31 июля. Когда Улавес закончил сварку фок-штага и последний был поставлен на место, мы снова покинули Конгс-фьорд и пошли вдоль берега к северу, при чудной тихой погоде.

Пришлось пока отказаться от продолжения намеченных нами работ по исследованию Атлантического течения до западной границы плавучих льдов. Это заняло бы слишком много времени, а на севере нас ожидали более важные задания.

Мы пошли вдоль берега с Семью Ледяными горами. Это большие ледники, которые при небольшом и ровном наклоне стекают в северном направлении к морю, отделившись от сплошного ледяного покрова внутри страны; все семь параллельны друг другу; разделяющие их вершины имеют форму палаток.

Дальше к северу страна становится все более дикой и изрезанной, все чаще видны вершины, перемежающиеся повсюду снежными полями и ледниками. Горы, которые здесь принимают более четкие очертания, сложены из гранитов и гнейсовых гранитов.

К северу от полуострова Гуля внезапно открывается широкий вид на Магдалена-фьорд: вершины и ледники, ледники и вершины; куда ни глянь – кругом настоящая родина северного ветра.

Этот фьорд считается одним из самых диких и величественных на Шпицбергене. Но мы в данный момент не были расположены любоваться его красотами, так как уже достаточно нагляделись на снег, камни и зимние пейзажи.

Нас гораздо больше интересовала яхта, стоявшая на якоре по ту сторону фьорда; к ней мы и направились.

Это была яхта «Сёстры» из Тромсё. Сам шкипер стоял на палубе, и мы его окликнули. Он заявил, что пришел с «западных льдов»[103] и ничего не знает о состоянии льдов на севере. Они успели зайти только в Конгс-фьорд. Это была та самая яхта, которую мы, возвращаясь из нашего рейса в открытое море 27 июля, видели у мыса Митра лавирующей к северу.

По словам шкипера, он стал здесь на якорь и решил спокойно выжидать, не желая входить в лед на севере, пока на северном горизонте видна темная стена низких облаков и тумана. Это, по его мнению, надвигался северо-восточный шторм.

Мне показалось странным, что старый полярный шкипер стоит здесь без дела из-за того, что на севере, как он полагал, задуло.

Мы, конечно, видели, что над вершиной острова лежала шапка тумана и что море на севере почернело. Но тут вокруг нас была зеркальная гладь, паруса повисли, как тряпки, и мне казалось, что не так уж дело плохо, чтобы нельзя было тронуться с места. Лучше не терять даром времени и продолжать путь. Никакого смысла нет сидеть тут и ждать чего-то.

Да, да, мы можем поступать как нам угодно, сказал шкипер, но все-таки он посоветовал бы нам вначале держаться подальше от берега из-за малых глубин, которые тянутся далеко на запад от Датского острова.

Так мы и сделали, но не успели еще отойти далеко, как подул ветер – больше, чем нужно. С зарифленными парусами, вспенивая воду, пошли мы к проливу.

Ветер дул шквалами. Так как я хотел бросить якорь в бухте Вирго, находящейся где-то в проливе, то решил, что лучше теперь же совсем убрать паруса, чтобы их не слишком трепало, когда придется лавировать к якорной стоянке.

Впрочем, я был уверен, что мы будем защищены от ветра в узком проливе между высокими горами.

Но по мере того, как мы продвигались вдоль острова Амстердам, шквалы становились все сильнее и сильнее; очевидно, шкипер был прав, говоря, что с острова «падает шторм». Ветер налетел с невероятной силой и такой холодный, что меня пронизывало насквозь, словно ледяными иглами, пока я стоял на вантах, высматривая могущие встретиться мели.

Когда мы прошли примерно половину пролива, шторм хватил настолько сильно, что «Веслемё», хотя и без парусов, дала такой крен, что реи почти окунулись в воду. Я был более чем доволен, что наверху у нас не осталось ни клочка парусины. Если бы мы не убрали парусов, с которыми вошли в пролив, судно было бы брошено плашмя на воду.

Вскоре показались строения на берегу бухты Вирго. Сначала один домик поменьше в самом восточном углу бухты. Здесь проживал Андрэ перед тем, как отправился в свой полет на воздушном шаре. Затем мы увидели еще строения. По всей вероятности, это были остатки ангаров Уэльмана[104]. Тут же находилась его «вилла».

Однако у нас не было никакой охоты становиться на якорь в этой бухте при таком шторме, который взвихривал клочья пены и гнал их над водой. Мы пошли мимо.

У восточного своего устья пролив мелок. Здесь его перегораживает риф. Но старый шкипер говорил нам, что на середине будет саженей пять глубины[105].

Медленно продвигались мы вперед, я все стоял на вантах и высматривал, а ветер завывал над нами.

Совсем близко я разглядел с обеих сторон мели. На них держались стамухи[106], особенно много их было на юге; морское дно было видно ясно.

Впереди виднелся битый лед.

Однако что это, не обман ли зрения? В Смеренбург-фьорде, по-видимому, стоял штиль; вода там была совершенно гладкой, тогда как здесь свирепствовал такой шторм, что мы не могли поставить самый маленький парус.

Но мы не ошиблись, в самом деле так оно и было.

Лавируя между льдинами, мы вышли на глубокие воды фьорда, где было так тихо и спокойно, как в мирный воскресный день в Хардангер-фьорде. Ветра как будто и не бывало и быть не могло ближе чем на расстоянии нескольких дней пути, а шторм, только что трепавший нас в проливе, был просто дурным сном!

Но стоило нам оглянуться назад, нас охватывало прежнее жуткое чувство. Над островом Амстердам все так же нависала шапка тумана, а воды пролива по-прежнему чернели от шторма.

Мы пересекли фьорд и бросили якорь у противоположного берега при полном штиле. Непостижимо! Этот фьорд выходит прямо в открытое море к северу, и всего два-три километра отделяют эту невозмутимую ясную гладь от черного шторма в проливе!

Берега здесь поражали своими контрастами. Восточный берег фьорда был от свежевыпавшего снега сплошь белый до самого моря, тогда как на западном берегу и по всему побережью дальше к югу скалы были совсем черные – особенно ближайшие к берегу и еще на порядочное расстояние внутрь страны.

Можно подумать, что стоит самая глубокая зима. Сверкая снегом, тянется страна к югу, навстречу могучим ледникам в глубине фьорда. По соседству с нами в море тоже спускается ледник, обрываясь высокой ледяной стеной. По какому-то странному случаю ему дано имя моего прежнего корабля; он называется Фрам-глетчер. Впрочем, знакомые имена окружают нас здесь со всех сторон. Там к югу возвышается гора Свердрупа[107], а за ледником, внутри страны, находятся горы Арчера и Скотт-Хансена и несколько севернее последних – гора Блессинга[108]. Вообще здесь место хорошее; должно быть, оно-то и обозначалось на старинных голландских картах названием Удобный, или Уютный, мыс, Makelijk Oud, что вполне отвечает здешним ветровым условиям.

Но в целом все-таки получается что-то совсем фантастическое: там, в проливе, к западу от нас, все еще продолжает свирепствовать шторм, налетая с окутанного туманом острова, а здесь – мирный, тихий фьорд, где ни ветерка, где с ясного неба светит полуночное солнце, а острые вершины, белые скалы и ледники глядятся в зеркало фьорда.

Никогда и нигде, даже в норвежских фьордах, не наблюдал я такой громадной разницы местных условий и такого поразительно резкого перехода между режимом ветра в двух близких местностях.

Скорость ветра в проливе я определяю по меньшей мере в 20 метров в секунду, а пожалуй, и выше – когда он дул особенно сильно; в этом же фьорде, всего в 2–3 километрах расстояния, скорость ветра равнялась нулю! И, судя по словам капитана «Сестёр», так продолжалось уже несколько дней. Насколько я понял, он около недели стоял в Магдалена-фьорде, ожидая перемены ветра.

Вполне удовлетворительное объяснение этого явления подыскать затруднительно, тем более что мы не имели возможности произвести наблюдения над атмосферным давлением и температурой воздуха в разных точках этой местности. Мне думается, что здесь в общих чертах происходит нечто в таком роде: поверхность суши была все последнее время сравнительно охлаждена, о чем, между прочим, говорит этот нетающий свежий снег в окрестностях фьорда. И мы сами уже сколько времени испытывали – даже находясь гораздо южнее – суровую и холодную погоду.

Поэтому суша оказалась значительно холоднее, чем поверхность открытого моря дальше к северу.

Температура воздуха над сушей, в противоположность обычным условиям в других местах, была всего холоднее у самой поверхности земли и возрастала с высотой.

В открытом море условия оставались обычными. Температура воздуха была выше всего у самой поверхности моря и с увеличением высоты понижалась.

Самый нижний и холодный слой воздуха над сушей и горами, вследствие своей большей тяжести, опустился в долины и по ним стек к устью Магдалена-фьорда и Смеренбург-фьорда, а быть может, достиг даже наружной стороны острова Амстердам. Но в открытом море этому слою было трудно удержаться, так как воздух там несколько нагревается водной поверхностью.

Если на море дует северный или северо-восточный ветер, направленный в сторону суши, то он встречает вышеупомянутый тяжелый слой воздуха, лежащий словно щит над побережьем и прилегающей к нему частью моря. Более легкий, приносимый ветром воздух не в силах вытеснить тяжелый слой и принужден подняться над ним; в нижележащем холодном слое над побережьем и фьордами царит в это время полнейший штиль.

Однако холодный слой не достигает вершины горы острова Амстердам. Поэтому воздух, гонимый северо-восточным ветром вверх по наклонной плоскости, наталкивается на эту вершину. Оказываемое ею сильное сопротивление вызывает вихревые движения в атмосфере, и воздух вынужден стремительно подняться вверх. Вследствие происходящего при этом расширения и охлаждения воздуха содержащиеся в нем водяные пары сгущаются – образуется шапка тумана над горной вершиной.

На кругом подветренном склоне горы воздух, напротив, с громадной силой всасывается вниз. Холодный воздух внизу вытесняется, и сильный падающий ветер достигает здесь самого уровня моря.

Это и есть тот самый ветер, который мы встретили к юго-западу от острова Амстердам, на пути к последнему, и который в самом проливе дул с особенной силой.

На северо-восточной стороне острова холодный воздух, державшийся над сушей, захватывал также известную полосу над морем, поэтому здесь на уровне моря и было маловетрие.

Дальше в море, где воздух с северо-востока начинал подниматься выше холодного слоя, водяные пары тоже сгущались, и там мы видели темную стену тумана.

Условия, подобные вышеописанным, я наблюдал во льдах у восточного побережья Гренландии, где на весьма коротких расстояниях может возникнуть большая разница в силе ветра.

Мы стояли тогда во льдах с внутренней стороны кромки, наслаждаясь солнцем и штилем, и видели, как всего в нескольких милях от нас промысловые суда с зарифленными парусами боролись со свирепым штормом. И здесь, очевидно, воздух над холодной поверхностью льдов сильно охладился, вследствие чего температура там оказалась наиболее низкой, повышаясь с увеличением высоты.

Нижний, холодный и тяжелый слой воздуха лежал неподвижно, образуя своего рода щит надо льдами и над небольшим примыкающим к ним пространством моря. Шторм с моря не мог вытеснить этот воздух и должен был подняться над ним.

1 августа. Проснувшись и выйдя утром после завтрака на палубу, мы увидели в ясном воздухе остров Амстердам без туманной шапки на вершине, белой от свежевыпавшего снега. Значит, ветер улегся и там.

«Сёстры» уже догнали нас; судно стояло на якоре немного подальше к северу.

У нашего машиниста сломался болт, придерживающий крышку цилиндра, и он предложил нам отправиться к дому Уэльмана в бухте Вирго, чтобы там подыскать подходящий болт.

Мы запустили мотор и отправились. Внутренняя часть бухты Вирго была забита льдом, так что пришлось бросить якорь мористее. На веслах подошли затем к ледяной кромке и по льдинам выбрались на берег.

На этом самом месте американец Уэльман несколько лет подряд раздувал интерес к своей экспедиции и надувал свой шар[109].

Любопытное это было предприятие. Все сведущие люди заранее были убеждены, что план Уэльмана достичь Северного полюса был совершенно невыполним. Тем не менее Уэльман снискал поддержку одной американской газеты, которая взяла на себя все расходы – чрезвычайно крупные.

«Сёстры» в Магдалена-фьорде

Уэльман был свидетелем сенсации, вызванной неудачным полетом Андрэ[110], и решил использовать эту сенсацию в широких масштабах.

Несколько лет подряд – с 1906 по 1909 год – все газеты в мире забрасывались информациями о каждом шаге тех, кто готовил эту замечательную экспедицию, а также о всех подвигах, которые она намеревалась совершить, и о всех используемых для ее снаряжения самых современных изобретениях.

Прежде всего на Медвежьем острове предполагалось оборудовать радиостанцию ради избавления всего мира от мук неизвестности относительно того, что в каждый данный момент собирается предпринять Уэльман. К сожалению, этот мировой интерес так и не вызвал радиостанцию к жизни и деятельности.

Затем появилось сообщение, что экспедиция везет с собой необыкновенные, никогда еще не испробованные и вообще впервые сконструированные моторные сани, о которых, разумеется, можно было сказать с уверенностью заранее, что в плавучих льдах, где их собирались применить, они никуда не годятся.

Старые испытанные средства и лыжи, очевидно, представляли мало интереса для столь современной экспедиции, которая собиралась перещеголять все, чем мы, бедные, до сих пор обходились. Кроме того, применение этих добрых старых средств требовало ведь и некоторой тренировки.

О самом шаре говорилось очень мало; впрочем, Уэльман и в этой отрасли не обладал никаким опытом. Известно было только, что шар строился одной парижской фирмой и отличался от прочих аэростатов того времени разве только тем, что, как заявил о нем Уэльман, способен был дольше любого современного воздушного шара держаться в воздухе, имея в виду поставленную ему цель – длительный полет к полюсу и обратно.

Зато нам довелось услышать об удивительнейшем изобретении, несомненно принадлежавшем Уэльману и, конечно, являвшемся самым великим открытием, какое ему удалось совершить в области воздухоплавания.

Дело шло ни больше ни меньше как о «колбасе», самой длинной «колбасе» в мире, которая должна была послужить гайдропом[111] во время полета шара над льдами к Северному полюсу.

«Колбаса» проектировалась 50-метровой длины, с начинкой из смеси сушеного мяса, гороха и других вкусных вещей; снаружи ее предполагалось покрыть стальной чешуей, чтобы она легче скользила.

Нижний конец этой «колбасы» будет волочиться по льду. От него, конечно, станут отрываться куски, когда «колбаса» начнет цепляться за неровности торосистых льдов. Эти куски так и останутся лежать и будут показывать дорогу на обратном пути. Если же воздушный корабль по той или иной причине потерпит крушение (а это было весьма возможно), то отважные путешественники, возвращаясь обратно в моторных санях, которых, кстати сказать, у них не было, не только легко сумеют ориентироваться в пути, благодаря этим кускам «колбасы», но будут и питаться ими. Жаль только, что эти куски «колбасы» не могли заодно содержать бензина для моторов.

Обо всех этих ценных измышлениях во всех подробностях сообщалось всему свету в течение нескольких лет подряд, но, к сожалению, лишь медленным путем, обыкновенной почтой, так как устройство беспроволочного телеграфа все как-то не налаживалось. Кроме того, пассажирские пароходы каждое лето доставляли сотни туристов на Шпицберген, где Уэльман играл роль аттракциона.

Один наивный знаток Арктики, пораженный всей этой историей, предложил Уэльману испытать для начала свой шар в более доступных областях, чтобы узнать, как далеко и долго он может пролететь. Обыкновенному смертному такой совет показался бы весьма благоразумным. Но Уэльман отверг его с презрением. Ведь так мог поступить каждый дурак! Самым великим и сенсационным в его плане было именно то, что ни одна деталь спроектированного снаряжения никогда не испытывалась на практике.

И потом: что скажут на это американские газеты? Если предположить, что попытка не удалась бы, что было довольно вероятно, – какую же сенсацию мог бы вызвать в мировой прессе полет, предпринятый, например, всего-навсего из Парижа, да к тому же неудачный? Если же попытку предпринять на Шпицбергене, да еще под вывеской Северного полюса, – тогда другое дело. Тут все дело было именно в том, чтобы выбрать самое что ни на есть неосуществимое. Тогда уже никто не станет критиковать, если затея не удастся.

В 1906 году Уэльман приехал сюда, чтобы начать приготовления, и мир узнал, что для своего великого полета он выбрал исходным пунктом самое замечательное место – то самое, которым некогда воспользовался Андрэ. Доходили до нас и многие другие известия, но только не известие об осуществлении полета на север в течение лета 1906 года.

И следующим летом дело оставалось в том же положении. Опять появились многочисленные известия о событиях – как совершившихся, так и ожидавшихся в будущем.

Наконец мы услыхали, что шар надут и что Уэльман собирается лететь. Лето проходило, но Уэльман все не летел. Партии туристов одни за другими возвращались разочарованные, так и не дождавшись исторического момента.

Когда почти все разъехались, осенью, Уэльман в один прекрасный день все-таки полетел – кажется, 9 сентября – при западном ветре, дабы заранее застраховать себя от опасности, что шар вдруг унесет ветром к северу. Воздушный шар пронесся только через Смеренбург-фьорд, где он упал по ту сторону залива на ледник, потерпел аварию, а весь экипаж благополучно спустился с ледника без всяких моторных саней.

После этого Уэльман уехал обратно в Европу с целью сообщить о своем великом достижении и построить новый шар.

С этим шаром он вернулся на Шпицберген в 1909 году, на этот раз на собственной моторной шхуне «Арктик». Наконец наступил и великий момент. Новый шар был надут и, уже готовый, ожидал в ангаре первой возможности вылететь. Весь мир дрожал от нетерпения.

Наконец 15 августа 1909 года вместе с наступлением благоприятной погоды представилась возможность осуществить полет; шар вывели из ангара, причальные канаты были отданы, и он величественно полетел над бухтой Вирго к открытому морю. На этот раз он действительно пролетел несколько километров к северу, с «колбасой» в качестве гайдропа.

Экспедиция достигла плавучих льдов, потеряла там по какой-то причине причальную «колбасу», и тут Уэльман неизвестно почему решил, что пролетел достаточно далеко и что пора спуститься. Была выброшена новая «колбаса» с ледовым якорем, чтобы зацепиться за льдины.

К счастью, поблизости находилась экспедиция Исаксена на корабле «Фарм». Исаксен поспешил на помощь, вызволил шар и доставил его в бухту Вирго; во время пути шар все время рвался как бешеный в разные стороны, а болтавшаяся «колбаса» со своим ледовым якорем грозила разбить спасательное судно. Почему шар не полетел обратно сам, так и осталось неизвестным.

При введении шара обратно в ангар произошел несчастный случай. Кто-то пробил дыру в бензиновом баке, вследствие чего бензин весь вылился, носовая часть гондолы поднялась и тяжелый мотор упал с кормы, чуть не придавив дюжину людей, удерживавших шар. Они отскочили в разные стороны и выпустили из рук причальный канат. Лишенный балласта (мотора), шар стремительно поднялся ввысь, там вследствие внезапного расширения газа лопнул и пустым мешком шлепнулся в бухту, где туристы и прочие зрители сообща разнесли его на клочки, так как каждый хотел взять себе на память кусочек.

Уэльман тотчас сел на свое судно «Арктик» и немедленно отбыл в Европу, чтобы первым привезти и распространить вести о новых своих достижениях. Кроме того, он намеревался начать постройку нового воздушного корабля, который должен был достигнуть полюса на следующий год.

В это время доктор Кук[112], превосходный конкурент Уэльмана, вернулся на родину и сообщил всему свету, что уже побывал на Северном полюсе и даже, по-видимому, при столь же фантастических обстоятельствах. А затем явился и Пири[113].

Уэльман, очевидно, сообразил, что многотерпеливая публика теперь с трудом согласится жевать Северный полюс еще целый год, и со свойственной ему смелой решительностью мигом переменил вывеску, заявив, что после всех подвигов, совершенных им на Севере, он предпримет теперь перелет через Атлантический океан.

Этот великий план тоже вызвал сенсацию своей невыполнимостью. С теми средствами, которыми располагали в это время, проектируемый перелет был еще неосуществимее плана полета на Северный полюс. Поэтому мировая пресса опять занялась Уэльманом.

Он действительно полетел, и вдобавок так же счастливо, как и со Шпицбергена. В тот момент, когда ему предстояло покинуть потерпевший аварию шар (в некотором расстоянии к востоку от берегов Америки), весьма кстати подоспел пароход, подобрал Уэльмана с его товарищами и доставил их на родину.

Еще до своих двух полетов на воздушных шарах Уэльман побывал в двух полярных экспедициях, которые обе увенчались одинаковым успехом. Целью первой его экспедиции были плавучие льды к северу от Шпицбергена, и совершил он плавание на норвежском пароходе «Рагнвальд ярл».

И тогда он тоже прихватил с собой одно замечательное свое изобретение, знаменовавшее целый переворот в области полярных исследований. Это были алюминиевые лестницы, с помощью которых он собирался карабкаться со льдины на льдину. Судно вскоре было затерто льдами и потонуло. В течение нескольких дней, кажется, четырех, Уэльман предпринимал героические попытки достичь Северного полюса по льдам, пользуясь своими лестницами. И действительно: продвинулся вперед на несколько километров, но вовремя повернул вспять и, затратив огромные усилия, потерпев лишения, спасся – опять его выудил кто-то.

Отправляясь во второе свое плавание, он отказался от алюминиевых лестниц. Последние, насколько мне помнится, были заменены резиновой лодкой, которая могла без ущерба вынести сжатие льдами.

Кроме лодки, взяты были обыкновенные сани с собаками. Уэльман зимовал на Земле Франца-Иосифа, а весной двинулся по направлению к северу и, увидав льды Северного Ледовитого океана, решил, что теперь открыть Северный полюс пустячное дело – осталось ведь только ехать все прямо по льду. Но тут он вывихнул себе ногу, и его опять доставили обратно.

Этот удивительный человек показал, каким образом можно с помощью одного искусства рекламы оставаться в течение нескольких лет центром напряженного внимания всех газет мира, не дав им, в сущности, ни единого сколько-нибудь ценного сведения. Вся суть здесь в том, чтобы знать, какой материал требуется газетам для удовлетворения духовных потребностей широкой публики, а по части такого знания Уэльман поистине не имел соперников.

По всей бухте Вирго были рассеяны руины и обломки этого шарлатанства. Печальное зрелище.

Ангар для воздушного шара был снесен ветром после того, как бесцеремонные промышленники поживились здесь стальными штангами и другими полезными материалами. Среди камней валялась всевозможная утварь: железные бочки из-под бензина, ящики, инструменты и орудия, консервные жестянки, всевозможных размеров мотки проволоки, баллоны от кислорода, целые тонны железных опилок, плющильные винты и т. п.

Тут же стояли приборы для добывания водорода.

Большинство полезных и ценных предметов, в особенности металлических, было, наверное, уже растащено, но все же их оставалось еще достаточно – промышленники и туристы не успели растащить все.

Жилой дом был большой и просторный, но неуютный. Коридор с выходившими в него несколькими комнатами шел вдоль всех внешних стен дома, замыкая внутри большое помещение, где обитатели дома могли, конечно, собираться, но где окна совсем отсутствовали, так что ничего не было видно; свет падал из небольшой вышки на крыше.

В доме имелась ванная комната с уцелевшей ванной, далее кухня, темная фотографическая комната и ряд других помещений.

Дом находился еще в хорошем состоянии, то есть стены, потолки и полы были целы, но из дверей были вырваны замки, ручки и прочие металлические части, так что все двери стояли настежь, открывая помещения всем ветрам и погодам.

Очевидно, хищения производились промышленниками, и такое доказательство алчности европейцев могло заставить призадуматься. Какая разительная противоположность морали туземцев!

Эскимос, найдя в море ценный кусок плавника, буксирует его к берегу, вытаскивает и ставит стоймя на берегу, за линией самого высокого прилива. Он знает, что всегда может вернуться, даже спустя несколько лет, и найти свой кусок дерева – если только за истекшее время здесь не побывал европеец. Проезжающие эскимосы никогда не тронут чужой собственности, как ни ценен для них плавник – единственный их материал для поделок.

Миддендорф[114] рассказывает о сибирских ненцах: несмотря на ненасытную жадность, с какой они смотрели на его бочонок с водкой, когда он угощал их, он спокойно мог оставлять этот самый бочонок и бутылки с водкой среди тундры открыто, без всякого присмотра. Ненцы никогда их не трогали. Как вышли бы из подобного испытания наши европейские охотники и промышленники?

Миддендорф нашел выкинутую на сушу лодку, которая, по-видимому, пролежала не меньше сотни лет на пустынном берегу тундры. Тем не менее ненцы не взяли с нее ни одного гвоздя, хотя железо в те времена представляло для них большую ценность, нежели червонное золото для европейского промышленника.

Что же сказать, если ни на одном окне, ни на одной двери на Шпицбергене не сохранилось ни петель, ни задвижек, ни замков? Все стояло настежь, так что снег и лед могли беспрепятственно попадать в дома и разрушать их. Обо всех остальных разграбленных предметах лучше промолчать.

Можно, конечно, возразить, что промышленники считали эти жилища покинутыми, смотрели на все как на имущество без хозяина. К сожалению, однако, они точно так же разграбили хижины, специально поставленные и снабженные запасами с целью оказания помощи морякам, потерпевшим крушение и вынужденным зимовать на Севере.

Нет, какие ни подыскивай тут извинения и объяснения, нельзя не признать огромной разницы между понятиями о честности у первобытных народов и у европейских промышленников.

Да и почему только у промышленников? Мы сами пришли сюда поживиться нужным материалом. Мы нашли плющильные винты, которые можно было приспособить вместо болтов, и, кроме того, годные для натягивания фок-штага, и забрали с собой несколько штук. Нам они очень пригодились, тогда как здесь их валялась масса без всякой пользы.

Прибавьте еще туристов, которые приезжают сюда, чтобы повсюду нацарапать свои имена и набрать здесь сувениров.

Между тем простой неиспорченный ненец или эскимос едва ли позволил бы себе взять что-нибудь.

Откуда такая разница? Неужели мы по природе хуже их? Быть может, мы о законе имеем такое же понятие, как тот министр, который совсем недавно покупал незаконным путем и по незаконной цене масло? Когда крестьянин-продавец сказал ему, что это не по закону, высокий чиновник возразил: «Не беспокойся об этом, добрый человек, закон только для простых людей».

Я прошелся вверх по каменной россыпи, чтобы взглянуть на море: как обстоят там дела со льдами, на севере. По-видимому, там были порядочные пространства открытой воды.

В это время остальные побывали в домике Андрэ. Все было здесь как у американца, только поменьше размерами. И здесь тоже валялись части приборов для добывания газа и много других предметов.

Отсюда, значит, этот славный отважный человек отправился на воздушном шаре в свой рискованный полет, из которого так и не вернулся.

Какая противоположность тому американскому газетному предприятию!

У Андрэ были серьезные намерения. Его план был смел – быть может, даже слишком. Но план этот был выработан на основании научных расчетов и теорий, и в выработке его принимали участие выдающиеся ученые. Андрэ предполагал, что при помощи гайдропа сумеет до известной степени управлять своим аэростатом, и надеялся на воздушные течения, которые перенесут его через полюс, а затем помогут добраться до населенных мест за тот срок, в течение которого шар, по его расчетам, продержится в воздухе. Все дело было в том, чтобы правильно выбрать момент старта – когда ветер подует в желательном направлении.

С такими целями он прибыл на Шпицберген в 1896 году и провел здесь все лето в ожидании благоприятного ветра. Не дождался и имел мужество вернуться на родину, не осуществив своего намерения, и выжидал еще целый год.

Как раз в то время «Фрам» высвободился из льдов и здесь, перед домиком Андрэ, 14 августа 1896 года стал на якорь, завершив свой дрейф через Северный Ледовитый океан.

Несколько дней спустя Андрэ покинул Шпицберген, чтобы повторить свою попытку на следующий год. Мы встретились с ним в Тромсё, и я с грустью вспоминаю этого смелого искреннего человека. За истекшее время выяснилось, что некоторые из предположений, на которых основывался его план, были не вполне правильны. Между прочим, и наши метеорологические наблюдения в течение плавания «Фрама» не оправдывали его расчетов. Весьма вероятно, что и сам Андрэ несколько утратил свою твердую веру в удачный исход предприятия. Тем не менее и он и его смелые спутники, Н. Стриндберг[115] и Р. Френкель[116], решили, что слишком много уже поставлено на карту, чтобы отказываться от этого плана. Возвращаться и ждать еще второй год, по его словам, было совершенно немыслимо. Оставалось только рискнуть – что бы там ни ждало впереди. При таких обстоятельствах они 11 июля 1897 года предприняли свой полет и – погибли.

Морж

Какое унылое, неуютное место выбрал Андрэ исходным пунктом своего полета! Закрытая со всех сторон пустынная бухта, словно котел с отвесными голыми стенами скал; берег, усеянный тяжелыми камнями, а напротив серая оголенная горная вершина острова Амстердам. Трудно было во всей стране найти место печальнее.

Стоя на склоне, я вдруг заметил, что лед пришел в движение и стал теснить «Веслемё», которая стояла на якоре с одним коком на борту. Надо было ее вызволить и как можно скорее сняться с якоря. Перепрыгивая по льдинам, мы достигли нашей лодки у края кромки льда и вовремя поспели на борт.

Мы пошли обратно в Смеренбург-фьорд и бросили якорь неподалеку от «Сестёр».

Вечером мы с Коре отправились опять на берег и застрелили на лету нескольких гагарок, которые стаями проносились по воздуху с быстротой и свистом стрел.

Вернувшись на наше судно, мы уже собирались сесть за ужин, как вдруг над головами у нас начался страшный топот, и с палубы нам крикнули, что показался морж.

Когда я поднялся наверх, команда лодки, спущенной со шхуны «Сёстры», уже зацепила моржа гарпуном, и охотник всаживал пулю за пулей в его громадную голову. Однако не так-то легко убить из 11-миллиметрового ремингтона животное, у которого толстая черепная кость покрыта, словно мягкой подушкой, толстым слоем кожи, жира и мяса. Наши на «Веслемё» оживились. Каждый хотел отправиться на берег помогать при вытаскивании редкостного чудовища. Коре проголодался и устал после хождения по крутой каменистой горе, ужин уже стоял на столе, но он на все махнул рукой.

Прежде моржи водились здесь в изобилии. Теперь их почти истребили в этих местах, и лишь изредка где-нибудь у западных берегов Шпицбергена попадается отдельный экземпляр этого животного.

2 августа. На следующее утро мы стали лавировать к северо-востоку мимо Норвежского острова. «Сёстры» шли впереди нас, и наши суда бросили якорь рядом, в проливе между островами. Там имеется надежная стоянка, вплотную под северным берегом. Лед, который дрейфует в проливе взад и вперед вместе с приливом и отливом, не заходит туда.

Мы поднялись на вершину острова, чтобы обозреть море на севере. Редкий лед тянулся до горизонта, но мы не могли различить, на каком расстоянии он переходит в пак. Небо сильно белело на горизонте: до пака, вероятно, было не очень далеко. Однако дальше к северо-западу, по-видимому, имелась бухта во льду, которой мы и могли воспользоваться.

На каменистом склоне мы наткнулись на нескольких гаг, которые еще сидели на яйцах. В каждом гнезде лежало всего по одному-два яйца. Другие гаги плескались со своими птенцами в воде у самого берега. Коре нашел там молоденькую крачку. Она подняла жалобный писк, когда я приблизился, чтобы сделать с нее снимок; мать с гневным криком налетала на нас сверху, словно желая клюнуть нас в головы.

Вечером у нас на борту был гость – капитан «Сестёр», спокойный скромный моряк старого доброго закала.

Такие люди не очень-то разговорчивы, в особенности когда дело касается их собственных переживаний. И даже сигара или стакан пунша не способны развязать им язык.

Он всю жизнь проплавал в Ледовитом океане. То была нелегкая жизнь, и не раз приходилось жестоко бороться за нее со льдами и штормами. Хуже всего бывало в «восточных льдах» ранней весной, когда стоял еще такой холод, что замерзали перекатывающиеся через палубу волны, команда не поспевала скалывать этот лед и обледеневшие такелаж и палуба так тяжелели, что грозили перевернуть судно. Но все знают, какие опасности связаны с такой жизнью, и незачем было о них распространяться. Если же и скажешь о них к слову, то коротко, поскольку это необходимо по ходу разговора для подтверждения какого-либо факта.

Громкие слова столь же чужды таким людям, как и гладкая речь. У них всегда было слишком много дела, чтобы находить удовольствие в болтовне. Поневоле вспоминаются слова Карлейля[117] о древних викингах, которые, стоя на палубе своих небольших кораблей, бороздивших далекие моря, даже не подозревали о собственной отваге.

Эти промысловые суда ежегодно выходят в море ранней весной, в марте или в апреле, и все лето крейсируют в Ледовитом океане – в Баренцевом море и западнее, в «западных льдах»[118], около Гренландии и Ян-Майена, а также к северу от Шпицбергена – и бьют тюленей, там и сям лежащих на льдинах или плывущих в воде. В большинстве случаев попадаются нерпа (Phoca foetida), морской заяц (Phoca barbata) и гренландские тюлени (Phoca grcenlandica), да изредка моржи. Охотно также бьют белых медведей, а при случае и небольших китов, как, например, нарвалов и белух.

Если зверобои достаточно быстро промыслят положенный груз, то идут с добычей домой и успевают за лето совершить еще второе плавание. В противном случае они остаются в море до поздней осени.

Как капитан, так и экипаж получают часть добычи в качестве заработной платы. Обычно это дает им приличный заработок, но разбогатеть им редко удается.

Как упоминалось выше, судно «Сёстры» пришло с «западных льдов». Но там оно нашло немного тюленей и далеко еще не успело взять полный груз. Теперь шкипер собирался пойти к востоку, чтобы поискать тюленей там. При наступлении прилива, около первого часа утра, он снялся с якоря и с помощью мотора пошел через пролив к востоку.