На следующее утро (3 августа) мы вышли из бухты в открытое море и взяли курс на северо-запад по направлению к льдам, которые мы видели с вершины горы.

На береговой отмели в 9 морских милях от берега (на 80°2′ с. ш. и 11°20′ в. д.) мы сделали станцию (№ 18). Глубина равнялась 247 метрам. Здесь на всех глубинах, от поверхности до дна, температура колебалась между +1,6 ℃ и +1,8 ℃. Значит, здесь было гораздо теплее, чем на береговой отмели дальше к югу, у западного побережья. Содержание соли также было выше; а от холодного промежуточного слоя, который мы там наблюдали, здесь остался едва заметный след. Очевидно, причиной этого было постепенное смешение более теплой воды Атлантического течения с холодной прибрежной водой, приносимой Полярным течением, которое огибает Южный мыс и идет к северу вдоль западных берегов Шпицбергена.

Таким образом, относительно теплая смешанная атлантическая вода доходит здесь, на севере, до самых берегов и даже отчасти заходит в фьорды, вследствие чего климат у северных берегов Шпицбергена, в особенности летом, несколько мягче, чем можно было бы ожидать.

Закончив станцию, мы пошли дальше в том же направлении. Глубина здесь не превышает 200–300 метров, так как береговая отмель, или континентальная ступень, простирается далеко на север и северо-запад. Я все же надеялся перейти ее северный край, прежде чем нас задержит лед, то есть предполагал добраться до того места, где на карте обозначена глубина 1335 метров. От берега до этого места было добрых 60 морских миль.

Очевидно, это есть тот самый материковый склон, который спускается к глубокому Полярному бассейну, открытому нами во время плавания на «Фраме» и, по моему предположению, отгороженному от больших глубин Норвежского моря подводным хребтом, который идет от Шпицбергена к северо-западу (карта).

Поэтому я был заранее уверен, что встречу здесь на больших глубинах слои, однородные с теми, какие мы наблюдали во время плавания на «Фраме» и которые заполняют весь Ледовитый океан, подстилая мощный слой более теплой воды. По многим соображениям я хотел теперь вновь исследовать эти воды применяющимися в настоящее время новыми, более совершенными методами.

Скоро мы достигли разреженного льда. Там и сям на льдинах лежали врастяжку морские зайцы. Эти крупные тюлени обыкновенно ведут себя совсем как ручные. Когда мы шли к ним на парусах или, выключив мотор, дрейфовали им навстречу, они подпускали нас чуть не вплотную и давали сфотографировать себя. Мы подходили все ближе и ближе, а они только таращили на нас свои большие круглые глаза. Иногда случалось даже, что «Веслемё» ударялась носом о льдину, на которой они лежали, и лишь тогда они бултыхались в воду.

Я решил застрелить одного тюленя, чтобы запастись свежим мясом. Тюленя освежевали, часть крови слили в ведро, оставили себе кожу с салом и лучшую часть мяса, остальное же бросили на лед. Слоновокостные чайки, которых мы еще не видели во время этого плавания, в тот же миг оказались на месте. Они любят полакомиться свежим мясом. И до чего они красивы в своей ослепительной белизне! Их оперение просто не отличишь от снега. Только клюв и лапки у них темные, а черные бусинки глаз окружены красным кольцом.

Кровяной паштет и тюленьи бифштексы имели большой успех. Они, по-видимому, понравились и команде – к собственному ее немалому удивлению. Люди уже заранее ужасались при одной мысли попробовать тюленьего мяса, не говоря уже о тюленьей крови.

Около 6 часов пополудни лед настолько уплотнился, что «Веслемё» нелегко стало прокладывать себе путь между льдинами.

Пока что мы находили глубины не больше 620 метров, и, чтобы достигнуть глубин в 1300 метров, «Веслемё» предстояло покрыть по крайней мере еще 30 морских миль[119].

Но для начала приходилось довольствоваться достигнутым. Здесь, очевидно, уже было достаточно глубоко, чтобы исследовать нижние горизонты Ледовитого океана; были у нас и другие важные задачи.

Мы пришвартовались к самой крупной льдине, какую могли найти, и, дрейфуя вместе с ней в течение всего следующего дня, старались как можно чаще измерять течение, определять температуру и брать пробы воды на различных глубинах вплоть до дна.

Делалось это главным образом с целью получить, насколько возможно, непрерывный ряд наблюдений над неизвестными до сих пор движениями воды в различных слоях, в том числе над интересными большими внутренними волнами, на границе между различными слоями воды, а также над удивительными колебаниями течения в продолжение суток.

Это было совсем новым делом – проводить подобные исследования так далеко в открытом море. Ввиду того, что результаты этих наблюдений должны были иметь большое значение для разрешения труднейших загадок мореведения, нам нужно было пробыть здесь как можно дольше.

В течение двух суток было выполнено 50 полных наблюдений над течениями, сделано 60 измерений температур на различных глубинах и взято столько же проб воды. Кроме того, проведено 30 наблюдений с помощью лота для определения глубины и направления дрейфа. Тут не много времени оставалось для сна и отдыха.

Для малочисленной команды «Веслемё» наступили в связи с этими исследованиями суровые дни. Каждое наблюдение отнимает много труда и времени: во-первых, необходимо погрузить приборы на желаемую глубину, затем пустить их в ход и выжидать в течение пятидесяти минут, пока вертушки регистрируют скорость течения; столько же времени надо выжидать, измеряя температуру. После того нужно остановить вертушки, выбрать их, отсчитать показания, взять пробы из батометров; далее надо точно записать глубины, время, употребленное на наблюдение, отсчитать скорость и направление течений и температуры, а также наклеить этикетки на бутылки с пробами воды. Наконец, привести приборы в порядок для следующего наблюдения, снова опустить их и т. д.

Вдобавок этой нашей работе часто мешало движение льдов, так как приходилось все время следить за судном. Несколько раз его тесно окружали тяжелые льдины, а так как при этом дул свежий ветер и шла зыбь, то положение становилось не очень уютным. В таких случаях мы искали более удобную стоянку, пришвартовывались к новой льдине и продолжали свою работу.

При всех трудностях работа все-таки делалась с охотой и любовью. Грёндаль, Улавес, машинист, Рольф, а также юный Коре работали на удивление слаженно. Нас было так мало, что речи не могло быть о сколько-нибудь регулярной смене – работать приходилось одновременно на двух вьюшках[120]. Грёндаль, например, должен был постоянно находиться на посту, чтобы записывать показания приборов и наклеивать этикетки на бутылки. Для нас на борту не существовало восьмичасового рабочего дня.

В ночь с 5 на 6 августа поднялся крепкий ветер с юго-запада, и зыбь в плавучих льдах усилилась.

Для такой ореховой скорлупки, как «Веслемё», не особенно приятно находиться между двумя тяжелыми льдинами, которые ударяются одна о другую, подбрасываемые зыбью. Тут надо держать ухо востро. Зыбь в плавучих льдах, по моему опыту, может сказаться опаснее ледового сжатия.

После полуночи я наконец мог прилечь отдохнуть после утомительной работы.

Под утро меня пришел будить Алавес. «Дело принимает скверный оборот, тяжелые льдины теснят нас со всех сторон, и зыбь изрядная, – заявил он мне. – С обоих бортов, куда ни глянь, сплоченный лед».

Я поднялся в наблюдательскую бочку. В самом деле: на сколько хватал глаз – всюду были видны сплоченные льды.

Однако плавучие льды имеют обыкновение сплачиваться и разреживаться дважды в сутки – вместе с приливом и отливом. Это явление в некоторой мере давало себя знать и здесь.

Поэтому надо было ожидать, что лед снова разойдется и даст нам возможность без труда продвинуться дальше. Зыбь, однако, настолько усилилась, что было неуютно оставаться здесь между сталкивающимися льдинами, которые беспрестанно наносили нашему судну удары – один сильнее другого. Я решил повернуть к востоку.

«Веслемё» хорошо слушается руля, так что пробираться на ней среди плавучих льдов – одно удовольствие. Она проскальзывает в самые узкие каналы; а там, где лед слишком сплочен, она своим острым форштевнем врезается словно клин между двумя льдинами и легко прокладывает себе путь.

Наконец далеко на востоке я различил на горизонте голубую полосу, и, в конце концов проскользнув мимо последней льдины, мы вышли на открытую воду.

«Веслемё» снова раскачивалась в свободном ото льда море. Мы поставили паруса, выключили мотор, чтобы сберечь драгоценное горючее, и взяли курс на землю на востоке – Норвежский остров. По пути сделали три станции (№ 21–23), показавшие, что здесь мы находимся в сравнительно теплых смешанных атлантических водах южного происхождения.

Ветер теперь дул с востока, и нам пришлось лавировать к Оленьей Земле. За неимением лучшего занятия я решил съехать на берег и поискать оленей.

Впереди нас видны были два промысловых судна. Они лавировали среди льда. Мы подошли к одному из судов и поговорили со шкипером.

Он сказал нам, что они побывали дальше на востоке у северного берега Северо-Восточной Земли, в бухте Бренди, идут прямо с Оленьей Земли. Оленей они там видели, но последние оказались пугливее птиц. Очевидно, там уже побывали люди, охотники.

7 августа утром мы обогнули мыс Велькомст, самую северную оконечность Оленьей Земли. Перед нами открылся Лифде-фьорд, и я уже мечтал немного поспать, что было весьма желательно после суток, проведенных в бочке и на палубе, и нескольких дней почти беспрерывного бодрствования.

В это время Улавес должен был провести «Веслемё» к расположенным у юго-западной оконечности Оленьей Земли островам, носящим название Станционных. Мы договорились, что он разбудит меня, когда мы туда придем, чтобы уже вместе поискать удобную якорную стоянку.

Не успел я, однако, вздремнуть толком, как проснулся от шума запускаемого мотора. Очевидно, наступил штиль.

Вскоре пришел Улавес и разбудил меня окончательно. Он заявил, что дальше идти нельзя, бухта по направлению к островам вся забита льдом. Надо было держаться земли, расположенной к северу. Там тоже носилось много льда. Но мы заметили одну бухту, показавшуюся нам пригодной. Становилось мелко, и пришлось идти по лоту.

Вдруг машинист, стоявший у люка машинного помещения, закричал:

– Кто это там расхаживает на берегу?

Я взял подзорную трубу. Сомнений не было: это было три оленя, красивых самца с здоровенными рогами.

На борту все пришло в движение. Люди невольно начали говорить шепотом, хотя звери были далеко, наши голоса никак не могли долететь до них.

Надо было как можно скорей отдать якорь, так как становилось все мельче: 5 саженей, 4 сажени, 3,5 сажени[121]. Тут якорь с грохотом и лязгом упал на дно, не испугав, к нашему удивлению, зверей. Они даже не подняли голов, продолжая спокойно пастись, и вскоре скрылись за волнистой грядой. Мы еще долго видели кончики их рогов, торчавшие из-за холмов, пока животные медленно удалялись внутрь страны. Потом исчезли и рога.

Тут машинист заявил опять:

– Что это за животные бегут с берега в гору?

И в самом деле, по склону подымалось вперевалку большое стадо жирных гусей. По-видимому, дичи здесь было довольно.

Я разбудил Коре, который поспешно вскочил, услышав слово «олени». Было 5 часов утра.

Мы с Коре осторожно подплыли к берегу на лодке. Когда мы поднялись на гребень, олени уже исчезли из виду. Но, пройдя немного по равнине, мы опять их увидели в ложбине, у ручья. Их было теперь пять… нет, вон еще шестой олень – полдюжины ровно.

Местность была плоская, и равнина не представляла никаких прикрытий, чтобы мы могли незаметно подкрасться к животным. Приходилось выжидать, пока они скроются за склоном или холмом, и тогда бежать со всех ног по этой мягкой почве. Коре пришлось остаться в засаде, так как темный цвет его одежды делал его слишком заметным.

Я подкрадывался то ползком, то скачками, но когда наконец очутился на гребне холма, за которым скрылись олени, они успели удалиться на прежнее расстояние по такому же ровному месту.

Два самца повернули вправо и опять исчезли за холмами, а четверо остальных медленно продвигались прямо вперед. Воспользовавшись небольшой впадиной, я стал продвигаться на четвереньках к краю, за которым исчезли в последний раз олени, и наконец очутился от них на расстоянии выстрела. Самое расстояние было еще порядочное – метров двести, но олени уже начали беспокоиться.

Я старательно прицелился и спустил курок. Олени насторожились. Снова раздался выстрел, и один самец упал. Другие кинулись бежать. Тут упал второй олень. И пока остальные растерянно топтались на месте, упал и третий олень.

Четвертый, как оказалось, был ранен еще первой пулей. Он взошел на холм и лег там. При моем приближении он было встрепенулся, но сейчас же упал опять.

Четыре оленя. Я поспешил на следующий холм, но, к счастью, двух последних оленей нигде не было видно – они, верно, пустились в бегство при звуках выстрелов. Четырех убитых нам было вполне достаточно, да и доставить их к берегу – не легкий труд.

Наконец подошел Коре, который пришел в восторг при виде добычи. Когда мы содрали с оленей шкуры и освежевали животных, было уже 3 часа пополудни, и к 5 часам мы вернулись на судно, каждый со своей ношей. Оленье жаркое было обеспечено.

После этого Коре с Грёндалем и с остальной командой отправились за новой порцией мяса. Занятие это имело прелесть новизны, и все были воодушевлены желанием сойти на берег. Коре, однако, с трудом ориентировался на этой однообразной равнине, и они прошли далеко мимо места, где было сложено мясо.

В конце концов им удалось его разыскать, и около полуночи все вернулись на борт, тяжело нагруженные мясными тушами. На следующее утро (8 августа) Грёндаль, неутомимый Коре и я снова отправились за мясом и шкурами, а после полудня Улавес, Рольф и я притащили весь остаток.

Идти с тяжелой ношей по этой мягкой болотистой почве, где нога проваливается на каждом шагу, дело нелегкое. То же самое, очевидно, понял и Рольф. Ему гораздо больше нравилось кушать оленье мясо, чем таскать его на своей спине, и после первого же перехода у парня сделались такие боли в ногах, что он в своих сапогах почти не мог ступить – так они жали в пятках. Я предложил ему надеть чью-нибудь другую пару, но он все-таки предпочел отправиться в своих, и по его походке уже не было заметно, чтобы у него болели ноги.

На следующий день, 8 августа, однако, ему стало так плохо, что он завалился спать, вместо того чтобы отстоять свою вахту. Плечи у него разломило от таскания тяжестей, исправлять за него дело пришлось другим, уставшим гораздо больше.

Бедный парень! Слишком чувствительные плечи и слишком толстокожая совесть. Или уж нынче такая пошла молодежь?

9 августа. Этот обширный полуостров, носящий название Оленьей Земли, поразительно ровный. Поверхность его сложена главным образом коренными породами. Самый высокий гребень около берега, вблизи нашей якорной стоянки, имеет в высоту 27,5 метра над уровнем моря, а по направлению внутрь страны идет от берега волнистая поверхность высотой в 20–28 метров. Большинство холмов не выше 28 метров, но в глубине страны и к северу от нас они, пожалуй, достигают и 50 метров.

Это все та же прибрежная равнина, которую мы видели на Земле Принца Карла.

Мы произвели гидрологический разрез из трех станций (№ 24–26) поперек устья Лифде-фьорда и нашли, что почти всюду температура на разных глубинах, вплоть до дна (самая большая глубина 170 метров), держится на один градус выше нуля и нигде не падает ниже нуля; то есть вода оказалась значительно теплее, чем южнее в Ис-фьорде и Кросс-фьорде; кроме того, соленость воды была больше, чем там, на соответствующих глубинах; и, наконец, здесь мы не нашли холодного промежуточного слоя. Как уже говорилось, причиной, очевидно, является примесь более теплой и соленой атлантической воды. У поверхности моря самая высокая температура была +4 ℃.

На восточном берегу Лифде-фьорда мы также нашли прибрежную равнину, врезанную частично в коренную породу, но поднимающуюся по направлению внутрь страны до бо́льших высот, нежели низменные равнины Оленьей Земли. У подножья крутых скалистых склонов она достигала приблизительно высоты 62 метра над уровнем моря. Я уже говорил об этой прибрежной равнине с древними береговыми линиями. Она отчасти тоже состоит из выветрелых ледниковых террас, расположенных местами выше. Нашли мы здесь также озеро с вытекавшей из него рекой, прорезавшей глубоко ущелье в этих террасах.

После полудня мы собирались выйти в море и отправиться дальше к проливу Хинлопена[122], от которого, по моим соображениям, к северу и северо-западу, в сторону Полярного бассейна, должен идти глубокий подводный желоб. В этом желобе я рассчитывал встретить те самые воды, которые составляют относительно теплый промежуточный слой, наблюдавшийся нами в Ледовитом океане во время плавания на «Фраме» повсюду.

Пока мы выбирали якорь, внезапно с WNW задул ветер, который стал крепчать, когда мы проходили мимо мыса Грей, между Лифде-фьордом и Вийде-фьордом.

Мы увидели впереди промысловое судно. То было опять судно «Сёстры», направляющееся по одному пути с нами к мысу Верлеген между Вийде-фьордом и проливом Хинлопена.

С попутным ветром и тремя рифами на гроте мы быстро догоняли судно. Но спустя короткое время мы увидели, что оно повернуло и направляется к нам. Одновременно мы заметили впереди льды.

Ветер все крепчал и переходил в шторм, а я все еще не хотел верить, что дело примет серьезный оборот. Барометр, конечно, упал, но затем начал опять подниматься. Поэтому мы продолжали идти на восток.

Но тут количество льда стало расти, заметно увеличилась и его сплоченность. В конце концов пришлось повернуть обратно. Нам показалось, что есть возможность продвинуться вперед под берегом. Однако и здесь оказалось много льда, так что если бы нам не удалось пробиться сквозь него, мы, находясь под берегом при сильной волне и надвигающихся льдах, могли бы попасть в скверное положение. Лучше было поискать защищенную от ветра стоянку на западном берегу Вийде-фьорда. Погода была туманная, видимость плохая, и притом мы заметили много льда в избранном направлении, но все же решили попытаться.

Не успели мы приблизиться к берегу, как ветер совсем спал. Что за удивительные условия ветра в этих водах! Только что, когда мы шли мористее, ветер дул с такой силой, что мы с трудом управлялись с парусами, а здесь под берегом море было тихо и гладко как зеркало. Значит, и здесь над сушей и побережьем покоится холодный, малоподвижной и тяжелый слой воздуха, который дующий с моря WNW ветер, несущий более теплый и легкий воздух, не может сместить; последнему приходится подниматься над холодным слоем, причем на границе двух слоев образуется небольшой туман.

Мы нашли хорошую якорную стоянку в бухте около устья Озерной долины и провели уютный вечер на борту.

10 августа. Ночью поднялся сильный ветер. Очевидно, западному ветру удалось наконец прорвать холодный слой воздуха здесь у побережья; однако к утру снова стихло.

Озеро, давшее имя этой долине, оказалось большой лагуной. В узком входном рукаве лагуны наблюдается сильное приливное течение; оно напоминало реку, идущую через береговой вал в малую лагуну, а затем более длинным каналом уже в само озеро.

В лагуне плавало множество гаг со своими птенцами.

И здесь мы нашли все ту же прибрежную равнину, достигающую внутри страны, у подошвы гор, высоты 65 метров, то есть приблизительно такой же, как и на западном берегу этого полуострова в Лифде-фьорде. Прибрежная равнина почти повсюду покрыта рыхлым материалом.

Мы нашли здесь также несколько древних береговых линий, о которых я уже говорил. По-видимому, здесь они в некоторых местах лежат на три метра выше, чем в Лифде-фьорде, что мы также заметили у внутреннего края прибрежной равнины у подошвы гор. Очевидно, тут произошло несколько более сильное поднятие суши, что представляется весьма вероятным, так как мы здесь находимся глубже внутри страны, считая от северного побережья группы островов.

После полудня мы произвели гидрологический разрез из трех станций (№ 27–29) поперек устья Вийде-фьорда и обнаружили, что вода в различных слоях была холоднее, чем в Лифде-фьорде (от поверхности до глубины 50 метров температура здесь колебалась между +2 ℃ и +1,2 ℃), но все же значительно теплее, чем в Ис-фьорде и южнее около западного побережья. Здесь тоже сказывается влияние Атлантического течения.

Наибольшая глубина, найденная нами в устье фьорда, равнялась 147 метрам. Температура воды у дна колебалась между –0,1 ℃ и +0,8 ℃.

Здесь, в Вийде-фьорде, поверхность земли на небольших высотах и внизу на равнине практически всюду лишена снежного покрова. Создается впечатление, что мы очутились в более теплых краях. В Средние века путешественники наверняка вообразили бы, что приближаются к счастливой стране гиперборейцев.

Однако беспристрастный термометр показывает, что годовая температура здесь по крайней мере так же низка, как и в более южных местах Шпицбергена: –9 ℃. Это мало похоже на вечное лето.

Но погода стояла хорошая и тихая, фьорд был зеркально гладок, и солнце почти грело, так что на палубе мы чувствовали себя прекрасно. Измерение температуры на разных глубинах и взятие проб воды доставляли одно удовольствие.

Над нами мирное голубое небо с легкими перистыми облачками. Горы здесь, особенно на восточной стороне, тоже больше напоминают Норвегию, чем все до сих пор виденные нами в этих местах. Это не те острые, тощие, конусообразные вершины, которых здесь слишком много, а настоящие горы с округлыми широкими очертаниями, с горными склонами, долинами и низменностями.

Это побережье, как и в Норвегии, состоит из более твердых пород: гнейсовых гранитов и кристаллических сланцев. Равномерно округленные, волнистые очертания его поверхности, составляющие такой разительный контраст с изрезанными очертаниями западного побережья, достаточно ясно показывают, что здесь мы имеем дело с древней волнистой равниной, так называемой предельной равниной, или пенепленом[123], тех времен, когда она была расположена ближе к уровню моря; затем вся эта горная страна постепенно, в течение долгих периодов времени была превращена эрозией в волнистую равнину, которая от тогдашних берегов постепенно поднималась в глубь страны.

Наконец, после многих перемен страна очутилась на большой высоте над уровнем моря и образовала нынешнюю равнину.

На западном берегу Вийде-фьорда тоже находится, по данным Адольфа Гуля, подобная же плоская равнина, образованная отложениями девонского периода. Гуль нашел там в 1912 году большое поле лавы, залившей эту равнину и явившейся результатом извержения, которое может быть отнесено не далее как к меловому периоду. Гуль предполагает, что эта равнина образовалась незадолго до извержения лавы и получила настоящий свой вид еще в меловом периоде.

Вероятнее всего, что это та самая древняя волнистая горная поверхность, остатки которой мы находим также на вершине острова Амстердам и на Датском острове (см. ниже) и следы которой уже попадались нам южнее, – между прочим на горных гребнях к западу от Кросс-фьорда (см. рис.).

Перед устьем Вийде-фьорда к северу находился лед, на вид довольно сплоченный. Но мне помнилось, что утром я различил с высот западного берега проход в этих льдах.

В подзорную трубу я и теперь увидел голубую воду, идущую к северу вдоль восточного берега и мимо косы у бухты Моссель. Мы и пошли, держа курс на эту голубую воду.

Солнце стояло на северо-западе. Был тихий субботний вечер.

С высоты наблюдательной бочки все вокруг, казалось, дышало миром, в то время как «Веслемё» резала расстилавшийся у моих ног синий шелковый ковер, в котором отражались перистые облачка. Острый форштевень яхты посылал в обе стороны пенистые струи.

На востоке вздымались округленные горные вершины. За ними выгибалась белая черта материкового льда, напоминая, что мы находимся близ 80° с. ш.

Вон там вдается в берег бухта Моссель. Я вижу домик Норденшёльда в желтых лучах вечернего солнца.

Здесь в 1872/73 году зимовала его экспедиция, когда корабли ее были затерты льдами. Отсюда хотел он на оленях отправиться по льду на Северный полюс, но олени зимой сорвались с привязи и убежали.

Вследствие этого экспедиции пришлось отказаться от предполагаемого путешествия, вместо которого Норденшёльд и Паландер[124] и совершили интересную поездку по материковому льду Северо-Восточной Земли, до сих пор единственную, никем не повторенную[125].

К северу от мыса Верлеген лед подходил к берегу вплотную. Он не казался очень сплоченным, и где-нибудь, наверно, можно было найти проход. Но что это за иссиня-черная полоса там, на севере? Неужели это ветер так изменяет окраску моря, которое здесь блестит как зеркало?

Мы прошли сквозь пояс льдов и снова очутились на чистой воде; ветер здесь сильно посвежел. Я немедленно взял курс на самое глубокое место (480 метров), обозначенное на карте к северо-востоку от мыса Верлеген.

По мере нашего приближения к выходу из пролива Хинлопена ветер крепчал, и волнение быстро росло.

В том месте, где, согласно пеленгу на бухту Трейренберг, должна была находиться упомянутая выше большая глубина, мы бросили лот и получили всего 30 метров.

Мы пошли дальше, бросая время от времени лот, нашли 57 метров, 99 метров, 152 метра и, спустя некоторое время, даже 392 метра. Наконец-то! Однако по карте выходило, что мы уже миновали самое глубокое место.

Между тем ветер перешел в шторм. Но рассеянные там и сям полосы льда умеряли волнение.

Северо-Восточная Земля с ее мощным материковым льдом постепенно выплывала из дымки на востоке и востоке-северо-востоке. В проливе Хинлопена, откуда дул ветер, была, по-видимому, чистая вода, так как над ним небо было темно-синее.

11 августа. Следующее измерение глубины показало 456 метров. Теперь я был доволен глубиной. Мы сделали здесь станцию (№ 30), давшую ценные результаты.

Теперь мы обнаружили холодную полярную воду с температурой –1 ℃ у поверхности и ниже 0 ℃ до глубины 70 метров.

Когда мы проходили сквозь последнюю полосу плавучих льдов вблизи мыса Верлеген, я заметил, что вода у поверхности покрылась тонким слоем льда. Эти холодные поверхности воды, очевидно, принадлежат течению, идущему через пролив Хинлопена к северу, так как дальше на западе в области течения, направленного на восток, мы повсюду находили более теплую воду.

В более глубоких слоях здесь оказалась вода – очевидно, одинакового происхождения с той, которую я встречал во время плавания на «Фраме», на соответствующих глубинах от 200 до 500 метров. Например, на глубине 400 и 440 метров температура была +1,6 ℃, а соленость – 34,893 ‰.

Если мое предположение, что это та же самая вода, которая находится на соответствующих глубинах в Ледовитом океане, правильно, то, следовательно, этот подводный желоб сообщается с глубоким бассейном около Северного полюса.

Когда мы закончили работы на этой станции, было уже более двух часов утра. Мы поставили на ночь грот с тремя рифами и фок, чтобы иметь возможность спокойно поспать, прежде чем продолжать наш путь к северу. Я намеревался следовать этим желобом до глубин Полярного бассейна, насколько позволят льды.

Не проспал я и двух часов, как Улавес, стоявший первую вахту, пришел и разбудил меня сообщением, что начался сильный шторм с большим волнением. С наветренной стороны у нас был лед, который нелегко было обойти.

Пришлось снова одеться и выйти на палубу. Ветер оказался не так уж страшен, но все же слишком свеж, чтобы продолжать наши работы; поэтому мы предпочли идти к берегу. Прибавив парусов, мы стали лавировать по направлению к мысу Верлеген.

Маленькая бухта там, по-видимому, представляла хорошую якорную стоянку. Но она была довольно мелкая. Мы сочли за лучшее запустить мотор и, убрав паруса, продвигаться вперед по лоту.

Сначала, вне бухты, мы нашли 15 метров глубины. Это было не очень заманчиво. Затем 20 метров, что было уже лучше. Мы медленно вошли в бухту, беспрестанно бросая ручной лот; Улавес стоял впереди, высматривая мели. 13 метров, 11 метров, 10 метров, 9 метров, 8 метров… Теперь мы в глубине бухты. Мы отдали якорь между скалистыми выступами.

Здесь мы простояли весь сегодняшний воскресный день (11 августа); ветер пуще прежнего завывал в вантах, а в открытом море проносило лед.

Сейчас, после полуночи, полил дождь и ветер стих. Откуда он задует завтра, мы не знаем.

12 августа. По-прежнему на якоре в этой маленькой бухте у мыса Верлеген. Тихая погода, но туман, из-за которого мы не можем выйти. Не имеет смысла пускаться во льды, когда ничего кругом не видно. Это только бесполезная трата горючего.

Берег здесь совсем низкий и плоский. Самые высокие гребни внутри страны за мысом достигают высоты около 16 метров над уровнем моря. За ними следуют низкие равнины, покрытые щебнем и галькой. Широкая древняя береговая линия врезана в скалах в 10 метрах над морем – очевидно, это та самая, которую мы нашли на восточном берегу Лифде-фьорда на высоте 11 метров.

Здесь мы впервые на Шпицбергене увидели круглые, сглаженные льдом макушки скал, какие мы привыкли видеть в Норвегии, с теми же шапковидными очертаниями, «бараньи лбы» (roches moutonnees) – или, как их у нас удачно прозвали, «китовые хребты».

Дело в том, что здесь перед нами более твердые породы, главным образом слюдяные и роговообманковые сланцы, которые лучше сопротивлялись морозному выветриванию, когда древний ледяной покров сдвинулся, обнажив скалы. Вот почему скалы здесь и сохранили округленные формы – результат истирающего влияния древнего ледника, тогда как в других посещенных нами местах порода от жестоких морозов трескалась на куски и разрушалась, оставляя повсюду лишь острые ребра, зубцы и мелкие глыбы.

Крупная и мелкая галька рассыпана здесь на больших пространствах. Между холмами встречаются площадки, покрытые щебнем и мелкой галькой. Таков вид всей низменности, простирающейся в глубину страны. Она является частью прибрежной равнины, расположенной, однако, ниже той, на которой мы побывали перед этим. Ясно обозначенные береговые валы из мелкого камня, прибитого волной или вынесенного на берег льдами, наблюдались нами вплоть до самых высоких холмов, достигавших высоты приблизительно 16 метров. Береговые скалы носят здесь явственные следы успешной работы морозной эрозии.

Картина, характерная для ледовитых морей. Пустынный берег, и перед ним серое море с несущимися по нему льдинами. Все затянуто серым туманом, ни в чем не ощущается биения пульса жизни. И кажется, будто самая мысль безысходно запутывается в этой мгле, обессиленная, затуманенная.

13 августа. Около полудня мы подняли якорь и пошли от мыса Верлеген на NNE, чтобы проследить желоб от пролива Хинлопена до глубин Полярного бассейна. Черные прибрежные горы и острова Северо-Восточной Земли с ее материковым ледяным покровом простирались на северо-востоке, а продвинувшись дальше к северу, мы увидели также Семь островов.

Там и сям попадались поясины[126] льдов и одиночные льдины; в общем много открытой воды. Но приблизительно на 80°39′ с. ш. и 17°14′ в. д. нас остановил пак[127]. Почти прямо на восток от нас лежал самый крупный из Семи островов – остров Филиппа.

Глубина равнялась здесь 160 метрам. Впрочем, к северу от мыса Верлеген она часто менялась. Сначала было мелко, 48 метров, затем глубина увеличилась до 238 метров, 247 метров, 320 метров, 240 метров. Здесь мы уже рассчитывали найти самый желоб, но вместо этого лот неожиданно показал среди открытого моря 30 метров. Мы сделали 4 станции (№ 31–34) и нашли на всех глубинах сравнительно теплую воду, то есть с температурой выше нуля; на глубине 200 метров и глубже температура повышалась до +1,7 ℃. Это опять воды Атлантического течения, огибающего северное побережье Шпицбергена и идущего на восток, постепенно смешиваясь на севере с более холодной и менее соленой водой.

Только на одной станции (№ 34; глубина 240 метров, 80°23′ с. ш. и 16°50′ в. д.) мы нашли на глубине 50 метров холодную воду: –0,45 ℃ (соленость 33,9 ‰), между тем как дальше в направлении SSW мы получили +1,2 ℃ и +1,3 ℃ при солености 34,5 ‰ и 34,4 ‰ соответственно.

Значит, здесь всего дальше к E вблизи поверхности заходит слой полярной воды. Это, очевидно, тот самый слой, который мы находили дальше к SSE, на станции № 30, перед устьем пролива Хинлопена. Там он был еще холоднее и толще, несомый, очевидно, прибрежным течением, идущим через пролив Хинлопена на N и направляющимся затем через мелководье вдоль Северо-Восточной Земли к NE, тогда как несколько западнее более теплые атлантические воды следуют вдоль края мелководья на N (карта течений). Следы этой атлантической воды были обнаружены нами также на станции № 34 на глубине 100 и 200 метров, под холодными поверхностными водами.

Мы повернули у кромки льдов на запад в надежде найти глубокий желоб.

И мы в самом деле нашли его. На 80°36′ с. ш. и 16°17′ в. д. глубина возросла до 620 метров; мы сделали здесь новую станцию (№ 36) и нашли теплую смешанную атлантическую воду с температурой выше +1 ℃ на всех глубинах, исключая поверхности, где температура была –0,7 ℃, глубины 20 метров, где она составляла +0,4 ℃, и придонного слоя, где на глубине 580 метров температура равнялась +0,4 ℃. Уже на 100-метровой глубине соленость составляла 34,80 ‰ и, равномерно возрастая с глубиной, достигала 34,90 ‰ на глубине 300 метров, а в более глубоких слоях еще несколько повышалась.

Итак, находясь так далеко на северо-востоке, мы все еще не вышли из области теплого Атлантического течения, где водные массы движутся к северу и где они только у самой поверхности несколько смешаны с холодной более пресной водой Полярного течения, которое дальше на севере имеет западное и юго-западное направление. Значит, мы как раз находились среди водных масс, вливающихся в Северный Ледовитый океан, где они образуют относительно теплый промежуточный слой, расположенный на сравнительно большой глубине. Но в таком случае более холодный слой у дна на глубине 580 метров должен был быть тождествен той воде, которую мы находили[128] на больших глубинах Ледовитого океана. Эту-то воду я и искал.

Однако, чтобы охватить всю важность заключений, к которым вели наши исследования, необходимо рассмотреть в совокупности вопросы, связанные с океанографией Северного Ледовитого океана и этих северных вод.