26 июля, вечером. Все тот же ветер, холодный и резкий, с NNW. Снегопад прекратился, погода прояснилась, но ветер, пожалуй, стал еще хуже.

Мало толку тратить горючее, держа курс на север против такого ветра. И слишком уж расходилось море, чтобы можно было вести наши работы.

Барометр до сегодняшнего дня все падал, а теперь начинает понемногу подниматься. Неужели погода в самом деле улучшится? Улучшится ли она вообще когда-нибудь?! Терпение!

Увидим, что будет завтра утром.

Воскресенье, 28 июля.

На якоре в бухте Сигне. «Завтра утром» опять повалил снег и северный ветер еще усилился. Так и завыл мне в уши, когда я высунул голову из-под капюшона. Проклятая погода, проклятое лето! Все утро валил снег огромными хлопьями. Никуда не двинешься в такую погоду.

Но удивительное дело: после обеда в самом деле слегка прояснилось и ветер несколько стих. Мы запустили мотор и пошли к северу, надеясь по крайней мере выбраться наконец из этого пролива Принца Карла и достигнуть Конгс-фьорда или Кросс-фьорда, где увидим хоть что-нибудь новое.

Вначале приходилось идти осторожно, усердно бросая лот, пока не миновали рифы.

Снова мелководье: четыре-пять метров глубины. Зато видимость настолько хорошая, что мы различали скалы, на севере и на юге, и могли плыть, руководствуясь береговыми знаками, нанесенными на карту Исаксеном. Поэтому благополучно прошли опасное место.

Скоро мы достигли северного устья пролива. Ветер упал еще больше. Стало так ясно, море лежало как зеркало, и я решил, что пора попытаться наконец сделать разрез на запад.

При помощи гидрологического разреза, идущего от западного берега Шпицбергена поперек теплого Атлантического шпицбергенского течения, мы могли бы установить объем, температуру и соленость водных масс течения в этом году.

Исследования этого течения производились уже раньше Норвежской экспедицией 1878 года, а также Сванте Аррениусом, членом экспедиции Андрэ[92] в 1896 году, А. Хамбергом, участником экспедиции Натхорста[93] в 1898 году, и Кофодом, участником экспедиции герцога Орлеанского в 1905 году[94].

Но наиболее полные разрезы через это течение были выполнены капитанами А. Хермансеном и К. Петерсен-Хансеном[95] во время экспедиции Хуннара Исаксена в 1910 году на военном норвежском корабле «Фарм».

Небезынтересно было произвести теперь новый ряд наблюдений, пользуясь хорошими приборами, чтобы убедиться, не претерпели ли с тех пор воды течения значительных изменений.

Мы взяли курс на WNW и стали огибать к северу Птичий мыс. Вершины и ледники как к югу от пролива Принца Карла, так и на северном берегу суши мягко теплились в лучах затуманенного солнца.

Ветер дул с NNE и опять слегка посвежел. Под полными парусами резала «Веслемё» высокие короткие волны, разбрызгивая пену.

На сердце становилось легко при мысли, что наконец-то удастся поработать. Как неожиданно меняются иногда обстоятельства!

Около 9 часов вечера мы сделали первую станцию у края береговой отмели, где морское дно круто обрывается на большую глубину. Лот показал здесь 250 метров глубины.

Здесь, в открытом море, мы нашли такие же три слоя воды, которые наблюдали южнее, в устье Ис-фьорда. Верхний теплый слой имел температуру выше 0 ℃ и соленость ниже 34,4 ‰, мощность этого слоя была не менее 40 метров. Но соленость вблизи самой поверхности была здесь, в открытом море, значительно выше (33,9 ‰), чем в устье фьорда.

Под этим верхним слоем находился промежуточный слой мощностью не менее 100 метров, с температурами ниже нуля и соленостью от 34,4 до 34,7 ‰.

Нижний придонный слой, с температурой выше нуля, доходившей на глубине 240 метров до 1,2 ℃, и соленостью до 34,84 ‰ на той же глубине, поразительно схож с придонным слоем воды, исследованным нами в Ис-фьорде, куда эта вода, очевидно, попадает через образуемый береговой отмелью порог.

Закончив нашу работу на этой станции, мы пошли дальше в море.

Однако ветер сильно посвежел. Поднялось изрядное волнение, и «Веслемё» так глубоко зарывалась носом в волны, что они перекатывались через бак. Работать при такой сильной качке было нелегко. Взять температуры и пробы воды еще можно было с грехом пополам, но производить анализы невозможно.

Ветер все крепчал. Не лучше ли, пожалуй, отложить работу? В более тихую погоду она пойдет успешнее – ведь волнение и качка сильно сказываются на всех приборах. Итак, в обратный путь, к берегу!

«Веслемё» послушно повернула и пошла назад к берегу. Но мы успели отойти далеко в море, и понадобилось несколько часов, чтобы добраться до земли, хотя мы шли со скоростью 7–8 морских миль[96].

Птичий мыс

Земля Семи ледяных гор. На рисунке виды ледники № 1, 2 и 3

Досадно так отступать, но во фьорде нас ждет работа – его воды тоже надо исследовать.

Мы взяли курс на Кросс-фьорд. На юге лежал Птичий мыс – северная оконечность Земли Принца Карла – стрелкой прямо против нас. Облитый слабым фиолетовым сиянием, он словно колыхался в туманной дали на волнистой поверхности моря, где там и сям курчавились белые барашки.

Что-то в этих очертаниях напоминало мне Капри. Скалистые стены так же дерзко вздымались из моря. Стоя за штурвалом непокорной «Веслемё», жаждущей повернуть по ветру, и направляя судно по хребтам катящихся волн, обдающих палубу брызгами, я согреваю себя теплом старых воспоминаний об острове – глыбе застывшей лавы – там, на юге, в Средиземном море…

Впереди высокие тяжелые волны. Круче руль! Судно ныряет, и встречная волна мягко разбивается о его грудь.

Да, тогда я был молод и на юге стояла весна. А здесь не Средиземное море, здесь зима. Горные вершины побелели от свежевыпавшего снега.

Холодный, леденящий ветер свищет в такелаже и пробирается под одежду. Бледное бессильное солнце, окутанное холодным туманом, стоит на севере над горной цепью. Оно даже не напоминает о тепле. Перед нами лежит ледяная земля. Отсюда открывается вид почти на все побережье. К северу от нас – Земля Семи ледяных гор (то есть семи ледников). Ледники один за другим отходят мощными рукавами от сплошного ледникового покрова, ледяной простыней окутывающего горные высоты, долины и равнины внутри страны.

Между ледниками поднимаются горы, синие и холодные, с пирамидальными вершинами, достигающими 600–700 метров высоты.

Как однообразен здешний ландшафт! Достаточно увидеть один участок этого побережья, чтобы иметь понятие почти обо всех остальных.

Правда, этот шпицбергенский ландшафт величав в своих простых сочетаниях льда и скал, но все же его зубчатые вершины так однообразны и, пожалуй, бедны.

Эти острые очертания… Все горы поднимаются круто вверх от самой подошвы до вершины, все похожи одна на другую. Они словно мелкие усердные проповедники, которые выскакивают один за другим и в бессильной горячности взывают к небу жиденькими пронзительными голосами, но ничего накликать не могут, кроме разве двух-трех облачков тумана. Они исчахли, отощали среди этого вечного снега и мороза.

Невольно вспоминаются широкие спокойные горы на родине, в Норвегии, громоздящиеся чем дальше в глубь страны, тем все выше и выше, до самой синевы неба, такие мощные, непоколебимые. Заговори они – словно тяжелый металлический колокол загудел бы по всему миру, покрывая все эти жиденькие голосишки.

Кругам все так холодно, скудно и однообразно. Ни единой мягкой линии, кроме волн, лижущих гладкие белые бока «Веслемё»… Да еще ледников, выпуклыми сводами как бы выходящих из моря и с невозмутимым спокойствием подбирающихся к снеговой линии, которая белеет далеко в глубине страны, за вершинами Конгс-фьорда… Вечный покой.

И в этом однообразном мире «Веслемё» прорезает своей белой грудью водную синеву, такая стройная и гибкая, словно чужая, залетная птица.

Но вдруг на северо-востоке, перед ледником, показывается другой парусник. Он держит на север. Что это – промысловая шхуна или, быть может, судно Гуля?

Мы подходим к мысу Митра на северном берегу устья Кросс-фьорда. Стрелка мыса здесь так низка, что ее и не различить даже на небольшом расстоянии.

Теперь надо забирать больше к югу, чтобы обойти мели. Седловина Бломстранда на берегу Конгс-фьорда должна приходиться на прямой линии от самой южной из «Трех корон» – трех вершин, черные макушки которых торчат из сверкающей белизны материкового льда там, вдали, в самой глубине фьорда.

На юге лежит полуостров Брёггера с замечательно ровным плоскогорьем, остатком древней прибрежной равнины, которая, как было упомянуто в предыдущей главе, тянется на высоте 200 метров от горы Шетелиг к северу и круто обрывается отвесными стенами на севере и западе. Эти выветрелые стены так изрезаны ущельями и расселинами, что издали напоминают роскошную колоннаду.

У подножия этого замечательного плоскогорья лежит плоская прибрежная равнина мыса Кваде.

Скалы к северу от нас отличаются изменчивой окраской: то они совсем светлые – очевидно, это известняки, доломиты – с темными вершинами и черными поперечными полосами, по-видимому, из песчаника; то, как, например, к северу от мыса Митра, темнеют и лишь мерцают красноватым отблеском на солнце.

Далеко на севере, полускрытый завесой тумана, виднеется целый лес зубцов – один из самых диких ландшафтов, какие мне приходилось вообще видеть.

Но там от Кросс-фьорда открывается сквозной проход к северу. Удивительно. Так и здесь природа может быть прекрасной!

Зеленовато-голубой жилой врезается море в скалы и ледники. Мощные глетчеры, белые с льдисто-голубоватыми зияющими трещинами, склоняются к бирюзовой глади. Иссиня-черные скалы громоздятся между ледниками все выше и выше и исчезают в тумане, клубящемся над вершинами.

Славно лемех исполинского плуга торчит перед нами черный гребень полуострова Короля Хакона. Темные склоны, изборожденные занесенными снегом трещинами, круто обрываются в воду по обе стороны гребня. Он делит фьорд на два рукава.

В глубине левого рукава ровно поднимается плоская широкая поверхность ледника Лиллиехёк и исчезает вдали под обширным снежным покровом.

Справа, между двумя крупными ледниками, грозит самому небу могучая скала Кристиана Микельсена. За ней – на сколько хватает глаз – встают один за другим горные исполины. Дальше всех виднеется белая вершина горы Принца Олафа. А совсем рядом с нами отвесно поднимаются прямо из фьорда скалы, отливающие красным. Повсюду между вершинами – ледники, и снег, и лед, и мощные морены, спускающиеся к фьорду. Это первобытные силы природы в разгаре своей работы: вода и камень, сила тяжести и мороз.

Сегодня утром, в половине пятого, мы бросили якорь в бухте Сигне, близ ледника Лиллиехёк, где «Веслемё» наконец нашла вполне надежную гавань, как бы там ни завывал над нами и ни бушевал в такелаже ветер.

На южном берегу бухты находится высокий скалистый мыс Нильса, где кайры поднимают свой обычный шум и гам. Скалистая стена покрыта красными, словно кровяными, пятнами. Быть может, это красный песчаник. Но склон с крутым, покрытым щебнем спуском к самой воде – большей частью желто-зеленого цвета; это мох, пышно растущий здесь на птичьем удобрении.

Снег на подошве льда у берега весь в красных пятнах от красной снежной водоросли, а вода под ним густого сине-зеленого цвета. Неожиданно богатая красками картина в этой холодной раме.

Наверху, вокруг горных вершин, и выше в поднебесье тянутся стаи гагарок – на такой высоте, что едва различишь их простым глазом.

По-прежнему держится тот же северный ветер, такой холодный, пронзительный и упорный, что молодцы наши, бывшие сегодня утром на берегу совсем неподалеку, чтобы набрать воды из ручья, гребли два часа, буксируя к яхте лодку с запасом воды. Делается это таким образом: берут с собой пустую лодку на буксирном канате, гребут к ручью, наливают там лодку водой и тащат ее на буксире обратно, уже полную и тяжеленную от пресной воды. Один раз они совсем было уж подошли к борту «Веслемё», но только собрались протянуть руки, чтобы пришвартоваться, как их снова отнесло прочь.

Во время прогулки, предпринятой нами по долине к западу, нам открылся вид на западное побережье и на море, которое с силой билось о берег. А здесь, у наших ног, тянулась обширная прибрежная равнина, над которой круто обрывались скалы с ледниками (рис.). На этой равнине было много маленьких озер.

Найденные нами старые оленьи рога свидетельствовали о том, что здесь некогда водились и олени. Теперь кругом не было других живых существ, кроме стаек пуночек, нескольких куликов да сотен чаек, простых и трехпалых, около воды.

На бугре поблизости, именуемом мысом Хуннара, поставлена медная доска, гласящая, что это место принадлежит английской «Компании Исследования Севера; 1905». Однако всем отлично известно, что в 1905 году никто не приезжал сюда от этой компании. Значит, щит установлен здесь не так давно.

Но совсем рядом стоит другая доска, на которой значится, что место это является «собственностью графа Цеппелина; 1912».

Эта доска по крайней мере не врет, не прибавляет себе годов и все-таки, по всей вероятности, старше английской. Германская доска пробита ружейной пулей. Очевидно, она служила мишенью для упражнявшихся в стрельбе.

Такие вывески, оставляемые туристами и более или менее случайными посетителями, попадаются здесь очень часто. Значение их мне кажется весьма сомнительным. Они не являются показателями какой-либо работы, выполненной в данном месте – кроме самого сооружения вывески, – да и не дают никаких прав владения. Эти мимолетные туристы, быть может, едва ступили ногой на этот берег, а до них здесь перебывали сотни людей, которые, занимаясь тут охотой и ловом, связали себя с этой страной своей деятельностью.

Мне кажется просто смешным, что люди, никогда раньше не бывавшие на Шпицбергене, воображают, будто достаточно – когда им вдруг взбредет в голову стать владельцами крупных земельных участков на Севере – взять с собой лодку, нагруженную досками с надписями и вдобавок с фальшивыми датами, да приколотить эти доски к столбам, установленным на берегу, чтобы получить права и преимущества перед другими людьми, которые здесь жили и трудились, быть может, уже тогда, когда этих захватчиков еще и на свете не было.

Известны даже примеры, когда люди посылали в министерство иностранных дел в Лондоне карты Шпицбергена, на которых отмечали как свою собственность большие участки страны, где их ноги никогда не бывало. Эти люди неоднократно делали попытки присвоить себе целые острова и обширные пространства восточного побережья, даже невиданные ими никогда. Чистая комедия! То обстоятельство, что большинство участков, которыми эти люди желали завладеть, ровно никакой ценности не представляли, нисколько не оправдывает подобных поступков.

Какова, например, ценность вышеупомянутого бугра, для меня остается загадкой, и тем не менее на него уже имеются две «заявки», как это, кажется, называется на языке юристов.

Ведь едва ли это место может считаться удобной гаванью, например, для экспорта льда. Да и в таком случае этим людям следовало бы сначала укрепить за собой владение большим ледником. А тогда права собственности чрезвычайно осложнились бы – ведь лед движется и, следовательно, должен рассматриваться как «движимость». Впрочем, столь интересный юридический вопрос я охотно и безвозмездно предоставляю хитроумию юристов.

Скорее всего, эти люди, пожалуй, имели в виду застройку участков, только позабыли указать размеры последних. Но простора для строительства на Шпицбергене так много, что спорить между собой немцам и англичанам из-за места под солнцем Шпицбергена было бы совсем уж бессмысленно. Тем более что как ни спорь, а солнце здесь не очень-то греет.

Сегодня, конечно, опять был снегопад. Днем, однако, погода немного прояснилась.

Сейчас ровно полночь, солнце стоит над горным гребнем на севере холодным желтым диском. Вода замерзает в ведрах, как только постоит немного на палубе.

И это называется летом!

На берегу у самой гавани находится самая высокая из гор этой части фьорда, гора Королевы Мод, достигающая, по измерениям Исаксена, 868 метров над уровнем моря. Склоны ее вблизи вершины изрыты с двух сторон карами, но снегу в последних очень мало. По-видимому, снежные массы постепенно сползали вниз, чтобы образовать ледник на более пологой части горы. И действительно, тонкий ледниковый покров спускается там по ровной поверхности горы к самому морю, не вырыв на своем пути, насколько можно судить, ни долин, ни ложбин. В самой глубине своей фьорд замыкается голубой, покрытой трещинами стеной большого ледника Лиллиехёк. Это один из самых больших ледников Шпицбергена. Его ровная белая поверхность поднимается в глубь страны, насколько хватает глаз. По обе его стороны там и сям торчат из ледяного покрова скалистые макушки: самая дальняя на северо-востоке и самая высокая из них – «Монах», 1222 метра над уровнем моря.

На противоположном берегу фьорда вздымается отвесная темная скалистая стена полуострова Короля Хакона. С этой стороны она не имеет ледяного покрова. На восточной же стороне видны четыре маленьких ледника, которые еще не успели выпахать себе глубокие котловины, очевидно, по той причине, что прошло сравнительно немного времени с тех пор, как крутые склоны этого полуострова были сглажены двумя большими ледниками, которые некогда заполняли рукава Кросс-фьорда по обе стороны полуострова.

29 июля. Утром мы подняли якорь и прошли до края ледника Лиллиехёк, где я взял пробы воды и измерил температуры на различных глубинах, на расстоянии 100–200 метров от ледяной стены. Мне очень хотелось выяснить, действительно ли таяние ледникового льда в воде фьорда так сильно охлаждает последнюю, как это утверждают многие океанографы.

К моему удивлению, охлаждающее действие оказалось значительно слабее, чем я ожидал. Как температура, так и содержание соли вблизи ледниковой стены, подводная часть которой имела высоту по крайней мере 140 метров, были гораздо выше, чем в середине фьорда. Эти замечательные явления будут рассмотрены ниже, в главе о водах фьордов.

Впрочем, этот мощный ледник, по-видимому, движется поразительно медленно. Он известен тем, что куски от него отваливаются с сильнейшим грохотом. Но во время нашей стоянки от него отделилось очень немного льда. Да и вообще по фьорду плавали почти одни мелкие глыбы. Быть может, причиной была холодная погода, задерживавшая таяние. Замечательно также, что содержание соли в воде, на поверхности моря здесь, в глубине фьорда, превышает 34 ‰, то есть значительно выше, нежели мористее, в устье фьорда. Это доказывает, что ледник не особенно обильно снабжает фьорд пресной водой.

Затем мы снова пошли по направлению к устью и приблизительно на середине фьорда, к югу от полуострова Короля Хакона, где встречаются оба рукава – Лиллиехёк-фьорд и Мёллер-фьорд, сделали новую глубоководную станцию (№ 14). Глубина в этом месте составляла 314 метров (карта). Немного поближе к устью глубина еще больше – 378 метров, самая большая из всех, до сих пор измеренных нами. В самом устье фьорда глубины опять меньше.

В ледниковый период, когда фьорд был заполнен большим ледником, в этой части было выпахано корытообразное углубление; здесь движение льда достигало наибольшей скорости вследствие слияния обоих ледников из Лиллиехёк-фьорда и Мёллер-фьорда, к которым присоединились еще боковые ледники с востока.

Следует принять во внимание, что, подобно тому, как способность водного потока переносить материал пропорциональна шестой степени скорости потока[97], так и способность ледника переносить материал со своего ложа должна быть пропорциональна некоторой высокой степени скорости ледника.

Последнее, очевидно, и является существенной причиной замечательной способности ледников выпахивать узкие глубокие долины и фьорды с глубокими корытообразными руслами и высокими порогами в устьях всюду, где подстилающие скалы образованы гранитами или другими твердыми породами, как, например, в Норвегии и в Гренландии; в подобных долинах ледники достигают большей скорости, чем ледяной покров по бокам.

Там, где порода, составляющая ложе ледника, более рыхлая или менее сопротивляется морозной эрозии, как, например, базальт в Исландии, песчаник в Финнмарке или осадочные горные породы здесь, на Шпицбергене, фьорды бывают шире и мельче, ибо ледники не ограничивались такими узкими ложбинами, но могли более свободно раздаваться вширь.

Зависит это главным образом от того, что морозное выветривание, действуя на эти породы сильнее, быстро выносит измельченный материал у краев ледника, чем постоянно расширяет долины. Фьорды приобретают поэтому другую форму. Там же, где, напротив, породы тверже, как, например, в Вийде-фьорде, образовались узкие и длинные фьорды.

В бухте Эбельтофт, на западном берегу Кросс-фьорда, находилась германская метеорологическая станция[98]. На ней взвился флаг, когда мы проходили мимо; в ответ мы салютовали нашим флагом. Но погода наступила такая хорошая, что надо было ею воспользоваться для рейса в открытое море, и некогда было съезжать на берег, чтобы посетить станцию и приветствовать ее обитателей!

По выходе из устья Кросс-фьорда, к югу от мыса Митра, мы прошли мимо айсберга, сидевшего на грунте. Это был самый крупный айсберг из всех виденных нами здесь. Я на глаз определил его высоту над водой в 12–15 метров. На станции, сделанной нами несколько дальше, глубина составляла 151 метр, а когда нас отнесло немного – 135 метров; немного глубже в фьорде мы нашли уже 168 метров – значит, дно здесь неровное.

Затем мы взяли курс на запад, в открытое море, чтобы наконец произвести гидрологический разрез до кромки «западных льдов».

Чудесная солнечная погода, гладкое море сверкает. Как мало надо солнца, чтобы чувствовать радость жизни! На борту снова самое летнее настроение; я на руле; забыты все испытания, непогода и неприятности; наконец-то нам удастся что-то сделать!

30 июля. На расстоянии 22 морских миль[99] от берега мы нашли 110 метров глубины, а в 28 морских милях[100] глубина равнялась 210 метрам. Потом, когда нас несколько отнесло течением, глубина уменьшилась до 185 метров. Итак, мы имеем дело с широкой и хорошо развитой береговой отмелью, с так называемой континентальной ступенью, или шельфом, простирающимся от Шпицбергена к западу, где дно круто обрывается к большим глубинам.

Этот шельф похож на материковую отмель, идущую вдоль норвежского побережья, а также у берегов Европы дальше к югу и указывающую на уровень моря в давно ушедшие времена.

Ледник Лиллиехёк

Стоящий на мели айсберг у мыса Митра

На следующей океанографической станции (№ 16) мы нашли те же три водных слоя, что и раньше. Но холодный промежуточный слой здесь, в открытом море, оказался очень тонким.

Тем временем с северо-востока поднялся сильный ветер, и по морю пошли короткие высокие волны.

На расстоянии 46 морских миль[101] от берега, в том же самом направлении к западу, мы снова бросили лот и нашли 1210 метров.

Наконец-то мы вышли за край береговой отмели и очутились над быстро увеличивающимися глубинами (карта), там, где теплое Атлантическое течение, прижимаясь к краю отмели, идет на север.

Мы сделали еще станцию (№ 17), на которой измеряли температуры и брали пробы воды, только начиная с большой глубины – 300 метров – и дальше до дна.

На глубине 300 метров температура равнялась 1,7 ℃ при солености 34,95 ‰, а на глубине 500 метров – 1,0 ℃ при солености только 34,91 ‰. Эти температуры и солености были значительно ниже, чем полученные в том же районе и на тех же глубинах экспедицией Исаксена в июле и августе 1910 года.

Все указывало на то, что в нынешнем году течение холоднее и носит менее атлантический характер, чем два года назад. Это подтвердилось и многими последующими наблюдениями.

Вероятно, холодное и бурное лето, стоявшее здесь в нынешнем году, было причиной этого. Дело, по-видимому, не столько в том, что колебания количества тепла, переносимого течением, непосредственно вызывают колебания тепла в атмосфере этой части полярной области, сколько в том, что они вызывают изменения в распределении атмосферного давления.

Вследствие ослабления Атлантического и Шпицбергенского течения, связанного, вероятно, с более широким распространением вод Полярного течения, а вместе с тем и большим распространением льда, уменьшается прогревание воздуха над открытым морем и уменьшается площадь, над которой происходит нагрев. А это, в свою очередь, означает меньшее развитие атмосферного минимума над этим морем, который стал северным продолжением исландского минимума.

Северная окраина упомянутого минимума оказывается, следовательно, отодвинутой к югу, а это означает усиление восточной и северной тяги воздуха над Шпицбергеном, что вызывает более низкие температуры воздуха и увеличение количества дрейфующего льда в море.

Пока мы занимались глубоководными наблюдениями, этот самый северо-восточный ветер превратился в шторм. Волнение усилилось, и «Веслемё» начало трепать, что сильно отражалось на приборах, когда мы выбирали их из воды.

Удивительно, однако, – стоит нам только высунуть нос в открытое море, как начинается скверная погода.

Продолжать в такой шторм делать станции в открытом море и при больших глубинах было, в сущности, рискованно. Мы могли потерять все наши приборы. Уже при выбирании линя с глубины 1100 метров шпиль останавливался всякий раз, когда «Веслемё» подкидывало волной. Тем не менее мы решили попытаться.

Тут случается самое худшее из того, что могло приключиться. В то время как судно стремглав летит носом в водную бездну, содрогаясь всем такелажем, слышится треск. Это лопнул толстый стальной фока-штаг; теперь передние мачты держатся лишь тонким кливер-штагом до топ-стеньги. Счастье еще, что весь такелаж не очутился сразу за бортом.

Выбора не оставалось. Как можно скорее на ближайшую якорную стоянку, чтобы поправить штаг. К вечеру мы достигли залива Бломстранда у северного берега Конгс-фьорда. Это окаймленный низкими песчаными дюнами залив с мысом, сложенным коренной породой, внутри бухты.

В глубине бухты в море спускается большой ледник, весь разбитый трещинами. Огромные глыбы льда то и дело откалываются и падают в воду, поднимая иногда большие волны, перекатывающиеся через дюны.

Глыбы глетчерного льда во множестве дрейфуют с приливом и отливом взад и вперед по бухте.

Вечером мы совершили прогулку по берегу, и, когда подошли к морене под ледником, Коре воскликнул:

– Ай-ай! Смотри!

Почти у самых моих ног сидела снежная куропатка с восемью птенцами. Ручные, словно курица с цыплятами, они расхаживали перед нами, а я следовал за ними по пятам, чтобы сделать с них снимки. Мать даже не собиралась обратиться в бегство.

Можно подумать, что здесь у них нет никаких врагов. Однако им приходится считаться с песцом. Мы нашли одного мертвого песца в роскошной белой зимней шубке. Очевидно, он зимой отравился ядом в капкане и уполз так далеко, что его не нашли.

Но хищник человеческой породы во всяком случае незнаком снежной куропатке, так как промышленники не занимаются такой пустяковой дичью.

Мы долго ходили за маленькой стаей. Птенчики слабо попискивали, а мамаша тихонько сзывала их. Но они не желали уходить от нас, так что в конце концов нам пришлось уйти от них.

Мыс сложен из известняков с любопытной поверхностью, сплошь усеянной круглыми, как чашечки, ямками, от 1 до 2 метров в диаметре. Я уже говорил о них раньше, в связи с круглыми углублениями в каменистом грунте на Земле Принца Карла. Как уже упоминалось, я предполагаю, что эти углубления отчасти также результат морозного выветривания, главным же образом – растворения извести водой. На острове Бломстранда, по направлению от ледника внутрь страны, известняк этот образует залежи красивого пестрого мрамора. Один англичанин, Э. Мэнсфилд[102], в течение нескольких лет пытался ломать этот мрамор для вывоза и даже основал акционерную компанию «для добывания ценных минералов на Шпицбергене» – как было объявлено. Это и была та компания, которая присвоила себе гордый титул The Northern Exploration С°.

Во всяком случае, повторяю, мрамор в небольших кусках очень красив. Но то-то и беда, что здесь попадаются только мелкие, так как скала вся растрескалась, и, как глубоко ни бурили до сих пор, наталкивались только на мелкие осколки, между тем вся красота как раз в трещинах, выполненных известняками различных оттенков.

Да если бы даже удалось наломать достаточно крупных глыб, мрамор этот все же не настолько ценен, чтобы окупились значительные расходы, связанные с устройством здесь каменоломен, а также с долгой и трудной транспортировкой.

Нам известны прекрасные мраморные каменоломни, расположенные в гораздо более доступных южных широтах, которые все же оказались невыгодными для эксплуатации.

Находясь на берегу, мы увидели вдали пароход, который шел со стороны открытого моря. Он с большой скоростью приближался к нам. Это был большой черный пассажирский пароход для туристов; он вошел в Конгс-фьорд и остановился на противоположной стороне, около угольной пристани. По всей вероятности, он принадлежал к числу тех больших гамбургских судов, которые возят туристов в Исландию, а на обратном пути заходят на Шпицберген.

Ночью меня разбудили возня и шум. «Веслемё» содрогалась всем корпусом, о который что-то стукалось и терлось. Я поспешно вышел на палубу – вся бухта была заполнена обломками глетчерного льда. Большая глыба плавала вокруг нас и ласково «терлась» о наши борта.

Пришлось разбудить команду и поставить вахту наблюдать за тем, чтобы лед не подходил слишком близко к винту. Наступающий прилив как раз нес его из бухты прямо на нас.