывающий до костей ветер, еле живые от холода люди совершенно измучились, отовсюду слышался недовольный ропот. Некоторые, шаря по дну, всхлипывали: «И за что посланы нам такие испытания?»

Был среди этих работников один гуляка и картежник тридцати четырех или тридцати пяти лет, звали его Асада Когоро. Говорят, что в таком возрасте люди часто бывают самонадеянными, может быть, это и не совсем верно, но так или иначе, этот Асада был болваном, каких мало: перед всеми задирал нос, чванясь своим происхождением, и хотя давно промотал все свое состояние и пополнил ряды наемных работников, все равно продолжал на всех, в том числе и на старших по положению, смотреть свысока. Он ленился и увиливал от работы, когда же ему с помощью каких-нибудь мошеннических проделок, удавалось раздобыть денег, устраивал для приятелей кутежи и попойки, а когда они начинали восхвалять его щедрость, всегда отвечал: «Да ладно, ничего особенного». Сейчас он ходил с факелом в одной руке, а другой будто бы шарил по дну, но на самом деле он с самого начала не собирался ничего искать. Он присоединился к поискам только потому, что рассчитывал принять участие в дележе заработанных денег, но поскольку Аото, раскрасневшись, как красный демон, сидел у костров на берегу и пристально следил за тем, как идут поиски, периодически командуя: «Левее! Правее!» – Асада в конце концов потерял всякое терпение. «Вот скупердяй! Дались ему эти одиннадцать монов. Орет как резаный! Противно смотреть! Если уж ему так хочется денег, почему бы ему не дать? В конце концов, что такое десять или одиннадцать монов?» Ему взбрело в голову снова щегольнуть своей щедростью и, вытащив из висевшего на животе мешочка три мона, он завопил:

– Нашел!

– Что нашел? Монеты? – возрадовался, услышав крик Асады, сидевший на берегу Аото: – Монеты? Точно? Монеты нашел?

Асада, понимая, сколь все это глупо, ответил:

– Да, монеты. Нашлись три мона. Почту за честь вам их передать.

Но только он двинулся к берегу, Аото закричал еще громче:

– Стой, не двигайся с места! Осмотрите то место как следует. Точно! Там они и должны быть. Я именно там их выронил. Вспомнил наконец! Именно там! Там должны быть еще восемь монов. Точно! Раз именно там я их выронил, где им еще быть, как не там! Эй, вы! Нашлись уже три мона. Давайте-ка, пошарьте как следует вокруг. – Он был возбужден до крайности.

Работники собрались вокруг Асады.

– Ну и чутье у тебя, братец! Или тебе кто-то нашептал потихоньку? Скажи-ка поточнее, где именно искать? А то я сейчас от холода околею. Как же тебе удалось найти? Повезло, ничего не скажешь, – говорили они, перебивая друг друга.

Асада окинул их серьезным взглядом:

– Да вы что? Кто мог об этом мне нашептать? Здесь другое. Все дело в пальцах ног.

– Пальцах ног?

– Ну да. Вы ведь руками действуете, вот у вас ничего и не выходит. А если ощупывать дно так, как я, вот смотрите – пальцами ног, то сразу и найдется, – с этими словами он, передвигаясь какой-то странной походкой, стал топтаться по гальке на дне, потом улучив момент, когда все взоры были устремлены на его ноги, потихоньку извлек из мешочка на поясе два мона.

– Ну-ка, ну-ка… – пробормотал Асада, потихоньку опуская руку с зажатыми в ней монетами в воду, и тут же закричал: – Есть!

– Что есть? – сразу же отозвался Аото. – Неужели монеты?

– Да, извольте видеть. Два мона, – ответил Асада и поднял вверх руку.

– Стой! Не двигайся с места! Эй, вы! Ищите там! Надо же, этот парень сумел всех переплюнуть! Поднажмите-ка и вы, ребята! Поднатужьтесь! Давайте, скорее в воду! – Дрожа от возбуждения, Аото принялся еще энергичнее командовать рабочими.

Передвигаясь странным образом, они усердно шарили ногами по дну. Теперь им не было нужды опускаться на корточки, отчего все почувствовали облегчение. От радости они принялись танцевать, размахивая факелами. Сидевший на берегу Аото, недоуменно на них глядя, закричал:

– Немедленно прекратите паясничать!

Но ему ответили, что именно таким образом легче всего отыскать деньги, так что ему ничего не оставалось, как с мрачным видом наблюдать за танцами. Вскоре Асада потихоньку извлек из мешочка еще три мона, потом еще один, при этом каждый раз оглашал воздух криками:

– Есть! Нашел!

– Вот она! Нашел!

В результате получилось, что он один нашел все одиннадцать монов.

Сидевший на берегу Аото обрадовался чрезвычайно, он три раза пересчитал полученные от Асады одиннадцать монов – ну да, точно одиннадцать – ссыпал звенящие монеты в мешочек и, ухмыльнувшись, сказал:

– Да уж, Асада, потрудился ты сегодня на славу. Благодаря тебе удалось спасти государственное добро. Тебе причитаются наградные в один рё. Монеты, упавшие в реку, бессмысленно истлевают, а деньги, которые передаются из рук в руки, навечно остаются в этом мире. – С такими прочувствованными словами он передал Асаде один рё, затем проворно сел на коня и удалился под дробный стук копыт.

– Ну и дурак же он, – сказали работники, глядя ему вслед.

Этим людишкам, привыкшим по мелководью перебираться через реку мудрости, не дано проникнуть в глубины сокровенных мыслей Аото, они могли только насмехаться над ним: «Он, видно, из тех, кто мон наживает, а сто проживает!» Но ничего не поделаешь, низкий человек всегда ужасно мелочен, и исправить его невозможно.

Так или иначе, Асада решил, что на нежданно-негаданно полученные три рё стоит сегодня же вечером повеселиться вволю. Проявив свойственную ему щедрость, он, забыв обо всем – и о жадности низких людей и о наставлениях Аото, призывающего к бережливости, – тут же добавил к трем рё еще один, лично полученный им в качестве награды, после чего, совершенно обезумев, они закатили роскошный пир, какого никто из них еще и не видывал. Асада, конечно же, был душой компании. Все его расхваливали:

– Вот, благодаря тебе, братец, оказались сегодня вечером в настоящем раю.

Асада же, хотя можно было и промолчать, сказал:

– На самом-то деле этот Аото просто болван. Ему и в голову не пришло, что деньги я взял из собственного кошелька.

И ухмыльнулся, скривив рот. Все так и ахнули и, хлопая себя по коленкам, принялись угодливо восхвалять Асаду:

– Надо же было такое придумать, вот уж спасибо тебе, братец! В другое время ты бы с твоими способностями поднялся бы куда выше этого Аото.

Пиршество становилось все более шумным, казалось, все просто обезумели, но ведь всегда найдется хоть один здравомыслящий человек. Вдруг откуда-то сбоку послышался крик:

– Да ты, Асада, просто дурень! – Какой-то маленький человечек, побледнев, сверлил Асаду глазами. – Тошно слушать, как ты бахвалишься, что ловко провел Аото, мне даже пить расхотелось. Ты просто ужасный человек, Асада! Меня и раньше бесила твоя лошадиная морда, особенно когда ты начинал умничать, но я не предполагал, что ты способен так морочить людям голову. Меру надо знать! Вот дурак! Аото руководили самые благородные намерения, а твои недостойные уловки свели их на нет, получилось, он как бы приплатил вору за то, что тот украл. Надувать людей еще хуже, чем красть. Неужели тебе не стыдно? Подумай хотя бы о собственной судьбе. С человеком, которому на всех наплевать, может приключиться самое ужасное, это уж точно. Я больше знаться не желаю с вами со всеми. Забудьте обо мне, я не имею теперь к вам никакого отношения. С сегодняшнего дня я буду почтительным сыном, исполняющим свой долг. И нечего смеяться. Когда я вижу, как жалок этот мир, у меня почему-то всегда возникает желание быть почтительным сыном. Со мной и раньше случалось нечто подобное, но именно сегодня я почувствовал в себе достаточную силу духа. Отныне, очистившись от скверны, я не буду водиться с дурными людьми, а стану добросовестно исполнять свой сыновний долг. Человек, не исполняющий сыновнего долга, все равно что скотина. И нечего смеяться! Отец, мать, простите мне те грехи, которые я совершал до сих пор, будучи непочтительным сыном.

Так разглагольствовал этот человечек, подкрепляя свои рассуждения самыми неожиданными доводами. Потом заплакал в голос и, плача, побрел домой, а на следующее утро встал пораньше и принялся помогать родителям: собирал хворост, вил веревки, мастерил сандалии. Скоро его стали восхвалять как почтительного сына, вот-де какой молодец, потом его призвали к князю Токиёри, и семье его было обеспечено счастливое процветание в будущем. Но об этом я расскажу как-нибудь в другой раз.

Итак, введенный в заблуждение хитрыми уловками Асады младший начальник левой придворной охраны Аото Фудзицуна вернулся в тот вечер домой в чрезвычайно благодушном настроении. Призвав к себе жену и детей, он стал им рассказывать о том, как, переправляясь через реку Намэригаву, вытащил мешочек для кремней и уронил в воду одиннадцать монов, после чего, не в силах смириться с тем, что государственное добро обречено вечно тлеть на дне реки, призвал работников, вручил им три рё и приказал во что бы то ни стало, даже если придется искать на дне ада, найти монеты, в результате один смекалистый малый стал шарить по дну речному пальцами ног, и ему удалось быстро отыскать все одиннадцать монов, за что он получил награду в один рё.

– Понимаете ли вы, что двигало вашим отцом, решившимся потратить целых четыре рё ради того, чтобы отыскать какие-то одиннадцать монов? – спросил он и, светло улыбаясь, оглядел собравшихся.

Они немного поколебались, потом закивали, но не очень уверенно.

– Думаю, что понимаете, – торжествующе произнес Аото и с удовольствие повторил наставление, ранее данное на берегу реки работникам. – Валяющиеся на дне реки монеты – чистый убыток для страны. А деньги, которые я передал людям, будут обращаться в мире и станут всеобщим достоянием.

– Папаша, – спросила смышленая восьмилетняя дочь, удивленно моргая глазами. – А откуда вы знаете, что уронили именно одиннадцать монов?

– Ах, это? О-Рицу, ты умна не по годам. Хороший вопрос. Я каждое утро ухожу в присутствие, положив в мешочек сорок монов. Сегодня я потратил там три мона, так что в мешочке должно было остаться тридцать семь монов, а там было всего двадцать шесть, ну-ка посчитай, сколько я уронил?

– Но, папаша, сегодня, когда вы шли утром на службу, вы около храма встретили меня и дали мне два мона для нищих.

– А ведь точно. Я и забыл, – поразился Аото.

То есть получалось, что в реку упали девять монов. Упали девять, а на дне реки оказалось одиннадцать. Чудное дело! Ну, Аото не был болваном. Он тут же сообразил, что все это, видимо, проделки того придурковатого наемника, которого зовут вроде бы Асада. Вообще-то и эта его идея, что искать лучше не руками, а ногами, тоже походит на издевку. «Так или иначе, завтра вызову этого Асаду в присутствие и допрошу его хорошенько», – решил он. И лег спать в самом скверном расположении духа.

Любое мошенничество неизменно бывает разоблачено. Даже такой ловкач, как Асада, не смог объяснить, почему упало девять монов, а найдено было одиннадцать.

– Ах ты, наглец, да как ты смеешь обманывать начальство, – вскипел гневом Аото. – Я бы тебя просто разорвал на части, но меня слишком тревожит судьба тех девяти монов, которые лежат на дне, поэтому я подожду, пока ты их найдешь, причем ты будешь искать их сам, один, и пусть на это потребуется десять, двадцать лет, вся твоя жизнь. А чтобы ты опять не схитрил и не достал деньги из своего кошелька, будешь искать голышом и в дождь, и в ветер, перекопаешь все русло реки и не выйдешь на берег, пока не найдешь все девять монов, а с берега за тобой будут постоянно следить.

Его голос прогремел, как гром небесный. Да, страшен гнев целеустремленного человека. С того самого дня Асада, раздевшись догола, обыскивал реку под суровым надзором низших чиновников. На десятый день он нашел один мон, спустя двадцать дней – еще один. Скоро с прибрежных ив осыпались листья, высохшее русло реки стало по-зимнему невзрачным, а Асада все так же молча размахивал мотыгой и перекапывал гальку, вместо монет извлекая со дна дырявые кастрюли, старые гвозди, разбитые пиалы, все это громоздилось на берегу беспорядочными кучами, и иногда какая-нибудь пронырливая старушонка, ковыляя, спускалась к реке и начинала докучать надсмотрщикам вопросами, вроде таких: когда-то я уронила здесь шпильку, она еще не нашлась? Ее спрашивали, когда именно это произошло, на что она обычно отвечала, что точно не помнит, но вскоре после того, как вышла замуж, то есть лет шестьдесят или семьдесят назад, после чего получала выговор от надсмотрщиков. Гладкую реку Намэригаву стали называть Голая река – Хадакагава, она стала одной из достопримечательностей Камакуры. А на девяносто седьмой день, когда была перекопана все земля реки на протяжении трехсот кэнов, Асада обнаружил-таки все девять монов, после чего состоялся еще один его разговор с Аото.

– Ну что, негодяй, понял теперь? – спросил Аото, а Асада, беззастенчиво подняв голову, ответил:

– Прошу вас вернуть мне те одиннадцать монов, которые я извлек из своего кошелька.

Впоследствии люди, смеясь, передавали друг другу эти слова: вот уж и в самом деле песня ведомого на казнь.